Оракул. Тень прошлого

— Видно, корабельные каюты надоели, захотелось настоящей роскоши, — подхватила вторая.

Я медленно повернула к ним голову. Взгляд мой был пустым и холодным.

— Выбирать не приходится. Но вы мне льстите — я не принцесса. Мой отец лорд, а не король.

Смешки оборвались.

Путь к замку лежал через джунгли. Они были не просто зелёными — они были яркими, влажными и плотными. Солнце пробивалось сквозь лиственный свод золотистыми лучами, в которых танцевала пыль. Столько жизни, столько неукротимой зелени я не видела никогда: листья размером с колесо телеги свисали до земли, мощные лианы, толстые как канаты, душили стволы невиданных деревьев, а в их непроглядной высоте, у самых макушек, стоял несмолкаемый гул и перекличка незримых птиц. И вдруг чаща расступилась.

Впереди, на высоком утёсе, словно вырастая из самой скалы, засияли на солнце десятки конусных крыш, покрытых глазурованной красной черепицей. Дорога, извиваясь серпантином, повела колонну вверх, и с каждой петлёй Мирзаат открывался всё шире. Новые Земли являли свою столицу — город, утопающий в зелени акаций с огромными раскидистыми кронами, дававшими желанную тень. Мы проехали по массивному каменному мосту, перекинутому через глубокое ущелье, и въехали в город через арочные ворота с опущенной решёткой. Я увидела тесные улочки и приземистые домики из серого, отполированного временем камня. А над всем этим, венчая утёс, парил замок — не единое строение, а целый лабиринт корпусов, галерей и двух высоких сторожевых башен. На шпиле центральной плескался алый флаг с лисьей мордой.

Колонна двигалась по главной улице, и её заполонил невообразимый гул. Люди теснились по краям: женщины бросали под копыта лошадей и на крышу кареты охапки ароматных цветов, мужчины снимали шапки и низко кланялись. А впереди, в самом центре этого безумия, ехал Честер верхом на великолепном белом жеребце, в парадном мундире. Он смеялся и подбрасывал в воздух пригоршни золотых монет. Десятки детей с визгом носились вокруг его лошади, ловя блестящие кружочки на лету или роясь в пыли. Он купался в их обожании, в этой народной любви, которая была для меня чуждой и непостижимой. За что они так любят его?

Я откинулась на спинку сиденья, отгородившись от восторженных криков. Благо через десять минут процессия замерла у высоких распахнутых дубовых дверей замка. Я уже едва сдерживала дрожь в руках от яростного желания вломить этим двум дамам в карете, чьи насмешливые взгляды всё ещё жгли меня. Но это было непозволительной роскошью.

Я вдохнула глубоко, втягивая запах старого камня, воска и чужих цветов. Проходя по широкому, прохладному коридору, я вглядывалась в детали, пытаясь найти в них хоть какую-то опору. Стены и сводчатые потолки были покрыты резьбой — в основном геометрические узоры и виноградные лозы, но кое-где выступали лисьи морды. Главным украшением коридоров были доспехи, заточенные в отдельные стеклянные кубы, похожие на гигантские сияющие аквариумы. Они стояли в нишах, и свет факелов играл на отполированной до зеркального блеска стали, создавая иллюзию, будто внутри застывшего металла до сих пор бьётся жизнь. На каменных постаментах были выгравированы имена: «Сэр Эдгард Кингсли, павший у Чёрных Скал», «Лорд Ричард Кингсли, защитник Южных Рубежей» — и ещё много других имёнпредков Честера, которые я пообещала себе запомнить позже.

Коридор вывел в просторный холл. Здесь с двух противоположных стен взирали гигантские портреты: на одном — прекрасная женщина с печальными глазами, у её коленей прижались двое мальчиков-погодков; на другом — седовласый, статный мужчина в горностаевом плаще. Потолок пронзали многоярусные хрустальные люстры — они ловили редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие окна, и рассыпали их тысячами радужных зайчиков по холодному мраморному полу.

Внезапная, гнетущая тишина после шума улиц оглушила. Столько раз я покидала дом, но в этот раз всё было иначе. Это было не бегством, а погружением. Чувство тревоги, острое и неотступное, как зубная боль, не покидало ни на секунду. Я не могла заставить себя строить планы — мысли, едва зародившись, ударялись о призму страха и неопределённости и рассыпались, как те самые солнечные зайчики на полу. Столько импровизировать, столько лгать — такого опыта у меня не было. А Честер… кто знает, какие вопросы он задаст завтра? Кто знает, какую историю мне придётся сочинить послезавтра?

Я заставила себя сделать глубокий вдох. Я ведь и правда потеряла дом. И правда ненавижу того, кто его отнял. Леди Дженна — это я, просто с другим именем. В горле встал ком. Мне бы хотелось, чтобы рядом была Аннет. Она бы ткнула меня в бок, напомнила бы, кто я на самом деле, не дала бы раствориться в этой лжи. Но сестры больше нет. Брата нет. Отца тоже нет. Осталась только эта роскошная, пустая скорлупа — и я внутри неё. Я одна. Совершенно одна.

