Оракул. Тень прошлого

У адмирала в глазах вспыхнул мгновенный интерес. Он сделал полшага вперёд.

— Леди Дженна. Рад вас видеть на борту «Солнца короны». Капитан Уэльс доложил о вашей ситуации. Приношу соболезнования. Теперь вы под защитой короны Мирзаата. Надеюсь, не пострадали?

Я заставила губы дрогнуть в подобии благодарной улыбки.

— Не знаю, как мне удалось уцелеть. Я бежала вместе с другими женщинами из города. Мы провели много дней в страхе и голоде.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Каждое слово было иглой, которую я вонзала в саму себя.

— Атрак уже несколько месяцев в осаде, — сказал адмирал, и его взгляд стал острым. — Скажите, леди Дженна, кто сейчас командует обороной? Ваш отец был храбрым воином. Он ещё держится?

Я замерла. Я не знала, жив ли он. Я ничего не знала.

— Отец… — я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Он был ранен в первые дни. Я не видела его перед отъездом. Мне сказали… — я опустила глаза, — что он жив. Но я не уверена.

Адмирал нахмурился.

— Жив? И вы оставили его?

Я подняла голову. Слёзы выступили на глазах.

— Меня вывезли силой. Мои люди сказали, что я должна выжить, чтобы… — голос дрогнул, — чтобы продолжить дело. Я не хотела уезжать. Я хотела умереть рядом с ним.

Это была правда. Только не про лорда Фаски. Про Билла.

Адмирал помолчал. Его лицо смягчилось.

— Простите, леди Дженна. Я не хотел бередить рану.

— Всё в порядке. Вы не знали.

Но в его глазах осталось что-то — недоверие или сомнение. Я не могла разобрать. Он запомнил, что я уклонилась.

— Когда мы прибудем в Мирзаат, я отправлю ворона в Атрак, — вмешался Честер. — Мы узнаем о вашем отце.

У меня внутри всё оборвалось.

— Не надо, — сказала я слишком быстро.

Честер удивлённо поднял брови.

— Я… — я запнулась. — Я боюсь узнать. Боюсь, что он… что я осталась совсем одна. Пожалуйста. Дайте мне время.

Честер кивнул, и в его глазах засветилось сочувствие. Адмирал же смотрел на меня с холодным любопытством. Он ничего не сказал, но я чувствовала: он запомнил, что я уклонилась от прямого ответа.

— Тогда, может, просто отправим пригласительные? — оживился Честер. — Ваши люди смогут гостить в моём замке, сколько пожелают!

Идиот. Добродушный, опасный идиот. Он хочет написать письмо в город, в котором уже наверняка знают, что Дженна мертва.

Я медленно покачала головой, позволяя в голосе проступить настоящей, неподдельной горечи — благо, её было с избытком.

— Мой принц, из Атрака сейчас не выйти никому, — я сделала паузу, встретившись взглядом с адмиралом. — Каменный Король ведёт двойную игру. Только Бог знает, как ему удаётся сражаться на разных концах света одновременно. Как же я скучаю по дому.

Адмирал хмуро кивнул, его лицо озарилось пониманием, куда более глубоким, чем у принца.

— Он давно продал душу дьяволу, — прорычал он низким, похожим на скрежет камня голосом. — Мои соболезнования, леди Дженна. Стало быть, ваши люди… — Он не договорил, но взгляд сказал всё за него: вероятно, уже мертвы.

Под этим взглядом мне пришлось сделать самое трудное: опустить глаза, изображая скорбь по людям, которых я никогда не знала, в то время как горе по настоящим близким рвалось наружу диким, немым криком. Я легонько кивнула. Интрига запущена: они верят в осаду, они видят мою ненависть к Каменному Королю. Первый шаг сделан.

Принц, казалось, не заметил этой мрачной подоплёки. Он отпустил адмирала, а сам сделал шаг в мою сторону — лицо озарила ободряющая улыбка.

— Я представлю вас моим гостям, вы не против? С утра о вас столько молвы, голоса не стихают. Все давно ждали, что мы с вами предстанем вдвоём.

Гости. На военном корабле. Он превращает трагедию в светский раут.

— Конечно, — я выдавила улыбку, чувствуя, как она ложится на лицо ледяной маской. — Покажемся им.

