Портиджи

— Пойдём, пойдём, — поторопил Иссахар Прайс. — Я тебе ещё и половины не показал… А? Господи, вот уже и Кахунова повозка! Ладно, мне пора. Остальное в другой раз покажу. Бывай… А? Капитан Лоут тебя зовёт, никак?

Откликнувшись на дедов зов, Альберт вошёл в контору. Капитан сидел за старомодным письменным столом с закруглённой сдвижной крышкой, заваленным бумагами.

— Надо мне в банк сходить, Эл, — сказал он. — Там дело с векселем, которым Лейбан должен был заняться, да его нет. Скоро вернусь. Ты побудь здесь, подожди. Можешь пока книги посмотреть, если хочешь. Я их из сейфа вынул, на Лейбовом столе лежат.

Он указал на высокую конторку у окна.

— Стоит взглянуть хотя бы ради того, как аккуратно ведутся. Такие книги любому молодому человеку в пример поставить можно. Вот и полистай.

Он торопливо вышел. Альберт снисходительно улыбнулся и вместо того, чтобы рассматривать книги мистера Килера, подошёл к окну. Девушки теперь не было видно, но она могла вскоре появиться. Во всяком случае, поджидать её было не менее увлекательно, чем любое другое развлечение, какое только можно придумать в этой скучной дыре. Ах, гм! Интересно, как там ребята в школе?

Девушка не появлялась. Оживления на большой дороге было мало. Прошли один-два мужчины, потом стайка детей, явно направлявшихся в школу. Альберт снова зевнул, достал серебряный портсигар и с тоской посмотрел на его содержимое. Любопытно, какие у деда взгляды на курение? Но деда сейчас здесь нет… и, возможно, ещё какое-то время не будет… и…

Он вынул сигарету и с нарочитой небрежностью постучал её концом о портсигар — закурить без предварительного постукивания ему и в голову не пришло бы, — прикурил и выпустил большое, приятное облако дыма. Между затяжками он запел:

«К тебе, прекрасная дама,

Я поднимаю глаза.

Сердце моё, прекрасная дама,

Сердцу твоему взывает:

Приди, приди, прекрасная дама,

В райские сады,

Где сладкий, сладкий…»

— Простите, — произнёс кто-то позади.

Призыв к прекрасной даме оборвался на полуслове. Альберт резко обернулся и увидел в дверях конторы ту самую девушку, которую заметил по другую сторону дороги и нового появления которой поджидал у окна. Он посмотрел на неё, она — на него. Он смутился. Она, по-видимому, нет.

— Простите, — повторила она, — мистер Килер здесь?

Девушка оказалась хорошенькой, так что поспешная оценка, сделанная им при первом взгляде, была верна. Волосы у неё были тёмные, глаза тоже, а морозный воздух придал щекам очень шедший ей румянец. Она была деревенской девушкой, о чём свидетельствовали шляпка и пальто: не то чтобы безвкусные или некрасивые, но простые и по фасону, пожалуй, ближе к тому, что воспитанницы пансиона сестёр Брэдшоу носили прошлой зимой. Все эти подробности Альберт заметил позднее. Сейчас его смущённое внимание особенно привлекало выражение тёмных глаз. В них чувствовалось почти то же тревожащее свойство, которое он заметил в серых глазах деда. Рот выглядел чинно и серьёзно, а глаза — так, словно она над ним смеялась.

Когда над тобой смеётся привлекательная барышня, это неприятно и сбивает с толку. Особенно если смех доносится из провинции, а тот, над кем смеются, — так сказать, — достойный и искушённый столичный мужчина. Альберт призвал на помощь своё достоинство и искушённость, стряхнул пепел с сигареты и высокомерно произнёс:

— Прошу прощения?

— Мистер Килер здесь? — повторила девушка.

— Нет, он ушёл.

— Как вы думаете, скоро вернётся?

Альберт вспомнил недавнее замечание мистера Прайса о том, что отсутствующий бухгалтер положил «основательное начало», и чуть улыбнулся.

— Полагаю, не скоро, — заметил он с тонкой иронией.