И в этой леденящей пустоте рождалась странная, горькая свобода. Я имела право делать всё, что вздумается, — всё, что потребуется для выживания и мести. И теперь, в этом замке, полном призраков прошлого и врагов в настоящем, уже никто и ничто не могло мне помешать. Никто, кроме самой себя и призрачного взгляда тех пустых доспехов, что сторожили покой чужих предков.

Честер, как и обещал, позаботился. Мои новые покои располагались на втором этаже, в так называемых «женских апартаментах», где обитали графини, герцогини и дочери лордов, привезённые ко двору в надежде на удачный брак или политическое влияние. Ария осталась моей служанкой, но видеть, как эта девушка трудится с утра до ночи, было невыносимо. Особенно когда я, притворяющаяся изнеженной дамой, сидела без дела, наблюдая за её суетой. Эта праздность была хуже любой работы: она напоминала о пропасти между тем, кем я была, и тем, кем притворяюсь. И о том, что каждая минута бездействия может разрушить мой план.

— Ария, прогуляемся? — предложила я, отрываясь от созерцания узора на обоях.

Девочка от неожиданности вздрогнула, и серебряный поднос с чайным сервизом выскользнул у неё из рук. Фарфоровая тарелка с жалобным звоном разбилась о каменный пол. Ария ахнула и бросилась на колени, торопливо сгребая осколки. Её плечи затряслись, а на ресницы навернулись крупные, тяжёлые слёзы.

— Оставь это мне, — мягко сказала я, опускаясь рядом с ней на пол. — Я справлюсь.

Я протянула ладони — и в этот миг осознала свою ошибку. Руки выдавали всё. Они были грубыми, шершавыми, с ободранными подушечками пальцев и ладонями, покрытыми плотными, жёлтыми мозолями. Ничего общего с бледными, изящными руками леди Дженны. Хорошо, что на корабле я носила перчатки. Но ведь Дженна была не просто дочерью лорда — она была воином. Держала в руках оружие. Я слышала, как наёмник сказал, что эта храбрая женщина убила пятерых, прежде чем её лишили жизни. Сердце заколотилось где-то в горле. Я ждала вопросов, обвинений. К счастью, Ария лишь удивлённо моргнула.

Я быстро собрала острые осколки и сложила их на поднос, стараясь делать это с видом хладнокровной хозяйки, хотя пальцы дрожали. Ария всё ещё не переставала тихо всхлипывать. Её плач, тонкий и жалобный, разрывал тишину комнаты, и на душе у меня скребли кошки. Вся эта ложь, всё это притворство отозвалось в животе противным, тяжёлым комом.

— Ария, всё в порядке, — прошептала я, но мой голос дрогнул. — Не плачь, пожалуйста.

Я обхватила эту маленькую и хрупкую девушку, крепко прижала к себе. Она пахла мылом и свежим бельём.

— Простите, госпожа! Я такая бестолковая! — хныкала она, уткнувшись мне в плечо.

Я всё ещё крепко обнимала её, закрыла глаза и почувствовала, как по моим собственным щекам скатываются горячие слёзы. Так же, давным-давно, меня саму обнимала мама, утешая после очередной ссоры с братом или ушибленных в порыве игр коленок. Мы стояли так, пока волны горя не отступили и мы не пришли в себя — обе с красными носами и мокрыми лицами.

Переодев меня в лёгкое платье из простого муслина, мы вышли в коридор. Ария шла следом, в почтительном отдалении, как верный щенок. После нескольких моих замечаний она наконец смирилась и зашагала рядом, хотя и бросала на меня растерянные взгляды, когда я невольно выругалась под нос, споткнувшись о складку ковра.

Мы прошли через ряды кустовых роз, благоухающих тяжёлым пьянящим ароматом, под низкую каменную арку, увитую глицинией, и вышли в сад. Вдоль аккуратных дорожек из белого гравия неспешно прогуливались дамы — они были похожи на экзотических птиц в своих нелепых платьях с гигантскими фижмами, с причёсками, взбитыми и напудренными до состояния архитектурных сооружений, напоминавших перевёрнутые цветочные горшки. У их ног суетились крошечные, тщательно завитые собачки, вызывающие взрывы восторженного хохота.

Я не удержалась и скорчила гримасу, передразнивая одну особенно чопорную даму, вышагивающую с важным видом. И рассмеялась вслух — сорвавшимся, совсем не дамским смехом. Несколько голов повернулись в нашу сторону. Я юркнула под густую сень, потащив за руку ошеломлённую Арию, — и нас не заметили. Мы притаились среди влажных, пахучих веток, и Ария, глядя на моё перекошенное от смеха лицо, тоже рассмеялась — звонко и по-детски беззаботно.