Честер ввёл меня в свой мир с обезоруживающей, почти наивной простотой. Он представлял меня друзьям короны: капитанам, советникам, герцогам и знатным дамам, — вёл легкомысленные беседы о погоде, винах и придворных сплетнях Мирзаата. А я стояла рядом, улыбаясь напряжёнными губами, и чувствовала, как внутри рассыпаюсь на тысячи осколков, каждый из которых был обломком памяти.

До вечера я не могла смотреть ни на кого — боялась, что улыбнусь или разрыдаюсь. Но когда тьма укрыла палубу, я выскользнула из каюты. Воздух обжёг лёгкие. Я прижалась к ящикам, чтобы не шататься, — и тут услышала голоса.

— Княжество Золотых Песков перешло на его сторону, — это адмирал. — Теперь у него порты на юге. Если мы не ударим первыми, он перекроет пролив.

— Отец не позволит нам начать войну до сбора урожая, — голос Честера был напряжённым. — Люди не простят голода.

— Тогда мы потеряем союзников. Ваш брат Гарольд настаивает на немедленных действиях.

— Гарольд всегда настаивает. Ему не сидеть в осаде. Ему не терять людей.

Я замерла. Каменный Король переманивает на свою сторону княжества. У Мирзаата нет времени. И у меня нет времени. Я тихо отошла от ящиков, сделав вид, что просто гуляла.

Глава 7

Этот принц почему-то решил осыпать меня подарками: Ария стала моей личной служанкой, каюта наполнилась сундуками, из которых на меня давили шёлк, бархат и холодный блеск драгоценностей. Каждая его забота была кирпичиком в стене, отделяющей меня от настоящей жизни.

Несколько дней я не вставала с постели. Горе обрушилось полной, тяжёлой волной, сметая все попытки мыслить и действовать. Ария тихо приходила, приносила подносы с изысканными блюдами: запечённой рыбой, фруктами, лёгкими бульонами. Вид еды вызывал спазм в горле. Я лежала, уставившись в потолок, и слёзы текли беззвучно по щекам, пока не иссякал их источник. Затем наступали часы полного оцепенения, прерываемые лишь приступами мучительной тошноты.

Было невыносимо не только горе. Было невыносимо само это предательство — позволять увозить себя всё дальше от дома, от каждого камня, помнящего шаги брата, от воздуха, в котором ещё остался призрак его смеха. Никакие яства и украшения не могли заткнуть зияющую дыру на месте моей прежней жизни. Они были как заплаты на гниющей ткани.

Когда слёзы высыхали, а тело отказывалось даже стонать, наступало забытьё. Сон не приносил покоя, но он приносил иллюзию близости. Во сне дом был не воспоминанием — он был реальностью. Я ощущала скрип половиц под ногами, слышала голоса, и боль на время отступала, обманутая сладкой ложью. Но просыпаться было очень больно.

Прошло несколько дней. Я снова смотрела в зеркало. Отражение было чуть менее призрачным, но огромные синие тени под глазами кричали о бессонных ночах. Их пришлось замаскировать густыми белилами. Сегодня мне нужно было выйти из каюты, узнать принца, войти в его доверие, а главное — стать ему нужной. Для этого требовались силы, и я заставляла тело подчиняться: съесть завтрак, умыться. Потом взяла с полки первую попавшуюся книгу в кожаном переплёте — какую-то скучную хронику о морских путях — и уткнулась в неё, чтобы слова на странице вытеснили из головы другие, более мучительные картины. И чтобы было о чём завести разговор, если спросят.

Когда солнце начало тонуть в море, окрашивая каюту в багровые тона, в дверь постучали.

— Госпожа, я принесла ужин, — донёсся тихий голос Арии.

— Заходи. Ты сегодня ужинала?

Девушка, застывшая на пороге с подносом, отрицательно помотала головой. Я указала на стул.

— Садись. Поешь. Не могу же я есть одна.

Она села, робко отламывая кусок хлеба. Когда я положила ей на тарелку свой кусок запечённой курицы, её глаза на мгновение вспыхнули таким искренним удивлением и благодарностью, что у меня в горле защемило.

— Почему ты так дрожишь? — спросила я.

Она подняла на меня глаза, но я смотрела только на её трясущуюся руку, сжимающую ложку.

— Раньше я служила господину Фильбрену. Он не позволял мне есть при нём и бил, если увидит.

Я сглотнула ком, который быстро образовался в горле.

— Ты больше никогда не будешь подвержена подобному.

Она благодарно кивнула. Когда встала, чтобы уйти, я обняла её. Ария сначала напряглась — будто ждала удара, — потом медленно расслабилась и уткнулась мне в плечо, тихо всхлипнула.

— Всё хорошо, — сказала я. — Теперь всё будет иначе.

— Ария, — осторожно начала я, глядя, как она аккуратно вытирает пальцы, — ты можешь найти мне платье без корсета?

Она смущённо опустила взгляд.

— Наши дамы такие не носят, госпожа. Это не принято. На приёме все заметят.

— Тогда не затягивай сильно. Мне тяжело дышать в них. — Я обвела рукой открытый сундук, где лежали наряды. — Возьми вон то, цвета пыльной розы. Я собираюсь выйти в свет.

Ария действительно была волшебницей. Она затянула корсет ровно настолько, чтобы придать форму, но не сковывать дыхания, оставив мне пространство для манёвра и для воздуха. Пышная юбка из тяжёлого шёлка мягко зашуршала, когда я опустилась в кресло.

— А теперь, — попросила я, встречая её взгляд в зеркале, — сделай мне кудри. Не слишком сложные. Но такие, чтобы принц заметил, что я старалась.

Первый шаг к тому, чтобы стать не просто гостьей, а частью его картины мира. Ария кивнула, и в её глазах мелькнуло нечто похожее на понимание. Она брала прядь за прядью, пальцы двигались уверенно.

— Вы красивая, госпожа, — тихо сказала она. — Когда поправитесь, все будут смотреть только на вас. Но ваши волосы… такие серые. Надо бы покрасить.

— Мне нужно, чтобы смотрел только один, Ария, — так же тихо ответила я, глядя в отражение своих пустых глаз.

Вечернее небо сегодня было шедевром: оттенки индиго, пурпура и золота. Запах моря, смешанный с лёгким бризом, опьянял, обещая свободу. В новом платье, с локонами, ниспадающими на плечи, я чувствовала себя не просто увереннее — я чувствовала себя оружием, наконец извлечённым из ножен.

Верхняя палуба кишела жизнью. Офицеры, приглашённые гости, несколько дам — все смеялись, разговаривали, создавая иллюзию мирного путешествия. Где-то звучала живая, задумчивая мелодия скрипки, пара кружилась в неспешном танце. Мои глаза скользили по толпе, выискивая знакомую светловолосую голову. Ксавьер Уэльс. С него следовало начать — он был ключом к реальному положению дел, а не к придворным сказкам. Но его нигде не было видно.

Раздражённая, я уже потянулась к бокалу с вином, стоявшему на ближайшем столе, как пространство передо мной изменилось. Словно материализовавшись из самого закатного света, возникла рыжая, невысокая фигура.

— Позвольте мне, — голос Честера прозвучал прямо у моего плеча.

Он ловко взял два бокала и протянул один мне. Его движения были чуть неуклюжими — видимо, от волнения.

— Выпьем за нашу встречу. Вернее, за новую встречу. — Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

Бокалы звякнули с весёлым, пустым звуком. Мы оба сделали по глотку. Вино было сладким, даже приторным. Взгляд принца, тёплый и настойчивый, изучал моё лицо, выискивая следы болезни, о которой он наверняка уже расспросил Арию.

— Вино из наших виноградников. Ах да, вы так долго не покидали каюту. Почему?

— Меня подкосила морская болезнь. Казалось, сам воздух меня предаёт.

Он понимающе закивал, как будто это было самое романтичное недомогание на свете, и предложил руку. Я положила пальцы на его локоть, ощущая под тонкой шерстью мундира твёрдую мышцу. Он провёл меня к борту, отгородив от остальных своим телом. Я чувствовала его взгляд на своём профиле — оценивающий, восхищённый, слепой. Сама же я уставилась вдаль, разглядывая линию горизонта.

— Словами не передать, как я любила море раньше. Таинственное, необъятное и такое одинокое, — сказала я, и это была одна из немногих за вечер правдивых фраз.

«Солнце короны» рассекало чёрно-синюю толщу, и волны с глухим стоном разбивались о борт, рассыпаясь дрожащей пеной. Там, на самом краю горизонта, море походило на жидкий, холодный янтарь.

Не выдержав пристального молчания, я позволила себе обернуться к принцу и увидела в его глазах то, чего хотела больше всего: чистую, инфантильную влюблённость.

— Вы мне нравитесь, леди Дженна, — выпалил принц, и губы его задрожали.

Голос Честера сорвался на юношеский фальцет. В этот момент он был не наследником престола, а просто мальчишкой, который сделал смелый поступок и замер в ожидании реакции. В его доверчивых глазах таилось что-то тёплое, почти обожание, готовность положить к моим ногам весь мир. Именно этого я и хотела.