— А Исси… то есть мистер Прайс занят?

— Кажется, он где-то во дворе. Хотите, я его позову?

— Да… пожалуйста… сэр.

Это «сэр» было лестно — если сказано искренне. Он взглянул на неё. Рот оставался таким же серьёзным, но насчёт глаз он всё ещё не был уверен. Впрочем, он предпочёл истолковать сомнение в её пользу, подошёл к боковой двери конторы, ведущей во двор, открыл её и крикнул:

— Прайс!.. Эй, Прайс!

Ответа не последовало, хотя сквозь стук связок дранки он слышал голос Иссахара и ещё чей-то.

— Прайс! — крикнул он снова. — Пра-а-айс!

Стук прекратился. Затем в некотором отдалении над штабелем брусков «два на четыре» показалась голова Иссахара. Лицо его было взволнованным, лоб покрывал пот честного труда.

— А? — заорал Исси. — Что случилось? Ты меня, что ли, кличешь?

— Да. Здесь кто-то хочет вас видеть.

— Чего?

— Говорю, здесь кто-то хочет вас видеть.

— Зачем?

— Не знаю.

— Ну так узнай, не можешь, что ли? Я занят.

Неужели позади кто-то засмеялся? Альберт обернулся, но лицо барышни сохраняло прежнее серьёзное, даже скромное выражение.

— Зачем вам его видеть? — спросил он.

— Я хотела кое-что купить.

— Она хочет кое-что купить! — крикнул Альберт.

— Чего?

— Она хочет кое-что КУПИТЬ!

Кричать подобным образом было унизительно.

— Купить? Что купить?

— Что вы хотите купить?

— Крючок, только и всего. Крючок для кухонной двери. Не могли бы вы попросить его поторопиться? У меня мало времени.

— Ей нужен крючок!

— А? Какой ещё сверчок? Мы сверчками не торгуем!

— Не сверчок — КРЮЧОК! К-р-ю-ч-о-к! Да господи же! Крючок! КРЮЧОК! Для двери! И она просит вас поторопиться!

— А? Ну, сейчас я ни для кого торопиться не могу. Надо эту дранку погрузить, и весь сказ. Сам-то не можешь его обслужить?

Очевидно, пол покупателя всё ещё оставался для Прайса неясным.

— Крючок ему подать можешь, верно? Ты знаешь, где они, я показывал. Не забыл же так скоро.

Голова исчезла за штабелем. Лицо у неё было красным — но не краснее, чем в эту минуту у мистера Сперанцы.

— Деревенский болван! — презрительно фыркнул он.

— Простите, но вы уронили сигарету, — заметила барышня.

Альберт сердито захлопнул окно и отвернулся. Окурок лежал там, куда упал, дымя и распространяя запах.

Посетительница посмотрела на него, потом на Альберта.

— На вашем месте я бы его подняла, — сказала она. — Капитан Сноу терпеть не может сигарет.

Забыв о достоинстве и возмущении, Альберт тревожно посмотрел на неё.

— Правда? В самом деле?

— Да. Ненавидит их больше всего на свете.

Владелец окурка торопливо поднял его.

— Куда его деть? — поспешно спросил он.

— Почему бы вам… Ой, только не в карман! Вы же загоритесь. Скорее бросьте в печку.

Окурок отправился в печку — весь, кроме запаха, который остался.

— Как вы думаете, вы всё-таки могли бы найти мне крючок? — спросила девушка.

— Попробую. Я в этих проклятых штуках ничего не понимаю.

— Ах! — невинно произнесла она. — Не понимаете?

— Нет, конечно. С какой стати?

— Разве вы здесь не работаете?

— Здесь? Работать ЗДЕСЬ? Я? Ну уж… нет… конечно!

— Ах, простите. Я подумала, вы, наверное, новый бухгалтер, или… или новый компаньон, или что-нибудь в этом роде.

Прежде чем ответить, Альберт несколько секунд пристально и подозрительно смотрел на неё. Она оставалась столь же скромной и серьёзной, но подозрения снова пробудились. И всё-таки она была хорошенькой — в этом сомневаться не приходилось.

