Портиджи

— Знаю, мать, — угрюмо ответил он. — Ради той половины, что от Джейни, я и принимаю другую.

— Но… но, Зелотес, разве он не кажется тебе хорошим мальчиком?

В глазах капитана Лоута вновь мелькнула лукавая искорка.

— По-моему, он сам считает себя хорошим мальчиком, мать, — сказал он. — Ну ладно, ладно, пойдём спать.

Глава 2

История событий, приведших к тому, что в этот декабрьский вечер в родовом доме Сноу появился внук-полукровка, была в Саут-Харниссе давно известна. Началась она ещё в 1892 году.

Осенью того года капитан Зелотес Сноу находился в Саванне. Он командовал каботажной шхуной «Оливия С.», которая как раз выгружала сборный груз, готовясь принять рис и хлопок для отправки в Филадельфию. Вместе с капитаном в Саванне была его единственная дочь, Джейн Оливия, — ей едва исполнилось восемнадцать; хорошенькая, обаятельная, романтически настроенная девушка, по уши влюблённая в красивого баритона, певшего тогда в оперной труппе, выступавшей по общедоступным ценам. Именно из-за этого красивого баритона, испанца по имени Мигель Карлос Сперанца, Джейн Сноу и оказалась на отцовском судне. Капитан Лоут не имел обыкновения брать своих женщин в плавание.

— От юбок на палубе слишком тесно, — таково было его мнение.

Однако Джейн он взял с собой не только в это плавание, но и в предыдущее, в Рио. Капитан Лоут полагал, а его жена надеялась, что череда морских ветров выдует из головы девушки воспоминания о сеньоре Сперанце — «выветрит чеснок из башки», как не слишком изящно выражался капитан. Шестнадцатый и семнадцатый годы своей жизни Джейн провела в школе для девочек неподалёку от Бостона. Оперная труппа, в которой состоял Сперанца, выступала в одном из небольших театров. Несколько воспитанниц посетили ряд дневных спектаклей — разумеется, под надлежащим присмотром сопровождающих дам и преподавательниц. На этих спектаклях Джейн впервые увидела своего героя, великолепного в колете и трико, а в музыке и романтических переживаниях — великолепного вдвойне. Она и её подруги смотрели, слушали и поклонялись издали, как это свойственно юным девицам в подобных обстоятельствах. В таком поклонении нет особой опасности, пока поклонница находится на безопасном расстоянии от кумира. Но в случае с Джейн судьба убрала эту предохранительную преграду. Жена одного из друзей её отца была любительницей музыки. Сам друг, бостонский торговец по фамилии Коул, уже много лет имел деловые отношения с капитаном Зелотесом. У себя дома миссис Коул устраивала то, что ей нравилось называть «музыкальными чаепитиями». Джейн, очень полюбившуюся супругам Коул, часто приглашали на эти собрания, а поскольку Коулы принадлежали «к самым достойным людям нашего круга», школьное начальство разрешало ей принимать приглашения.

На одном из таких чаепитий самой яркой звездой оказался сеньор Мигель Карлос Сперанца. Сеньор, которому шёл двадцать девятый год, красивый, талантливый и колоритный, сиял во всём блеске. Не одно женское сердце, куда более опытное, чем сердце Джейн Сноу, затрепетало под его лучами. Джейн познакомилась с ним, они пожали друг другу руки, поговорили. На последующих чаепитиях встречи повторились: Сперанцу, со своей стороны, сильно привлекала простая, естественная школьница с Кейп-Кода. Дело было не только в красоте — хотя красотой она обладала, и притом необычной, — но и в чём-то другом, в обаянии личности, которое действовало на всех, кто с ней встречался. У красивого испанца было немало любовных увлечений, более или менее поверхностных, но здесь он столкнулся с чем-то иным, прежде ему незнакомым. Сначала он пустил в ход своё обаяние лениво и небрежно. К его удивлению, действие оказалось вовсе не сокрушительным. Если Джейн и была очарована, то ещё не покорена. Она оставалась милой, простой, прямодушной и прелестно недосягаемой.

Сперанца сперва недоумевал, потом почувствовал себя задетым, а затем и сам безумно увлёкся. Он писал пылкие письма, умолял о свиданиях, не пропускал ни одного чаепития миссис Коул. Наконец он добился от Джейн признания в любви и обещания выйти за него замуж. И на той же самой неделе мисс Дональдсон, начальница школы, обнаружила и прочла пачку писем сеньора к своей воспитаннице.

Капитан Зелотес как раз вернулся из плавания и находился дома. Вызванный из Саут-Харнисса, он приехал в Бостон и выслушал рассказ взволнованной мисс Дональдсон. Джейн была его радостью, его гордостью; её будущее составляло главную надежду и мечту его жизни. Когда-нибудь она выйдет замуж — хотя об этом ещё неопределённо долгие годы нечего и думать, — и, разумеется, её мужем станет… ну, возможно, не президент Соединённых Штатов, но, скажем, адмирал, или миллионер, или владелец целого флота пароходов, или кто-нибудь в таком роде. Мысль о том, что она может хотя бы задуматься о замужестве с комедиантом, казалась невероятной. Сам капитан никогда не бывал в опере и, более того, никогда не собирался туда идти. Насколько ему объяснили, там «целая шайка лицедеев и лицедеек часа два орёт и визжит под музыку». Его жена Оливия однажды побывала на оперном спектакле и утверждала, что больше всего это напоминало кошачью драку. Никто, кроме иностранцев, операми не занимался. А ко всем иностранцам вообще, и особенно к выходцам из латинских стран, капитан Зелотес Сноу питал ненависть, граничившую с фанатизмом.

И вот теперь его дочь, его собственная Джейни, получала страстные любовные письма от иноземного комедианта, испанца, «портиджи», «макаронника»! Когда капитана наконец убедили, что всё это правда и письма действительно адресованы Джейн, — а на это потребовалось некоторое время, — он прежде всего потребовал показать ему этого «портиджи». Мисс Дональдсон, разумеется, не могла немедленно предъявить виновника, но направила разгневанного посетителя в театр, где в то время выступала оперная труппа. Капитан Зелотес отправился туда. Сперанцы он не застал, зато вытряс из перепуганного служителя сведения о гостинице, в которой остановился певец. После этого капитан пошёл в гостиницу. Было одиннадцать часов утра; сеньор Сперанца находился в постели, и тревожить его было нельзя. Нельзя, значит? Да всеми великими и вечными… и так далее, и тому подобное, — сейчас его потревожат, и немедленно! А если кто-нибудь из гостиничной прислуги за это не возьмётся, капитан обойдётся без них. И гостиничное начальство предпочло вызвать своего постояльца, а не полицию. Так состоялась первая — и единственная — встреча отца и возлюбленного Джейн Сноу.

Встреча была недолгой, но оживлённой. Капитан Зелотес начал с того, что сам считал дипломатией. Перед отъездом из дому он заверил жену, а потом и встревоженную мисс Дональдсон, что никаких неприятностей не будет: всё уладится гладко и просто, «как с горки съехать; этот малый спорить не станет, вот увидите». Сделав такое предсказание, капитан счёл своим долгом позаботиться о его исполнении. Поэтому он принялся снисходительно объяснять: конечно, ему в некотором роде жаль молодого человека; молодость есть молодость, и, надо полагать, всё это вполне естественно, ну и так далее, сами понимаете. Но, разумеется, мистер Сперанца должен сознавать, что продолжаться это больше не может. Джейн — его дочь, семья у неё порядочная, а при таких обстоятельствах и мать её, и он сам, естественно, весьма разборчивы в том, с кем она водит знакомство, не говоря уже о замужестве, о котором ещё по меньшей мере десять лет нечего и помышлять. Разумеется, ему не хотелось бы… э… переходить на личности или что-нибудь в этом роде, и он, конечно, вовсе не собирается утверждать, будто мистер Сперанца недостаточно порядочный человек для… ну, для… для… Видите ли, не все ведь так разборчивы, как они с миссис Сноу. Однако…

Тут сеньор Сперанца его перебил. Он вежливо осведомился, не пытается ли говорящий внушить ему, Мигелю Карлосу Сперанце, будто тот не обладает достаточным положением, достоинствами, весом в обществе — как это у них называется? — чтобы считаться претендентом на руку дочери этого человека. Понимает ли мистер Сноу, с кем разговаривает?

Вскоре после этого встреча завершилась. Прощальное замечание капитана носило характер ультиматума. Сводилось оно к следующему: если Сперанца или любой другой проклятый проходимец вроде него осмелится хотя бы посмотреть в сторону Джейн Оливии Сноу, его дочери, капитан лично позаботится, чтобы ответом на этот взгляд стал заряд картечи. Побелевший Сперанца, бешено жестикулируя, приказал изумлённому коридорному выставить эту «ба! свинью-идиота!» в коридор и немедленно проветрить комнату.

Удовлетворительно, как ему представлялось, разобравшись с наглым поклонником, капитан Зелотес вернулся в школу, чтобы приступить к задаче, которую считал сравнительно лёгкой: образумить дочь. Джейн всегда была послушной девочкой и нежно любила родителей. Конечно, поначалу она немного огорчится, но скоро всё забудет. Мысль о том, что она может напрочь отказаться забывать, что у неё есть собственная воля и решимость, ничуть не уступающая отцовской, от которого она их и унаследовала, капитану даже не приходила в голову.

Однако прозрение последовало быстро и было полным. Джейн не бушевала и не впадала в истерику, даже не плакала при нём. Но спокойно, упрямо выставив свой маленький квадратный подбородок, сообщила капитану Зелотесу, что любит Сперанцу, намерена выйти за него замуж и рано или поздно выйдет. Капитан бушевал, приказывал, убеждал, умолял. Да что с ней такое? Что на неё нашло? Неужели она больше не любит отца и мать, раз вздумала так себя вести? Нет, отвечала она, их она любит по-прежнему, но своего возлюбленного любит больше всего на свете, и никто — даже родители — не разлучит их.

В конце концов капитан Зелотес отступился. То есть перестал взывать к рассудку и упрашивать. Но от намерения настоять на своём он не отказался: будучи Зелотесом Сноу, на это он, разумеется, был не способен. Вместо того он увёз дочь домой, в Саут-Харнисс, где Оливия, плачущая и убитая горем, присоединила свои уговоры к его. Впрочем, убедившись в непреклонности Джейн, миссис Сноу, пожалуй, и сдалась бы. Только не её муж. Ему пришла в голову блестящая мысль. Предстояло плавание в Рио-де-Жанейро; он возьмёт с собой жену и дочь. Под их неусыпным надзором и вдали от влияния «этого портиджи» Джейн будет вне опасности и, возможно, всё забудет.

Джейн не возражала. Она съездила в Рио и вернулась. Всегда спокойная, внешне приветливая и тихая, она никогда не заговаривала о возлюбленном, если только её не спрашивали; но ни разу не отступила от своего решения не отказываться от него. Месяц Сноу провели дома. Затем Зелотес вместе с Джейн отплыл из Бостона в Саванну. Оливия с ними не поехала: море она ненавидела, а к этому времени и она, и муж уже несколько успокоились. Насколько можно было судить по внимательным наблюдениям за дочерью, та не писала Сперанце и не получала от него писем. Если сама она его ещё не забыла, то весьма вероятно, что он забыл её. Эта мысль приводила капитана в ярость, но одновременно и утешала.

Во время плавания в Саванну утешительное чувство всё крепло. Джейн словно повеселела. Послушной она была всегда, но теперь начала казаться почти беззаботной, разговаривала и даже иногда смеялась, как прежде. Капитан Зелотес мысленно похлопывал себя по спине. Хороший он придумал план.

А в Саванне однажды днём Джейн сумела ускользнуть от отцовского надзора, покинула шхуну и бесследно исчезла. В тот же вечер пришло письмо. Оказалось, всё это время она и Мигель Карлос Сперанца переписывались; как именно и при чьём содействии — так и осталось нераскрытой тайной. По предварительной договорённости он приехал в Саванну; они встретились, обвенчались и уехали вместе.

«Я люблю тебя, папа, — писала Джейн. — Я так сильно, так очень, очень сильно люблю тебя и маму. Пожалуйста, поверь мне! Но я люблю и его. И не могла от него отказаться. Ты поймёшь почему, когда узнаешь его, по-настоящему узнаешь. Если бы не тревога за вас, я была бы так счастлива! Знаю, сейчас ты не можешь меня простить, но когда-нибудь, я уверена, простишь нас обоих».

Читая это письмо, капитан Зелотес был бесконечно далёк от прощения. Старший помощник, находившийся рядом, когда капитан вскрыл конверт и прочёл послание, по-настоящему испугался, увидев выражение его лица.

— Побелел он, — рассказывал помощник. — Не побледнел, а именно побелел, как мертвец, или… или как у камбалы брюхо, что ли. «Господи помилуй, капитан, — говорю я, — что случилось?» Он не ответил, стоит и смотрит в письмо. Потом поднял голову, не на меня посмотрел, а словно кто-то другой по ту сторону каютного стола стоял. «Простить его! — говорит, медленно так, вполголоса. — Я его чёрную душу и в аду не прощу». Даю вам слово, как я это услышал, волосы под фуражкой дыбом встали. Если когда и было у человека убийство в голосе и во взгляде, так это у капитана Лоута в тот вечер. Я опять спросил, что случилось, — он и во второй раз не ответил. Через несколько минут ушёл к себе в каюту и закрыл дверь. До следующего утра я его больше не видел.

Капитан Зелотес не пытался преследовать беглецов. Он лишь позаботился удостовериться, что брак заключён законно, — и всё. Оставив шхуну в Саванне на попечение помощника, он отправился на север, к жене в Саут-Харнисс. Неделю пробыл с ней дома, затем вернулся на «Оливию С.» и вновь принял командование, исполняя обязанности так, словно ничего не произошло. Но случившееся изменило всю его жизнь. Он стал молчаливее, чуть менее снисходителен, немного жёстче и расчётливее. Прежде деловой успех и накопление денег занимали его главным образом ради планов на будущее дочери. Теперь он работал ещё усерднее, потому что работа помогала забыться. Он стал единственным владельцем «Оливии С.», затем приобрёл другие шхуны. О нём заговорили как о человеке, которому суждено разбогатеть.

После замужества Джейн прожила лишь несколько лет. Она умерла при рождении второго ребёнка, который умер вместе с ней. Первый, мальчик, родился через год после побега. Сообщая эту новость, она написала матери, и Оливия ответила. Она просила мужа позволить пригласить Джейн с младенцем погостить в старом доме. Поначалу Зелотес наотрез отказал: сама постелила себе постель — пусть на ней и лежит. Но ещё через год он смягчился настолько, что неохотно согласился на приезд Джейн с ребёнком, при условии, что её проклятый муж с ними не явится.

— Если этот подлый портиджи ступит на мою землю, я его убью, да поможет мне бог! — заявил капитан.

На его языке все иностранцы были «портиджи».

Но Джейн была такой же гордой и упрямой, как он. Туда, где не желали видеть её мужа, она не поедет. А немного позднее она отправилась в самое дальнее из всех путешествий. Сперанца не известил её родителей иначе как прислав газетную вырезку с сообщением о смерти и похоронах; вырезка пришла через неделю после погребения. Весть подкосила Оливию, и целый месяц она проболела. Капитан Зелотес перенёс её так же, как прежний тяжёлый удар, — внешне спокойно и молчаливо. Однако год спустя вдруг объявил, что решил оставить море и своё процветающее, всё разраставшееся судоходное дело, чтобы провести остаток дней на Кейп-Коде.

Оливия, разумеется, обрадовалась. Богатство — то есть всё, что превышало достаток, необходимый для удобной жизни, — её не прельщало. Старый дом, в котором жили три поколения Сноу, покрасили, отремонтировали и отчасти осовременили. Ещё год капитан Зелотес «бездельничал», как он выражался, хотя другие едва ли назвали бы бездельем его деятельность в доме и вокруг него. По окончании этого года он удивил всех, купив у наследников покойного Эбена Реймонда его торговое предприятие: скобяную лавку и лесной склад в Саут-Харниссе, включая контору, магазин и складские дворы возле железнодорожной станции.

— Надо чем-то заниматься, а то ракушками обрасту, — заявил капитан Лоут. — Тут и без меня хватает старых посудин, гниющих на якорной стоянке. В лесоматериалах я ничего не понимаю, а в скобяном товаре и того меньше, но, думаю, научусь.

Чтобы облегчить учение, он оставил на службе бухгалтера Лейбана Килера, занимавшего эту должность при прежнем хозяине.

Годы скользили мимо — целых двенадцать лет, — так же плавно и неторопливо, как всегда текли годы в Саут-Харниссе. Капитану Зелотесу перевалило за шестьдесят, но сил в нём было не меньше, чем в сорок; он оставался столь же упрямым, любил применять приёмы командования с капитанского мостика на суше, особенно на городских собраниях, и потому очень часто попадал в передряги. Он входил в совет городских старшин и имел обыкновение называть людей, чьи мнения расходились с его собственными, «узколобыми». Те в ответ обвиняли его в ослином упрямстве. Известная доля истины была у обеих сторон. Ненависть капитана к иностранцам ничуть не ослабела.

И вот в декабре 1910 года на него, словно гром среди ясного неба, свалилось наследство — внук. От сеньора Мигеля Карлоса Сперанцы супруги Сноу не получали никаких прямых известий — ничего, кроме уже упомянутой газетной вырезки. Оливия никогда его не видела; её муж видел только однажды, во время памятного разговора в гостиничном номере. Они никогда о нём не говорили, даже не упоминали его в беседах друг с другом. Иногда в бостонских газетах, среди музыкальных заметок или театральной хроники, появлялись его изображения в сценических костюмах. Но в последнее время это случалось всё реже. О его сыне, ребёнке собственной дочери, они не знали ничего: тот мог быть жив, а мог и умереть. Порой Оливия ловила себя на мыслях о нём, гадая, жив ли он и похож ли на Джейн. Но она отгоняла эти мысли: возвращаться к былым надеждам и их горькому крушению было невыносимо. Иногда капитан Лоут, сидя за столом в конторе фирмы «З. Сноу и К°. Лесоматериалы и строительные скобяные изделия», замечал, что мечтает о своей обожаемой дочери и думает, каким иным могло стать его будущее, выйди она замуж за «белого человека» — такого, какого он ей прочил. Сейчас подрастали бы внуки, славные мальчики и девочки, приезжали бы в старый дом в Саут-Харниссе.

— Ах, гм! Ну что ж!.. Лейб, давно у нас этот счёт Эбнера Паркера висит? Какого чёрта он не платит? Он, должно быть, думает, что мы тут подарки на церковной рождественской ёлке раздаём.

Сперва пришло письмо адвоката. Написанное в Нью-Йорке и адресованное «капитану Лотусу Сноу», оно с первых строк предполагало, что получателю отлично известно всё то, о чём он не имел ни малейшего понятия. Сперанца умер — это было ясно, — и из письма следовало, что он получил смертельные повреждения в автомобильной катастрофе, «о подробностях которой вы, разумеется, читали в газетах». Ни капитан Лоут, ни его жена ничего подобного в газетах не читали. Капитан в последнее время был очень занят и почти не заглядывал никуда, кроме политических новостей, а миссис Сноу никогда не читала об убийствах и несчастных случаях — во всяком случае, их подробностей. Она подняла испуганное лицо от письма, которое муж поспешил принести ей из конторы.

— Ах, Зелотес! — воскликнула она. — Он умер!

Капитан кивнул.

— Похоже на то, — сказал он. — Эта часть достаточно ясна, но читай дальше. За остальное я никак ухватиться не могу. Посмотрим, что ты в нём разберёшь, Оливия.

Далее сообщалось, что автор письма, будучи деловым советником мистера Сперанцы, «то есть имея на это звание не меньше, если не больше прав, чем кто-либо другой», был вызван после катастрофы, побеседовал с пострадавшим и узнал его последние пожелания.

«О своём сыне он говорил вполне связно, — продолжал автор, — и именно в связи с этим сыном я прошу вас о встрече. Мне следовало написать раньше, но я был занят вопросами, касающимися наследства мистера Сперанцы и его личных долгов. Последние, по-видимому, весьма значительны…»

— Ещё бы! — многозначительно заметил капитан Зелотес, прервав чтение жены и ткнув в эту фразу толстым указательным пальцем.

— «…А имущественные дела чрезвычайно запутанны, — продолжала читать вслух Оливия. — Полагаю, мне следует как можно скорее повидаться с вами по поводу мальчика. Не знаю, известно ли вам, что он учится в школе в ——, штат Нью-Йорк. Склонен думать, что оставшееся имущество едва ли позволит оплачивать его дальнейшее пребывание там. Не могли бы вы найти возможность немедленно приехать в Нью-Йорк и встретиться со мной? Если нет, то в пятницу на следующей неделе я буду в Бостоне; не могли бы вы встретиться со мной там? Самому приехать к вам сейчас почти невозможно, и вы, разумеется, поймёте, что я действую в качестве своего рода временного душеприказчика лишь потому, что мистер Сперанца прежде был моим другом, а не потому, что имею какую-либо материальную заинтересованность в урегулировании его дел.

Искренне ваш,

Маркус У. Вейсман».

— Вейсман! Ещё один портиджи! — фыркнул капитан Лоут.

— Но… но что всё это значит? — взмолилась миссис Сноу. — Почему… почему он хочет с тобой встретиться, Зелотес? А мальчик… ведь… ведь это её мальчик. Он, должно быть, говорит о сыне Джейни, Зелотес.

Муж кивнул.

— Её и этого проклятого чужеземца, — пробормотал он. — Надо полагать.

— Ах, не говори так, Зелотес! Не надо! Он умер.

Губы капитана Лоута сжались.

— Умри он двадцать лет назад, всем было бы лучше, — проворчал он.

— Сын Джейни! — медленно повторила Оливия. — Ведь… ведь он теперь уже большой. Почти взрослый.

Муж не отвечал. Засунув руки в карманы, он ходил по комнате.

— И этот человек хочет поговорить с тобой о нём, — сказала Оливия.

Помолчав, она робко добавила:

— Ты поедешь, Зелотес?

— Поеду? Куда?

— В Нью-Йорк? К этому адвокату?

— Я? Ни за что на свете! Какого чёрта мне к нему ехать?

— Ну… он ведь просит, понимаешь. Хочет поговорить с тобой о… о мальчике.

— Гм!

— Это её мальчик, Зелотес.

— Гм! Молодой портиджи!

— Не надо, Зелотес! Пожалуйста!.. Я знаю, ты не можешь простить этого… этого человека. Мы оба не можем его простить, но…

Капитан остановился на ходу.

— Простить его! — повторил он. — Мать, не говори глупостей. Разве он не отнял у меня единственное, ради чего я работал, строил планы, жил? Я…

Она перебила, положив руку ему на рукав:

— Не единственное, дорогой. Ведь у тебя была я.

Выражение его лица изменилось. Он посмотрел на неё сверху вниз и улыбнулся.

— Это верно, старушка, — признал он. — Ты у меня была, и слава за это Всевышнему. Да, ты у меня была… Но… — гнев вернулся, — когда я думаю, как этот проклятый мерзавец украл у нас дочь, а потом забросил её и убил…

— Зелотес! Что ты говоришь! Он её не убивал. Как ты можешь!

— Разумеется, я не хочу сказать, что он её зарезал. Но готов всем, что имею, поручиться: он сделал её несчастной. Послушай, мать, вы ведь с ней изредка переписывались. Хоть в одном письме она сказала, что счастлива?

Ответ миссис Сноу прозвучал несколько уклончиво:

— Несчастной она себя никогда не называла.

Муж фыркнул и снова зашагал взад и вперёд.

Немного погодя Оливия опять заговорила:

— До Нью-Йорка и правда далеко. Может, лучше тебе встретиться с этим адвокатом в Бостоне? Как ты думаешь?

— Ба!

Снова помолчали. Потом она произнесла:

— Зелотес?

— Да? — нетерпеливо отозвался он. — Что ещё?

— Всё-таки это её мальчик, правда? Наш внук, твой и мой. Не думаешь ли ты… не думаешь ли, что поехать — твой долг, Зелотес?

Капитан Лоут топнул ногой.

— Да гром тебя разрази, Оливия, перестань! — приказал он. — За столько лет могла бы уже знать: есть только одна вещь, которую я ненавижу больше, чем исполнять свой долг, — это когда мне о нём проповеди читают. Перестань! Ни слова больше!

Она и не сказала: многому научилась за долгие годы. Следующим к этой теме вернулся он сам. В полдень, придя домой обедать, капитан, когда они вставали из-за стола, спросил:

— Чемодан мой где, на чердаке?

— Да, кажется, там. А что?

Вместо ответа он повернулся к экономке, миссис Эллис.

— Рейчел, — сказал он, — поднимись-ка за чемоданом и принеси в спальню. Поторопись! Поезд в половине третьего, а сейчас уже почти час.

Обе женщины уставились на него. Первой заговорила миссис Эллис:

— Капитан Лоут, — воскликнула она, — вы что же, уезжаете?

Ответ хозяина был отрывист и вполне определён:

— Уеду, если мне вовремя принесут чемодан, чтобы я успел уложиться и сесть в поезд. А будешь стоять тут и задавать вопросы — вероятно, останусь дома.

Экономка торопливо скрылась на чёрной лестнице. Миссис Сноу всё ещё изумлённо смотрела на мужа.

— Зелотес, — пролепетала она, — ты… ты…

— Сегодня вечерним пароходом еду в Нью-Йорк. Я телеграфировал этому… Вейс… Вейс… как его там… этому адвокату-портиджи, что завтра утром буду у него в конторе.

— Но, Зелотес, мы ведь почти совсем об этом не говорили, ты и я. Можно было подождать, пока он приедет в Бостон. Зачем ехать так скоро?

Тяжёлые брови капитана сдвинулись.

— В прошлую пятницу ты ходила к зубному, — сказал он. — Почему не подождала до следующей недели?