— Вы так добры ко мне, — сказала я, и мне пришлось напрячь каждую мышцу лица, чтобы оно не исказилось гримасой.

Его пальцы коснулись моего обнажённого плеча — того самого, где был шрам. Я вздрогнула. Но не от прикосновения. От яростного импульса оттолкнуть его, ударить, смыть его след. Это была дрожь сдавленной злобы, которую он принял за смущение.

— Я знаю вас так мало, но вы успели свести меня с ума. Плечо ещё болит?

— Уже не болит, — прошептала я, глядя куда-то в область его позолоченного воротника.

Он продолжал смотреть на меня, ища в моих глазах хоть искру взаимности. Я снова отвернулась к морю. Солнце погасло окончательно.

План, который был лишь смутным намерением, начал работать с пугающей, неумолимой скоростью. Теперь нужно было решиться на безумие или отступить. Но дороги назад не было — её съело это самое чёрное море вместе с костями моего брата. Собрав волю в кулак, я повернулась к Честеру с самой невинной, почти детской улыбкой, какую только могла изобразить. Улыбкой, которой не было у меня с двенадцати лет.

— Ваше величество, вы же не против, если мы попробуем узнать друг друга получше? Без формальностей.

Он расцвёл. Его улыбка стала широкой, белоснежной, а глаза заблестели от счастья, смыв всю тревогу. Принц взял мою руку и поднёс к губам — поцелуй на костяшках пальцев оставил влажный след.

— Я открою вам всю свою душу. У вас такие необычные глаза — вроде карие, а вокруг зрачка золотые крапинки.

— Это семейное, — мягко поправила я, улыбаясь. — Говорят, такой же оттенок был у моей прабабушки. Я почти её не помню.

Честер кружил меня в танцах несколько часов. Музыка, смех, звон бокалов — всё это было фальшивым фоном для моей работы. Если бы я была хоть немного глупее, то не заметила бы ядовитых, завистливых взглядов двух придворных дамочек, что увязались в плавание в надежде на внимание принца. Пару раз я, словно невзначай, касалась его спины, позволяя руке задержаться на мгновение дольше положенного. Этого хватило. Их накрашенные рты искривились, и вскоре они ретировались, оставив поле чистым.

А врушка Ирма, с улыбкой до боли в щеках, продолжала кружиться. Каждый её шаг был шагом по канату над пропастью, и падение означало не просто разоблачение, а смерть. Но другого пути не было. Только вперёд, в объятия этого восторженного мальчика, за которым маячили тени настоящей власти.

Глава 8

«Солнце короны» бороздило воды уже две недели. За это время не было ни одного вечера, когда Честер не находил бы предлог побыть рядом. Мы читали книги, любовались закатами, танцевали и ужинали. А рядом, как хвост, ходил Ксавьер Уэльс. Его молчаливый, угрюмый вид был единственным честным отражением моих истинных чувств в этом театре — он был моей совестью, которую я пыталась задушить.

К концу второй недели на горизонте, подобно миражу, возникла суша. Я узнала эти пологие, залитые солнцем берега из детских книжек — Солнечные острова. Так яростно захотелось ощутить под ногами твёрдую землю, горячий песок, убежать и спрятаться. Но корабль, не сбавляя хода, пронёсся мимо. Ты уже достаточно набегалась.

Я стояла на шкафуте, глядя в безоблачную, предательски спокойную синеву, когда с полубака донёсся приглушённый, но яростный рокот. Честер, Ксавьер и адмирал о чём-то спорили. Я сделала вид, что рассматриваю облака, а сама придвинулась ближе, за мачту.

— Гарольд требует немедленного удара по южным фортам, — голос адмирала был жёстким. — Если мы промедлим, Каменный Король перекроет поставки рыбы. Люди начнут голодать уже к зиме.

— Гарольд не понимает, — огрызнулся Честер. — У нас нет флота для двух фронтов.

— Тогда убедите отца. Или сделайте это без его благословения.

— Без благословения? — голос принца сорвался. — Вы предлагаете мне бунт?

— Я предлагаю вам думать, ваше высочество. Не все враги носят доспехи.

Ксавьер молчал. Я представила его лицо — каменное, непроницаемое.

— Капитан Уэльс, — адмирал повысил голос. — Ваше мнение?

— Моё мнение не изменилось, — ответил Ксавьер холодно. — Мы не готовы.

— Тогда готовьтесь. У нас нет времени.

Шаги застучали по палубе. Я отступила в тень. Напряжение между ними росло — это была уже не дискуссия, а буря. Честер, с лицом, искажённым гневом, резко взмахнул рукой. Раздался звонкий, унизительный звук пощёчины. Ксавьер отшатнулся — от неожиданности, от предательства. Его тело на мгновение окаменело, кулаки сжались так, что костяшки побелели, по лицу пробежала судорога чистой, животной ярости. Я видела, как в его глазах вспыхнуло убийство. Но он сдержался — не опустил глаза, но и не ответил ударом. Вместо этого резко развернулся, сбежал по палубе, пронёсся мимо меня, и его короткий, обжигающий взгляд, полный чего-то между презрением и предупреждением, скользнул по мне, прежде чем он исчез в проходе.

Ко мне подошёл Честер. Дышал тяжело, словно после бега, глаза были яркими, почти сумасшедшими.

— Не стоило вам видеть меня в таком гневе, — выдавил он на выдохе, и в голосе слышалась не столько вина, сколько смутная гордость от содеянного.

Его челюсть была напряжена, брови нахмурены. Детские, мягкие черты словно испарились — передо мной стоял мужчина, впервые показавший свою волю. И впервые я увидела в нём не марионетку, а потенциального правителя. Опасного, потому что управляемого эмоциями.

— Вам идёт власть, ваше величество, — промурлыкала я.

Меня затошнило — от самой себя, от сладости этих слов, которые я бросала на растопку его эго. Но эффект был достигнут: Честер смягчился. Маленькая ямочка на его щеке дрогнула, сдерживая довольную улыбку. Он выдохнул и наконец улыбнулся по-настоящему, с облегчением.

— Что-то случилось? — спросила я невзначай.

— Два старых друга разошлись во мнении. Пойдёмте, я расскажу вам одну историю. Хочу услышать мнение со стороны. — Он начал нервно хихикать. — Вы ведь будете на моей стороне?

Мы прошли к корме, где нас не мог достать ничей слух. Честер облокотился о планшир, закрыл глаза, собираясь с мыслями. Когда он заговорил, голос его был тихим, обращённым в прошлое, которое, казалось, мучило его больше, чем настоящий скандал.

— Когда я был ребёнком, отец отправил меня в гвардейскую школу на окраине Мирзаата. Мой брат-наследник с пелёнок ходил в походы с отцом, а учили его в дворцовых покоях лучшие умы континента. А меня сдали, как лишний багаж. Я учился вместе с детьми рыбаков, солдат, пастухов. И там был один мальчишка. Нельзя было назвать его крупным, но на мечах его не мог победить никто. В первый же день моим спарринг-партнёром назначили его.

Честер горько усмехнулся, прочертив пальцем по влажному дереву борта.

— Я проиграл ему с треском. И проигрывал снова и снова, год за годом. И тогда до меня дошло: моя кровь, мой титул — ничего не стоят в этом месте. Я даже попросил учителя молчать о том, что я принц. И вот после очередного унизительного поражения я набросился на того парня с кулаками. Я ударил первым. А он ведь мог убить меня одним ударом — уже тогда он был выше меня на голову, и каждый мускул на его руках был причиной для зависти. Но он поддался, позволил мне избивать себя, пока у меня не кончились силы. И всё это он сделал, чтобы преподать мне простую, жестокую истину: сила без милосердия — это просто зверство.

Принц открыл глаза. В них стояла взрослая, неподдельная боль и стыд.

— После той драки я понял, что был не прав, попросил прощения. Каждый день после занятий он оставался со мной, учил меня тому, что знал сам. А я отдавал ему половину своего обеда. И вот сегодня… я ударил его снова. Мы давно выросли, а я всё позволяю себе бить того, кто был мне братом больше, чем кровный. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была мольба о прощении, которого он не мог ждать от Ксавьера. — Вы ведь поняли, о ком я?

Ответ был очевиден.

— О капитане Уэльсе, — тихо сказала я, не опуская глаз.

И в этот момент я поняла не только историю их дружбы. Несмотря на бархат и золото, несмотря на титул принца, его детство было пропитано тем же ядом одиночества и отвержения, что и моё. Отец, очевидно, не любил его. И это чувство было мне знакомо лучше, чем кому-либо. Речь шла не о Билле, а о том призраке в моей памяти — о том настоящем отце, которого я не видела много лет и который давно был мёртв. Я знала, каково это: вечно кипеть тихой злобой, пытаться угодить недостижимому идеалу, унижаться в собственных глазах в надежде на крупицу внимания, которая никогда не придёт.

Его слабое место — это Ксавьер. Если я хочу заставить Честера действовать, мне нужно понять, как управлять ими обоими. Ксавьер не доверяет мне. Но Честер доверяет. Значит, я буду работать через него.

Я резко вскинула руки, жестом отбрасывая эту ядовитую тяжесть, пытаясь вернуться в роль.

— Ваше высочество, вы не виноваты. Не знаю, чем вас разозлил капитан, но, если вам дорога эта дружба… сделайте первый шаг. Иногда сильные люди — это те, кто умеют извиниться первыми. Это показывает величие души.

Честер пожал плечами, словно сбрасывая с себя груз гнева и обиды. В его позе появилась детская неуверенность.

— Ксавьер — мой лучший друг. Единственный. Пожалуй, ты права. Я должен извиниться. Он ненавидит, когда я веду себя как… как мой отец.

Я одобрительно кивнула, но внутри меня затаился глупый, неосторожный вопрос, рождённый внезапным порывом странного, нежелательного сочувствия.

— Почему ваш брат не был с вами в той школе?

— Гарольд, — произнёс Честер, и имя прозвучало у него на языке горько, как неспелый плод. — Первый сын. Наследник. Вот и весь ответ. Он солнце в королевстве моего отца. А я лишь его обуза, не более. И к сожалению… — он замолчал на несколько секунд, — королева, наша мать, умерла, рожая меня. Вот и две огромные, веские причины для отцовского пренебрежения.

В его голосе не было жалости к себе — лишь усталая констатация факта. Приговор, вынесенный ему при рождении и зачитывавшийся каждый день взглядом короля. Король винит сына в смерти жены.

— Но это же несправедливо! — сорвалось у меня с губ, и в этих словах прозвучал отголосок моей собственной, давней детской обиды. Крик маленькой, преданной девочки.

— Я знаю, — просто сказал он. И в его взгляде, встретившемся с моим на миг, промелькнуло что-то хрупкое и признательное — благодарность за то, что кто-то наконец сказал это вслух. — Простите. Мне нужно идти.

Честер развернулся и быстро зашагал прочь, не желая дать мне увидеть, как слёзы успели навернуться на его ресницы. Но я всё равно увидела.

Он ушёл, оставив меня на корме с неожиданной, тяжёлой глыбой на душе. Я только что манипулировала его болью, чтобы укрепить своё положение, но эта ложь коснулась чего-то настоящего, живого и кровоточащего во мне самой. Послевкусие было горьким, странно печальным и отвратительно знакомым. Я вспомнила, как в двенадцать лет плакала не только по матери, но и по отцу — по тому отцу, каким он мог бы быть. Теперь я видела это же эхо в Честере.

Я с силой сжала перила, пока дерево не впилось в ладони. Нет. Его боль — это его оружие, которое он мне вручил. Моя боль — это моё топливо. Их нельзя смешивать. Никогда.

Глава 9

На утро двадцать третьего дня плавания меня вырвал из сна оглушительный крик:

— Швартуемся! Земля!

Я накинула лёгкую рубашку и выскочила на палубу. Вокруг царила лихорадочная деятельность: впередсмотрящий указывал рукой, матросы, висящие на вантах, как обезьяны, и те, что сновали по палубе, метались, готовя канаты и трапы. Я пробралась к корме — и дыхание перехватило. Материк был так близко, что, казалось, можно коснуться его рукой. Белая, ослепительная полоса песка, а за ней — сплошная, дышащая влажным жаром стена тропического леса. Мирзаат. Не карта, не сказка Билла, а реальность.

Рядом, у борта, появились принц и капитан Уэльс. Они снова были вместе, обсуждая что-то с деловым видом, и в их позах не осталось и следа вчерашнего конфликта. Подходить и вплетаться в их беседу сегодня не было ни малейшего желания. Я предпочла раствориться в роли наблюдателя, пока корабль с глухим стуком и скрипом притирался к могучему пирсу из тёмного дерева.

Вскоре я покинула палубу. Меня вместе с двумя придворными дамами усадили в карету где-то в центре процессии, которая за несколько дней до нас прибыла из замка.

— И как же атракская принцесса согласилась ехать в одной карете с нами, простыми придворными? — ядовито хихикнула одна из них, играя веером.