— Возможно, я сумею найти вам крючок, — сказал он. — Во всяком случае, попробую.

— Большое вам спасибо, — благодарно отозвалась она. — Очень любезно с вашей стороны брать на себя столько хлопот.

— Пустяки, — небрежно сказал он. — Пойдёмте, может, вместе найдём.

Они всё ещё искали, когда в лавку, тяжело дыша, вошёл мистер Прайс.

— Уф! — с чувством произнёс он. — Если кто скажет, будто грузить связки дранки на платформенную повозку — работа лёгкая, передайте от меня, что он врёт. Уф! И почти всё самому ворочать пришлось: Кахун прислал править своего однорукого племянника. Велика помощь от однорукого, когда лес грузить надо! Я ему и говорю: «Какого, спрашивается…» А? Элен, здравствуй! Доброе утро. Господи помилуй, раненько ты сегодня, а?

Барышня кивнула.

— Доброе утро, Иссахар. Да, довольно рано, и я ужасно тороплюсь. Вчера вечером ветром распахнуло кухонную дверь, она ударилась о стену, и крючок сломался. Я обещала папе сбегать за новым и принести ему до школы. А сейчас уже без четверти девять.

— Господи, и правда! А… э… как его там… Альберт тебе ещё не нашёл? Ничего-то он у нас находить не умеет, верно? Придётся его получше обучить. Да уж!

Альберт саркастически засмеялся. Он уже собирался достойно и сокрушительно ответить на эту дерзость, когда мистер Прайс начал принюхиваться.

— Что за чертовщина? — потребовал он объяснений. — Нюх-нюх! Кто тут курил? Да ещё сигареты, разрази меня гром! Нюх-нюх! Точно, сигареты! Кто тут сигареты курил? Узнай капитан Лоут, что у него здесь кто-то сигарету выкурил, ещё неизвестно, не прикончил бы его на месте. Кто это был?

Альберт похолодел. Девушка с тёмно-синими глазами быстро взглянула на него.

— Мне кажется, кто-то проходил мимо, когда окно только что было открыто, — предположила она. — Возможно, он курил и дым занесло внутрь.

— А? Ну, может. Только уж больно вонючая сигарета должна быть, чтобы всё помещение так пропитать, пока человек мимо окна прошёл. Уф! Господи! Недаром говорят, что эта дрянь — чистый яд. Я бы лучше скунсову капусту курил: пахла бы не хуже, а безопаснее куда как. Уф!.. Ну, Элен, вот такой крючок тебе, думаю, и нужен. Пятнадцать центов с тебя. За полцены и вовсе дёшево, а? Передай моё почтение папаше. Скажи, проповедь у него в прошлое воскресенье хорошая была, только мне больше понравилось бы, если бы он универсалистам покрепче всыпал. Люди, которые в ад не верят, по-моему, никакой снисходительности не заслуживают. Бывай, Элен… Ах да, — добавил он, словно спохватившись, — вы ведь с Альбертом не представлены, верно? Альберт, это Элен Кендалл, дочь нашего ортодоксального пастора. Элен, этот молодой человек — Альберт… э… э… Вот досада, я у капитана Лоута эту фамилию уж раз десять спрашивал! Как она там?

— Сперанца, — ответил обладатель фамилии.

— Вот-вот, Сперанди. Это Альберт Сперанди, внук капитана Лоута.

Альберт и мисс Кендалл пожали друг другу руки.

— Спасибо, — благодарно и многозначительно сказал он.

Барышня улыбнулась.

— Не за что. Я всё время знала, кто вы… или догадывалась. Капитан Сноу говорил мне, что вы приедете.

Она ушла. Иссахар, глядя ей вслед, восхищённо усмехнулся.

— Самая умная девушка в нашем городе, — с нажимом заметил он. — Первая ученица в старшей школе, а самой всего шестнадцать лет и девять месяцев.

Через несколько минут в контору торопливо вошёл капитан Зелотес. Он направился к своему столу, почти не обратив внимания на внука. Альберт праздно бродил взад и вперёд по конторе и лавке, наблюдая, как Иссахар обслуживает покупателей или, перекрикиваясь с кем-то, выбегает во двор, чтобы заняться другими. У Иссахара сегодня, очевидно, было много дел.

— Разрази меня гром! — воскликнул он, вернувшись из очередной вылазки и вытирая лоб. — За двоих работать — радости мало. Всякий раз, как Лейб в загул пускается, торговля словно бойчее становится, чем за весь прошлый месяц. Как будто всё мироздание да ещё часть Ист-Харнисса только и выжидали, пока он под мухой окажется, чтобы к нам за покупками заявиться. Тут поневоле за партию сухого закона голосовать захочешь. Я бы и проголосовал, ей-богу, кабы думал, что толк выйдет. Да не выйдет: Лейб тогда лавровый одеколон пить начнёт, или «Флоридскую воду», или ещё что-нибудь, как покойный Хоппи Роджерс. Джим Янг говорит, зашёл раз к Хоппи в парикмахерскую, а тот стоит, в руке бутылка нового средства для волос. «Коммивояжёр тут был, на пробу оставил, — говорит Хоппи. — Хотел, чтобы я попробовал: понравится — может, ещё куплю. Только я, пожалуй, не стану, — говорит. — Вкус мне не по душе». Да, сэр, Джим Янг клянётся, что так и было. Мало, видать, в том средстве убойной силы оказалось, не по Хоппиным меркам. Я… Да, капитан Лоут, что такое? Я вам нужен?

Но на этот раз капитану был нужен не мистер Прайс. Он позвал Альберта. Юноша вошёл в контору, а дед поднялся и закрыл дверь.

— Садись, Эл, — сказал он, указывая на стул.

Когда внук сел, капитан Зелотес откинул своё вращающееся кресло на пружинах и посмотрел на него.

— Ну, сынок, — произнёс он немного погодя, — что скажешь?

— Что скажу? Не совсем понимаю, о чём…

— О здешнем хозяйстве. Лавка, склады, всё дело. «З. Сноу и компания». Что скажешь?

Про себя Альберт был склонен определить всё предприятие как захудалое и провинциальное, но благоразумно решил не высказывать этого мнения. Поэтому выбрал средний путь и ответил, что «всё, кажется, вполне хорошо».

Дед кивнул.

— Благодарю, — сухо произнёс он. — Рад, что тебе так кажется. Ну, тогда на минуту-другую переменим предмет разговора. А о себе что скажешь?

— О себе? Обо мне? Не понимаю.

— Да, полагаю, не понимаешь. Для того я тебя сегодня утром сюда и привёл, чтобы мы разобрались. Ты и я. Эл, ты думал, что будешь делать дальше? Чем жить станешь?

Альберт непонимающе посмотрел на него.

— Чем жить? — повторил он. — Но… я думал… я полагал, что буду жить у вас. У вас с бабушкой.

— Угу, понятно.

— Я как-то считал, что так и будет. Вы ведь сами велели мне сюда приехать. Вы забрали меня из школы, понимаете.

— Да, забрал. Знаешь почему?

— Нет, я… пожалуй, точно не знаю. Думал… полагал, потому что вы больше не хотите, чтобы я там учился.

— Не поэтому. Не знаю, захотел бы я, чтобы ты там учился, будь обстоятельства другими. По тому, что я слышал, место довольно расточительное, и, если судить со стороны, не слишком вдаваясь в подробности, я бы сказал: там мальчишке легко голову всякими глупыми и дорогими затеями набить. Конечно, могу ошибаться. Я в жизни хотя бы несколько раз да ошибался.

Было очевидно, что вероятность собственной ошибки в данном случае капитан считает крайне малой. Его тон снова пробудил в юноше упрямство, дух противоречия, желание встать на другую сторону.

— Это одна из лучших школ в стране, — заявил он. — Мой отец так говорил.

Капитан Зелотес взял со стола карандаш и легонько постучал тупым концом по подбородку.

— Гм, — задумчиво произнёс он. — Ну, надо полагать, он во всём этом отлично разбирался.

— Не хуже… большинства.

Перед последним словом Альберт сделал короткую, но выразительную паузу.

— Угу. Естественно, раз сам там учился, надо полагать.

— Он там не учился. Мой отец был испанец.

— Слыхал… Ну, что-то мы от темы отошли, верно? Национальность твоего отца пока оставим в покое. И школу тоже: будь она хоть лучшей на всём свете, вернуться туда ты не можешь. Я не считал бы правильным тратить столько денег ни на какую школу, а у тебя… ну, сынок, у тебя их для этого нет. Ты имел какое-нибудь представление, что отец оставил тебе из имущества, имеющего настоящую цену?

— Нет. Я знаю, у него всегда было много денег. Он был одним из самых знаменитых певцов в этой стране.

— Возможно.

— Так и было! — горячо воскликнул Альберт. — И за одну неделю он получал столько, что мог купить весь этот город… или почти весь. Да мой отец…

— Тсс! Тсс!

— Нет, я не стану молчать. Я горжусь своим отцом. Он был… великий человек. И… и я не позволю, чтобы вы…

Возмущение и волнение сдавили ему горло, и он не смог закончить фразу. На глаза навернулись слёзы.

— Не позволю ни вам, ни кому другому так о нём говорить! — яростно договорил он.

Дед смотрел на него пристально, но совсем не зло.

— Я не порочу твоего отца, Альберт, — сказал он.

— Нет, порочите. Вы его ненавидели. Любому видно, что ненавидели.

Капитан медленно постучал карандашом по столу. Ответил он не сразу.

— Ну, — произнёс он немного погодя, — не знаю, вправе ли я это отрицать. Не знаю, могу ли отрицать и остаться честным. Много лет назад он отнял у меня то, что составляло три четверти всего, ради чего мне стоило жить. Когда-нибудь ты узнаешь больше, чем знаешь сейчас, и, возможно, лучше поймёшь мою точку зрения. Нет, твоего отца я не любил… А? Что ты сказал?

Альберт, что-то пробормотавший себе под нос, немного смутился. Однако увиливать не стал.

— Я сказал: думаю, отца это не слишком беспокоило, — угрюмо ответил он.

— Надо полагать, не беспокоило. Но сейчас мы об этом говорить не будем. В нашем разговоре меня интересуешь ты и твоё будущее. В школу вернуться ты не можешь, потому что у тебя нет денег. Всё, что твой отец оставил после смерти… Я говорю тебе чистую правду, и если выражаюсь довольно резко, то лишь потому, что, по-моему, с неприятным делом лучше разделаться поскорее… Так вот, всё, что он оставил, — долги. Денег едва хватило на похороны.

Потрясённый юноша смотрел на него. Дед чуть подался вперёд и хотел положить руку ему на колено, но Альберт резко отдёрнул ногу.

— Ну вот, Эл, теперь это позади, — продолжал капитан Зелотес. — Самое худшее ты знаешь и можешь сказать: «Ну и что?» Именно так: ну и что? Остаться без гроша, но со здоровьем и порядочной возможностью выбиться в люди — в семнадцать-восемнадцать лет это вовсе не такая уж плохая участь. У меня в пятнадцать было то же самое — если не считать возможности, — и с тех пор я нечасто кого об одолжениях просил. Знаешь, кем я был в твоём возрасте, ну, может, на месяц-другой постарше? Старшим помощником на трёхмачтовой шхуне. В двадцать стал капитаном, а в двадцать пять, клянусь Всевышним, уже владел долей в ней. Эл, сейчас тебе нужна только возможность взяться за работу. И я тебе её дам.

Альберт судорожно вдохнул.

— Вы хотите сказать… хотите, чтобы я стал… моряком? — запинаясь, спросил он.

Капитан Зелотес запрокинул голову и рассмеялся — громко, от души.

— Моряком! — повторил он. — Хо-хо! Неудивительно, что ты так перепугался. Нет, сынок, моряка из тебя делать я не собирался. Во-первых, морское дело теперь не то, что прежде; во-вторых, сомневаюсь, чтобы молодой человек с твоим воспитанием с первого дня сумел управиться с командой матросов. Нет, отправлять тебя в море я не намеревался… Как ты думаешь, для чего я привёл тебя сюда сегодня утром?

И тут Альберт понял. Понял, зачем его водили по лесным складам и скобяной лавке, почему дед и мистер Прайс так старательно всё показывали и объясняли. Сердце у него упало.

— Я привёл тебя сюда, — продолжал капитан, — потому что, прежде чем наниматься на судно, полезно его осмотреть. После найма отступать поздновато. С тех самых пор, как решил позвать тебя жить к нам с бабушкой, я думал, чем тебя занять. Знал: если ты порядочный, стремящийся чего-то достичь молодой человек, то захочешь сам начать устраиваться в жизни. Нам… то есть нашему делу… такой молодой человек сейчас как раз пригодится. Он мог бы выучиться вести книги, разбираться в лесоматериалах и скобяном товаре, продавать и закупать. Мог бы освоить всё дело целиком. Здесь есть возможность, сынок. Твоя возможность. Я её тебе даю. А насколько большой она окажется — будет зависеть от тебя самого.

Он умолк. Альберт молчал. Мысли путались, но из растерянного смятения, точно скалы из водоворота, выступали две-три ясные, неотступные мысли. Он будет жить в Саут-Харниссе всегда — всегда. Будет вести книги — господи, как же он ненавидел математику и всякую кропотливую работу! — вместо пьяницы старика Килера. Будет «ворочать лес» вместе с Исси Прайсом. Он… Нет, это ужасно! Это кошмар. Он не может! Он не станет! Он…

Капитан Зелотес наблюдал за ним, и по мере того, как затягивалось молчание, тяжёлые брови его сходились всё теснее.

— Ну? — спросил он ещё через минуту. — Ты слышал, что я сказал?

— Да.

— Понял?

— Да… сэр.

— Ну?

Альберт хватался за соломинку.

— Я… я не умею вести книги, — неуверенно произнёс он.

— Я и не думал, что умеешь. Не воображаю, будто в твоей школе учат чему-нибудь настолько полезному, как бухгалтерия. Но выучиться-то можешь?

— Полагаю… могу.

— Я тоже полагаю. Господи, очень на это надеюсь! Гм! Что-то ты от такой перспективы не прыгаешь до потолка. А в Саут-Харниссе полдюжины толковых молодых парней запрыгали бы, вот что я тебе скажу.

Альберт от всей души пожалел, что они не прыгнули — и не приземлились здесь — ещё до его приезда. Дедов тон стал резче.

— Ты работать не хочешь?

— Нет, я… пожалуй, хочу. Я… я об этом ещё мало думал.

— Гм! Значит, по-моему, пора начинать. У тебя вообще было какое-нибудь представление, чем хочешь заняться после своей школы?

— Я собирался в колледж.

— Гм!.. Да, надо полагать. А когда колледж закончишь, тогда что намеревался делать?

— Точно не знал. Думал, может быть, займусь музыкой. Я немного играю. Петь не могу… то есть недостаточно хорошо. Если бы мог… — с тоской добавил он, — конечно, хотел бы петь в опере, как отец.

Капитан Зелотес лишь фыркнул, или хмыкнул, или издал звук, соединявший то и другое. Альберт продолжал:

— Ещё думал писать… книги и стихи, понимаете. Для школьного журнала я довольно много написал. И, возможно, мне хотелось бы стать актёром. Я…

— Господи боже!

Дедов кулак обрушился на стол. Капитан медленно покачал головой.

— Стихоплёт и актёр! — повторил он. — Фью!.. Ну что ж. Пожалуй, пока нам лучше больше не разговаривать. Остаток дня можешь погулять по городу, осмотреться, если хочешь. А завтра утром придём сюда вместе и начнём тебя обучать. Не удивлюсь, — сухо добавил он, — если поначалу покажется скучновато по сравнению с твоей школой, сочинением стихов и прочим. Зато дело почтенное, и на жильё, одежду да изредка на еду заработаешь. Сейчас тебе это, может, и не так важно кажется, как покажется потом. А когда-нибудь, думаю… во всяком случае, будем надеяться… ты будешь очень рад, что за него взялся.

Бедный Альберт в эту минуту и видом, и чувствами был бесконечно далёк от радости. Капитан Зелотес стоял перед ним, засунув руки в карманы, и смотрел. Сам он тоже не выглядел особенно счастливым.

— Ты, наверное, помнишь, — заметил он, — а может, и не знаешь, что твой отец попросил нас о тебе позаботиться…

Альберт перебил:

— Отец… отец просил вас позаботиться обо мне? — удивлённо воскликнул он.

— Угу. Попросил человека, который был рядом, передать нам такую просьбу.

Юноша глубоко вздохнул.

— Ну, тогда, — безнадёжно произнёс он, — я… я постараюсь.

— Благодарю. А теперь ступай, погуляй, достопримечательности осмотри. Обед ровно в половине первого, так что приходи вовремя.

Когда внук ушёл, капитан ещё некоторое время стоял, не вынимая рук из карманов, и смотрел в окно. Наконец заговорил вслух:

— Комедиант или стихоплёт! Ай-ай-ай! Что ни говори, кровь сказывается!

Иссахар, подсыпавший угля в конторскую печь, повернул голову.

— А? — переспросил он.

— Ничего, — ответил капитан Лоут.

Он удивился бы, если бы мог увидеть своего внука в эту минуту. Альберт, забредший на берег в поисках одиночества, надёжно скрытый от чужих глаз песчаной дюной, лежал, уткнувшись головой в руки, и горько рыдал.

Беспристрастный наблюдатель мог бы решить, что только что состоявшаяся беседа, которая, как капитан Зелотес с надеждой говорил жене этим утром, должна была привести к «полному и приятному взаимопониманию между мной и мальчишкой», дала прямо противоположный результат. Рассчитывая, чего он добьётся этой беседой, капитан не принял во внимание двух обстоятельств: одного — со своей стороны, другого — со стороны внука. Этими обстоятельствами были предубеждение и темперамент.

Глава 4

На следующее утро Альберт поступил на службу в фирму «З. Сноу и К°. Лесоматериалы и строительные скобяные изделия», испытывая примерно то же, что, должно быть, испытывает осуждённый, приступая к отбыванию пожизненного заключения. День — он готов был в этом поклясться — длился не меньше года. Между завтраком и обедом прошло добрых шесть месяцев, зато сам обеденный перерыв оказался самым коротким часом за всю его жизнь. Мистер Килер ещё не вернулся к своим обязанностям, поэтому уроков бухгалтерии не было; вместо этого дед давал Альберту подшивать письма и складывать длинные унылые столбцы цифр в счетах. Дважды капитан Зелотес выходил, и всякий раз, едва Альберт устраивался поудобнее, собираясь передохнуть, появлялся Иссахар Прайс, словно предупреждённый каким-то дьявольским чутьём, и придумывал сверку запасов или другую утомительную чёрную работу, не позволявшую расслабиться до возвращения капитана. Покупатели расспрашивали о нём, и его представили по меньшей мере дюжине жителей Саут-Харнисса. Узнав, кто он, те восклицали: «Вот те на!» и «Кто бы мог подумать!», а некоторые называли его «малышом», что само по себе было преступлением, заслуживавшим смертной казни.

В тот вечер, лёжа в постели в спальне окнами на задний двор, он заснул перед мрачной перспективой нового однообразного заточения завтра, послезавтра, на следующий день, потом ещё на следующий, и ещё, и ещё — без конца, навеки, до самой смерти. Вот, значит, чем закончатся все его мечты: подневольной работой в захолустном городке среди самых обыкновенных провинциалов. Вот чем кончатся мечты о том, как однажды он станет писать бессмертные оды и сонеты или захватывающие романы; как будет выходить на подмостки героем романтической драмы, а дочери мультимиллионеров со звёздами в глазах станут смотреть на него из лож в немом восторге. Вот…