Когда дамы, пожав плечами, удалились, мы выбрались обратно на дорожку. На моём платье остались зелёные пятна, а в душе — странное, лёгкое чувство, которого я не знала с тех пор, как отплыла от берегов своей прежней жизни.

— Ты когда-нибудь замечала, чем они вообще тут занимаются? — поинтересовалась я, кивнув в сторону удаляющихся дам.

Ария опустила глаза, но уголки её губ задрожали, сдерживая улыбку.

— Я… я подслушала их разговор несколько месяцев назад. Всё думала, зачем они собираются в саду на рассвете, в такую рань. Оказывается, господин Ксавьер Уэльс и Его Величество принц иногда в это время возвращаются с утренней пробежки. — Она перешла на шёпот, прикрыв рот ладонью. — Так вот, дамы обсуждали… как выглядят их тела. Одна графиня поклялась, что видела их без рубашек, когда они купались в лесном озере, но остальные ей не поверили, назвали фантазёркой.

Я не могла сдержать новый приступ смеха. Конечно. В этом золотом птичнике, лишённом настоящих дел, единственным объектом для страсти и сплетен становились два самых завидных мужчины. Сердца этих дам рвались к принцу, но сердце самого принца, кажется, было уже занято.

— Ария, — спросила я, когда смех утих, — тут есть где позаниматься? Я имею в виду чем-то полезным. Например, стрельбой из лука.

Девчушка округлила глаза, будто я предложила пойти плясать голой на площади.

— Для леди таких занятий нет. Им строго-настрого запрещено брать в руки оружие. Но… — она понизила голос ещё больше, — я слышала, господин Ксавьер по вечерам занимается с новобранцами борьбой в старом манеже за северной стеной. Туда можно прийти посмотреть, если осторожно. А по воскресным дням на нижней площади проходят турниры на мечах.

Ну конечно. Очень выгодно держать женщин в стороне — пусть их не интересует ничего, кроме глупой болтовни. Пусть и думать не смеют ни о чём таком.

Мы недолго погуляли и вернулись в душные покои. Ария тихонько устроилась в кресле у окна и взяла вышивальные пяльцы, посмотрев на меня вопросительно — как бы спрашивая разрешения. Этот маленький, покорный жест вызвал во мне такую волну ярости, что я чуть не вскрикнула. Я презирала эту систему, где дети становились безгласными тенями, рабами прихотей надушенных бездельников. Я презирала этот замок с его позолотой и лицемерием, эту комнату — красивую клетку, и всех этих наряженных кукол вокруг, чья жизнь состояла из сплетен, завивки волос и охоты на выгодную партию.

Ксавьер — его слабое место пока скрыто. Но я найду его. Всегда есть что-то: страх, гордость, тайна. И когда я узнаю, я смогу нажать.

Видимо, эта немая злость, не нашедшая выхода, и сморила меня окончательно. Я повалилась на кровать в том же платье, и тяжёлый, безрадостный сон накрыл меня ещё до того, как солнце скрылось за зубцами башен.

Глава 10

Визгливый голос брата бился о толстые дубовые доски:

— Открой эту дверь, девочка! Сейчас же!

Она подперла ручку массивной тумбой. Удары кулаков по двери сливались в сплошной, яростный барабанный бой. Крошка прислонилась спиной к холодному дереву и медленно сползла на пол, поджав колени. Ладони, прижатые к ушам, не могли заглушить этот шум. Громче криков был только бешеный, отчаянный стук её собственного сердца, отдававшийся в висках.

— Открой, или я позову отца!

Слово «отец» пронзило её, как удар молнии, — чёткий сигнал бедствия, отменяющий все укрытия. Девочка, рыдая, кое-как поднялась на ноги. Дрожащими, крохотными руками она оттащила тумбу, оставив на вощёном полу две царапины. Сделав два оборота тяжёлым ключом, она открыла дверь.

В проёме, запыхавшийся и сияющий злобным торжеством, стоял её брат. Его лицо украшала самая едкая, самая довольная ухмылка на свете.

— Сестрёнка, ты что, забыла? Мои вещи трогать нельзя.

Он схватил её за горло. Хватка была цепкой и жестокой. Маленькая девочка обхватила его руку своими двумя ладошками, пытаясь оторвать, но это было бесполезно. Воздух перестал поступать, комната поплыла перед глазами.

— Клаус, пожалуйста… — взмолилась она. Звук был лишь хриплым выдохом.

Клаус на миг отпустил хватку. Девочка судорожно вдохнула и в тот же миг получила пощёчину. Она не удержалась на ногах и рухнула на пол, ударившись плечом о холодный камень.

— Ещё раз возьмёшь мои вещи — и я тебя убью. Поняла?

Брат плюнул на пол, развернулся и ушёл, громко хлопнув дверью. Малышка свернулась на полу калачиком и зарыдала, давясь горькими, бессильными слезами. