Портиджи

Его пассажир, совершенно не знакомый со старинным четверостишием из школьных учебников, недоумевал: что за вздор несёт этот человек? Однако он вежливо улыбнулся и принюхался, почувствовав смутное подозрение. Ему показалось, что в воздухе стоит какой-то особенный запах, спиртной запах, запах…

— Возьми мятный леденец, — с внезапным воодушевлением предложил мистер Килер. — Говорят, мята от всех хворей помогает. Да-а, да, да. Бери один. Бери два, бери побольше.

Сам он тут же последовал последнему совету, и воздух в коляске, так сказать, немедленно приобрёл новый аромат. Юноша, чьи подозрения отнюдь не рассеялись, откинулся в угол за пологом и стал ждать дальнейших событий. Он согрелся, и это принесло настоящее телесное, а вслед за ним и некоторое душевное облегчение, но одиночество по-прежнему ощущалось мучительно остро. Пока знакомство с жителями Саут-Харнисса особого восторга у него не вызывало. В прежней своей жизни, закончившейся совсем недавно, он назвал бы их деревенщиной. Неужели дедушка и бабушка, которых он никогда не видел, тоже такие? Вполне вероятно. Что это за место, куда забросила его судьба? Чувство полной беспомощности, державшее его в своих тисках с того дня, когда пришла весть об отцовской смерти, оставалось столь же мучительно явственным. С ним вообще никто не посоветовался. Никто не спросил, что он хочет делать и куда хочет ехать. От этих людей — деда и бабушки с Кейп-Кода, о существовании которых он до той поры даже не слышал, — пришло письмо, и его отправили к ним, словно какую-нибудь посылку. А что будет теперь, когда он доберётся до места? Чего они от него потребуют? Кем он должен будет стать? Как с ним будут обращаться?

За годы обширного чтения — а читал он всё подряд и ненасытно — ему встретилось немало юношей, которых, как и его, отдавали на попечение дальним родственникам, отчимам, мачехам или совершенно чужим людям. Как правило, жизнь их складывалась невесело. Большинство убегали. Он тоже мог бы убежать; однако мысль о побеге без денег, навстречу лишениям, бедности и всему прочему, почему-то не казалась особенно заманчивой. Сколько он себя помнил, его окружали удобства и роскошь, а воображение, необычайно живое, рисовало испытания и тяготы беглеца гораздо ярче, чем это представлялось бы большинству людей. Дэвид Копперфилд, вспомнил он, убежал, но тот был ещё ребёнком, а не взрослым мужчиной, как он. Николас Никльби… Нет, Николас, собственно, не убегал, но у него умер отец, и он оказался на попечении дяди. Ужасно, если дедушка окажется похож на Ральфа Никльби. И всё-таки Николас прекрасно обошёлся без помощи своего злодея-родственника. А как великолепно он бросил вызов старому негодяю! Интересно, придётся ли и ему когда-нибудь бросить вызов деду? Он представил себе, как это происходит: спокойно, неизменно сохраняя достоинство безупречного джентльмена, но с благородной решимостью человека, исполняющего неприятный долг. Подбородок его приподнялся, плечи расправились и упёрлись в спинку сиденья.

Мистер Килер, по-видимому совершенно забывший о пассажире, запел:

«Ах, моя ты дорогая,

Носишь туфельки на “два”,

Твой папаша бреет лица

В Каламазу, у чёрта на куличках».

Он дважды пропел куплет, а затем присоединил к нему припев, явно сочинённый на ходу и состоявший из всевозможных «ди-ду» и «ди-дам». Коляска тем временем взобралась на небольшой холм, перевалила через вершину и, подставив себя воющему морскому ветру, покатила по длинному пологому спуску туда, где вдоль двухмильной прибрежной полосы редко мерцали огни Саут-Харнисса.

«Ди-ду-дам, ди-дам, ду-дам,

Ди-ду-дам, ду-дам-ди».

Так пел мистер Килер. Потом он оборвал своё соло: кобылка свернула между двумя высокими деревянными столбами, обрамлявшими въезд, протрусила по дорожке футов пятьдесят и остановилась возле каменной ступени перед белой входной дверью. Сквозь арочное окошко над дверью струился тёплый жёлтый свет лампы.

— Тпру! — совершенно излишне скомандовал мистер Килер.

Затем, словно и сам не вполне уверенный, куда именно приехал, он выглянул из коляски, оглядел дверь и дом, которому она принадлежала, откинулся на сиденье и торжествующе объявил:

— Ну вот и приехали! Да, сэр, вот и приехали!

Дверь открылась. Поток лампового света залил коляску и сидевших в ней людей. Юноша увидел на пороге мужчину и женщину.

Первой заговорила женщина. Она же и открыла дверь. Мужчина стоял позади и смотрел через её плечо — вернее, через голову, поскольку был высоким и широкоплечим, а она маленькой и худенькой.

— Это?.. — неуверенно начала она.

Ответил мистер Килер:

— Да, мэм, — с чувством объявил он, — он самый. Вот мы и приехали… э… э… как тебя там… Эдвард. Вылезай.

Пассажир выбрался из коляски. Женщина подалась вперёд, вглядываясь в него и сцепив руки.

— Ты… ты ведь Альберт? — спросила она.

Юноша кивнул.

— Да.

Она разняла руки и протянула их к нему.

— Ах, Альберт! — воскликнула она. — Я твоя бабушка. Я…

Мужчина перебил её:

— Погоди, Оливия, пусть сперва войдёт. Заходи, сынок.

И, обратившись к вознице, распорядился:

— Лейб, отведи лошадь с коляской в сарай и распряги, будь добр.

— Да-а, да, да, — отозвался мистер Килер. — Конечно, капитан. Сейчас отведу… сию минуту. Ещё бы. Но!

Он поехал в дальний конец двора, где на фоне тёмного неба чернело большое строение, по всей вероятности сарай. По дороге он пел, а высокий мужчина на ступеньке проводил его взглядом и подозрительно принюхался.

Тем временем юноша вслед за маленькой женщиной вошёл в дом, пересёк тесную переднюю, откуда почти невероятно круто уходила вверх узкая лестница, и оказался в большой комнате. Альберт успел заметить большие окна, заставленные растениями, картины с кораблями и шхунами на стенах и стол, накрытый на четверых.

— Снимай всё, снимай, — заторопилась бабушка. — Давай сюда, я возьму. Вот так! А теперь повернись, дай мне на тебя посмотреть. Стой, пока я тебя хорошенько не разгляжу.

Он стоял неподвижно, пока она осматривала его с головы до ног.

— Рот у тебя её, — медленно произнесла она. — Да, рот её. Волосы и глаза у неё были каштановые, а у тебя чёрные, но… но, по-моему, ты на неё похож. Ах, как же мне хотелось, чтобы ты был похож! Можно я тебя поцелую, Альберт? Ведь я твоя бабушка.

Смущённо и робко он наклонился к ней. Она обняла его за шею и поцеловала в щёку. Выпрямившись, он заметил, что высокий мужчина тоже вошёл в комнату и пристально смотрит на него из-под косматых седых бровей. Миссис Сноу обернулась.

— Ах, Зелотес! — воскликнула она. — У него рот Джейни, правда? И он ведь похож на неё, похож?

Муж покачал головой.

— Может, и так, мать, — ответил он с полуулыбкой. — Не мастер я разбирать, кто на кого похож. Ну, здравствуй, сынок. Рад тебя видеть. Я твой дед, понимаешь.

Они пожали друг другу руки, и каждый в это время рассматривал другого, составляя о нём мнение. Альберт увидел тяжёлую квадратную челюсть, обрамлённую бородой, твёрдый рот, серые глаза со множеством морщинок в уголках и густую шапку седых волос. Глаза смотрели прямо в лицо, словно пронизывали насквозь, читая мысли, угадывая побуждения и заодно определяя цену и самому человеку, и его мыслям с побуждениями.

Капитан Зелотес Сноу, со своей стороны, увидел высокого юношу, стройного, с прямой осанкой, чёрными вьющимися волосами, большими чёрными глазами и правильными чертами лица. Хорош собой, даже красив — пожалуй, почти слишком красив; в этой красоте мелькало что-то чуть женственное. Капитан отметил хорошо сидящий костюм, дорогой галстук, золотую часовую цепочку.

— Гм! — хмыкнул капитан Зелотес. — Ну что ж, мы с бабушкой рады, что ты у нас. Постой-ка, Альберт… тебя ведь так зовут, верно? Альберт?

Что-то во взгляде или в голосе деда вызвало в юноше странное чувство. Не совсем неприязнь — скорее желание противиться, упрямо стоять на своём. Ему показалось, что этот большой человек, так зорко глядящий из-под тяжёлых бровей, ищет в нём недостатки, заранее ожидает обнаружить что-нибудь дурное и едва ли не разочаруется, если не обнаружит. Несколько мгновений юноша выдерживал его взгляд, чувствуя, как к щекам приливает краска.

— Меня зовут, — отчётливо произнёс он, — Альберто Мигель Карлос Сперанца.

Миссис Сноу негромко вскрикнула.

— Ах! — вырвалось у неё. Затем она добавила: — А… а я думала… мы… мы поняли, что Альберт. Мы не знали, что ещё… не знали, что имя длиннее. Как ты сказал?

Её внук расправил плечи.

— Альберто Мигель Карлос Сперанца, — повторил он. — Моего отца… — теперь в голосе его звучала гордость, — моего отца звали Мигель Карлос. Конечно, вы это знали.

Он произнёс это таким тоном, будто знать об этом полагалось всему мирозданию. Миссис Сноу беспомощно посмотрела на мужа. Капитан Зелотес потёр подбородок.

— Ну-у, — сухо протянул он, — думаю, пока обойдёмся Альбертом. Нам, здешним, так сподручнее будет. Народ у нас простой, обыкновенный. Ужин-то готов, мать? Эл, должно быть, проголодался. Уж я-то, чёрт побери, наверняка.

— Но, Зелотес, может, ему хочется сперва подняться в свою комнату? Он ведь долго ехал в поезде; может, ему умыться надо или переодеться?

— Переодеться! Господи помилуй, Оливия, зачем ему переодеваться на ночь глядя? Ты ведь не собираешься переодеваться, сынок?

— Нет, сэр, пожалуй, нет.

— Вот и я о том. Умыться хочешь? Там, на кухне, таз, мыло и полотенце.

Он указал на кухонную дверь. В эту минуту она приотворилась, и из-за неё раздался бойкий женский голос:

— Ну что, ужинать будем? У вас там всё готово?

Ответил капитан Сноу:

— Ещё бы, Рейчел! Давно готовы, даже слишком. Давай сюда. Садись, мать. Садись, Эл. Ну, Рейчел, поднимай всех на борт!

Как выяснилось, бойкий женский голос принадлежал Рейчел. Сама она тоже была бойкой: лет сорока, полная, румяная и чрезвычайно деловитая. В мгновение ока она перенесла на стол блюдо с жареной скумбрией, печёный картофель, тушёную кукурузу, горячие булочки и всё остальное, а затем, к изумлению Альберта, сама уселась за тот же стол. Миссис Сноу представила их друг другу.

— Альберт, это миссис Эллис, она помогает мне вести хозяйство. Рейчел, это мой внук, Альберт… э… Сперанца.

Фамилию она произнесла почти извиняющимся тоном. Миссис Эллис даже не попыталась её повторить. Она протянула пухлую руку и сказала:

— Вот как? Очень рада познакомиться, Альберт. Ну что, как думаешь, понравится тебе в Саут-Харниссе?

Поскольку знакомство с посёлком у него было до крайности ограниченным, Альберт затруднился с ответом. Дед избавил его от необходимости отвечать.

— Господи, Рейчел, — заявил он, — он тут ещё и трёх квадратных футов не видел. На улице нынче темнее, чем у негра под исподней рубахой. Ну, Эл… то есть Альберт, как ты насчёт скумбрии? В трюме место найдётся? Столько хватит, а?

Миссис Сноу вмешалась:

— Зелотес, — укоризненно сказала она, — ты ничего не забыл?

— А? Забыл? Господи ты боже мой, и верно! Господи, благодарим Тебя за эти и за все прочие дары Твои. Аминь. Куда это я вилку дел? Проглотил, что ли?

Пока жив, Альберт Сперанца не забудет первого ужина в доме деда и бабушки. Всё было так странно, так непохоже на любую другую трапезу в его жизни. Еда вкусная, и её вдоволь, но какая необычная обстановка! Вместо размеренного, чинного школьного ужина — стол, на который сразу выставили всё, от рыбы до пирога; прислуга — или экономка, что для него означало одно и то же, — садится есть вместе с хозяевами и мало того, участвует в разговоре по меньшей мере на равных со всеми. Да и сам разговор был совсем другим. Начавшись с расспросов о дороге из городка в штате Нью-Йорк, где находилась школа, он в конце концов переместился в Саут-Харнисс и сосредоточился на маленькой особе Лейбана Килера, разговорчивого и певучего избавителя Альберта от станционной платформы.

— А где твои вещи, Альберт? — спросила миссис Сноу. — Я имею в виду сундук, дорожную сумку или что там у тебя было?

— Мои сундуки идут багажной доставкой, — начал юноша.

Капитан Зелотес перебил его:

— Сундуки? У тебя их больше одного?

— Да… да, три. Мистер Холден… это наш директор, понимаете…

— А? Директор? А, главный учитель у вас в школе? Да, да. Угу.

— Да, сэр. Мистер Холден говорит, сундуки должны прибыть через несколько дней.

Следующей подала голос экономка, миссис Эллис:

— Я правильно расслышала, ты сказал — три сундука?

— Да.

— Три сундука на одного мальчишку! Господи помилуй, да что же у тебя в них?

— Как… мои вещи. Одежда и… и всё остальное.

— Всё остальное — это уж верно. Ну надо же! Я, когда в Бостон еду, и один-то сундук едва набираю. А ведь побольше тебя буду… во всяком случае, в обхвате.

В этом сомневаться не приходилось. Капитан Зелотес коротко хохотнул.

— Тут ты, Рейчел, я бы сказал, не преувеличиваешь. Всякий раз, как вижу тебя с Лейбаном на прогулке, ему приходится держаться с солнечной стороны, иначе полное затмение получается. Кстати, о Лейбане… Скажи, сынок, как вы с ним доехали от станции?

— Хорошо. Только было очень темно.

— Ещё бы! Лейбан не особенно разговорчив был, а?

— Отчего же, сэр, говорил он довольно много, но большую часть времени пел.

Это простое сообщение вызвало удивительное волнение. Супруги Сноу и их экономка переглянулись. Капитан Зелотес откинулся на спинку стула и присвистнул.

— Фью! — произнёс он. — Гм! Вот те раз! Чёрт побери!

— Ах, боже мой! — воскликнула его жена.

Миссис Эллис глубоко вздохнула.

— Можно было ожидать, — сердито сказала она. — Давно пора. Он и так почти на месяц запоздал.

Капитан Сноу встал.

— Я ещё заподозрил, когда он к сараю поехал, — заявил он. — Слышал, вроде поёт. А что он пел, сынок? — внезапно повернулся он к внуку.

— Да… я не знаю. Я не особенно прислушивался. Понимаете, было довольно холодно и…

Миссис Эллис перебила:

— Не пел ли он там про свою дорогую ненаглядную, которая туфельки второго номера носит?

— Да… да, пел.

По-видимому, это всё решило. Миссис Сноу снова произнесла: «Ах, боже мой!» — а экономка тоже поднялась из-за стола.

— Вам лучше сию же минуту пойти в сарай, капитан Лоут, — сказала она, — и мне, пожалуй, тоже лучше с вами.

Капитан уже надел фуражку.

— Нет, Рейчел, ты мне не нужна. Думаю, справлюсь почти со всем, что там могло случиться. Если только он не уложил уздечку спать в стойло, а кобылу не повесил на крючья для сбруи, как-нибудь управлюсь. Интересно, далеко ли у него зашло. Про «Хайаннис на Кейп-Коде» он не пел, сынок?

— Нет.

— Хоть это утешает. Ну, не беспокойся, мать. Через несколько минут вернусь.

Миссис Сноу всплеснула руками.

— Ах, надеюсь, он сарай не поджёг! — горестно воскликнула она.

— Думаю, это нам не грозит. Нет, Рейчел, ты ужинай. Без тебя обойдусь.

Он тяжело прошагал в переднюю, и дверь за ним закрылась. Миссис Сноу с извиняющимся видом повернулась к озадаченному внуку, совершенно не понимавшему причины переполоха.

— Видишь ли, Альберт, — нерешительно начала она, — Лейбан… мистер Килер… тот человек, который привёз тебя со станции… он… он очень хороший человек, и твой дедушка его чрезвычайно ценит, но… но время от времени он… Ах, боже мой, не знаю, как тебе объяснить, но…

Миссис Эллис, очевидно, знала, как объяснить, потому что тут же вмешалась и всё объяснила:

— Время от времени он напивается, — отрезала она. — И как бы мне хотелось сейчас вцепиться в волосы тому негодяю, который дал ему выпить!

Альберта осенило.

— А! Ну да! — воскликнул он. — Мне показалось, что он ведёт себя немного странно, и один раз я словно почувствовал запах… Ах, так вот зачем он ел мятные леденцы!

Миссис Сноу кивнула. На мгновение воцарилось молчание. Вдруг экономка, послушавшаяся капитана Зелотеса и снова усевшаяся за стол, с грохотом отодвинула стул и поднялась.

— Двадцать два года ненавижу запах мяты, — объявила она и вышла на кухню.

Альберт смотрел ей вслед, когда бабушка коснулась его рукава.

— Лучше больше об этом при ней не говорить, — шепнула она. — Она очень болезненно это воспринимает.

Почему экономка должна особенно болезненно воспринимать то, что человек, привёзший его со станции, ест мятные леденцы, юноша решительно не понимал. Не вполне ясно было ему и то, почему подозрение в лёгком опьянении мистера Килера вызвало такой переполох в доме Сноу. Сам он скорее находил это опьянение забавным. Конечно, в школе достаточно часто читали наставления о вреде спиртного, а однажды старшеклассника — двадцатилетнего второгодника, которому следовало выпуститься ещё прошлой осенью, — исключили за то, что у него в комнате нашли пиво. Но во время долгих летних каникул, бесприютно проводимых то в гостиницах, то в недолгих гостеваниях у отцовских друзей, молодой Сперанца научился терпимости. В последние годы жизни Сперанцы-старшего терпимость была необходимой добродетелью для всех, кто его окружал. Хлопанье пробок в любой час ночи и бутылки — полные, наполовину опустошённые, пустые — были для Альберта привычными звуками и зрелищами. Когда не раз видишь собственного отца сражённым весельем и все считают случившееся превосходной шуткой, поневоле становишься снисходительнее к чужим слабостям. Ну и что, если этот чудак старина Килер подвыпил? Стоит ли поднимать такой шум?

Да, решил он, странное это место — дом деда и бабушки. Предчувствие, что они могут оказаться деревенщиной, по-видимому, имело под собой все основания. Что подумал бы о них отец — его великий, всемирно известный отец? «Ба! Эти буржуа-янки!» Он почти слышал, как тот это произносит. Мигель Карлос Сперанца презирал — в частных разговорах — буржуазию янки. Он брал у неё деньги и женился на одной из её дочерей, но всё-таки её презирал. В последние годы, когда поток денег заметно оскудел, презрение усилилось.

— Ты ведь не станешь говорить о Лейбане при миссис Эллис, правда, Альберт? — продолжала миссис Сноу. — Ей это очень тяжело. Я потом объясню.

Он пообещал, подавив снисходительную улыбку.

Через несколько минут вернулись и экономка, и капитан Сноу. Последний доложил, что кобыла цела и невредима и стоит в своём стойле.

— Сбруя большей частью на полу валялась, но с Джесс всё в порядке, слава богу, — заметил капитан.

— Джесс — это наша лошадь, Альберт, — объяснила миссис Сноу. — Вообще-то её зовут Джессамин, но Зелотес, кажется, ни одного имени не может произнести целиком. Когда мы только её купили, я назвала её Магнолией, а он всё время звал её Мэг. Этого я вынести не могла. Возьми ещё варенья, Альберт, ну возьми.

Весь ужин Альберт с неловкостью ощущал, что дед поглядывает на него из-под косматых бровей, взвешивает, оценивает, читает насквозь. Его раздражали и это разглядывание, и искорка насмешливости, которая, как ему казалось, его сопровождала. Как он держит нож и вилку, как одет, какой у него галстук, как он ест, пьёт и говорит — капитан Зелотес словно всё замечал и всему назначал цену. Но какими бы ни были выводы из этого осмотра и оценки, он держал их при себе. Когда он обращался непосредственно к внуку, что случалось нечасто, замечания его касались самых обыденных вещей и, хотя звучали вполне доброжелательно, были кратки и деловиты.

Несколько раз миссис Сноу пыталась расспросить Альберта о школьной жизни, но муж всякий раз её останавливал.

— Не теперь, не теперь, мать, — говорил он. — Нынче ночью мальчишка никуда не убежит. Завтра тоже здесь будет, и ещё много дней после завтра, если… — и тут Альберту снова чудились лёгкая насмешка и лукавый блеск в глазах, — если мы, старомодные жители восточного побережья, не покажемся слишком уж простыми и обыкновенными для такого утончённого молодого человека. Нет, нет, не заставляй его сегодня разговаривать. Разве не видишь: он так хочет спать, что только и не смыкает глаз оттого, что приходится рот открывать, когда ест. Верно я говорю, сынок?

Это была чистая правда. Долгая дорога в поезде, пережитые волнения, холодное ожидание на станционной платформе и последовавшее за ним тепло комнаты, сытный ужин — всё это вместе вызывало такую неодолимую сонливость, что юноша уже несколько раз ловил себя на том, что нос его в весьма неизящном поклоне опускается к тарелке. Но сознание, что дед заметил его состояние, задевало самолюбие.

— Со мной всё в порядке, — с достоинством ответил он.

Почему-то это достоинство почти не подействовало на капитана Зелотеса.

— Гм… да, знаю, — сухо заметил тот, — только, думаю, в постели будет ещё больше порядка. Мать, покажешь Альберту, где ему на ночлег устраиваться? Чемодан твой в передней, сынок. Я его только что из сарая принёс.

Миссис Сноу осмелилась возразить:

— Ах, Зелотес, — воскликнула она, — неужели мы с ним совсем не поговорим? Ведь столько всего надо сказать!

— Завтра утром ничуть не хуже скажется, мать. Даже лучше: целый день впереди будет. Возьми лампу.

Альберт посмотрел на часы.

— Но ведь сейчас только половина десятого, — сказал он.

Капитан Зелотес, тоже взглянувший на часы — очень хорошие и очень дорогие, — чуть улыбнулся.

— В иной вечер половина десятого, — сказал он, — всё равно что в другой половина первого. Сегодня как раз такой вечер. Ну-ну, сынок, тебя уже сейчас на правый борт кренит. Когда дойдёт до нашего с тобой разговора, надо, чтобы оба были в полном порядке и на ровном киле. Рейчел, зажги-ка лампу.

Экономка принесла и зажгла маленькую переносную лампу. Миссис Сноу взяла её и пошла впереди в переднюю, к узкой, головокружительно крутой лестнице. Капитан Зелотес положил руку внуку на плечо.

— Спокойной ночи, сынок, — негромко сказал он.

Альберт посмотрел в серые глаза. Взгляд был не злой, но в нём всё ещё мелькала — или ему чудилось, что мелькала, — та самая лукавая, насмешливая искорка. Теперь она раздражала его сильнее прежнего: из-за неё он чувствовал себя совсем маленьким и оттого ещё больше упрямился. Что-то от этого упрямства отразилось и в его глазах, когда он ответил на дедов взгляд.

— Спокойной ночи… сэр, — сказал он, никак не сумев удержаться от паузы перед последним словом.

Поднимаясь по крутой лестнице, он будто услышал, как высокий мужчина в столовой коротко хмыкнул или усмехнулся, — разобрать точно он не мог.

Спальня оказалась довольно просторной; вернее, была бы просторной, если бы тот, кто её проектировал, знал значение слова «квадрат». По-видимому, он его не знал и строил как придётся, вкривь и вкось: в стенах неожиданно открывались ниши, а из стен выступали стенные шкафы и дымоходы. В комнате было три окна, большая кровать, старомодный туалетный комод, ещё один комод с ящиками, умывальник и несколько старомодных стульев. Миссис Сноу поставила лампу на туалетный комод. Пока внук оглядывался, она тревожно наблюдала за ним.

— Тебе… тебе нравится? — спросила она.

Альберт ответил, что, пожалуй, да. Возможно, особой уверенности в его голосе не прозвучало. Он никогда ещё не видел подобной комнаты.

— Ах, надеюсь, тебе здесь понравится! Это была комната твоей матери, Альберт. Она спала здесь с семи лет и до… до своего отъезда.

Юноша с новым интересом огляделся, ощутив странное волнение. Комната его матери. Его мать. Он едва помнил её — вот и всё. Воспоминания были детскими и неполными, но всё же были. А она спала здесь; это была её девичья комната — до замужества, до того… задолго до того, как кто-нибудь вообще мог помыслить о существовании Альберто Мигеля Карлоса Сперанцы. Странно, удивительно об этом думать. Задолго до его рождения, когда она была на несколько лет моложе, чем он сейчас, она стояла здесь, смотрела из этих окон, она…

Бабушка обняла его за шею и поцеловала. Щека у неё была мокрой.

— Спокойной ночи, Альберт, — сказала она сдавленным голосом и поспешно вышла.

Он быстро разделся: в комнате было очень холодно. После отчаянной борьбы открыл окно и забрался в постель. Ворвавшийся ветер услужливо задул за него лампу. Он визжал и выл под карнизами, а старый дом поскрипывал и стонал. Альберт натянул стёганое одеяло до шеи и сосредоточился на том, чтобы уснуть. Он, едва ли помнивший пору, когда у него был настоящий дом, отчаянно тосковал по дому.

Внизу, в столовой, капитан Зелотес стоял, засунув руки в карманы, и смотрел сквозь слюдяные окошки печной дверцы на огонь. Жена подошла сзади и положила руку ему на рукав.

— О чём задумался, отец? — спросила она.

Муж покачал головой.

— Вот думаю, — сказал он, — что сказал бы мой дед, самый первый капитан Лоут Сноу, который этот дом построил, если бы узнал, что здесь поселится его праправнук — полукровка.

Последнее слово он произнёс с презрением.

Оливия крепче сжала его руку.

— Ах, не говори так, Зелотес, — взмолилась она. — Он ведь сын нашей Джейни.

Капитан открыл печную дверцу, мгновение посмотрел на раскалённые докрасна угли, затем снова захлопнул её.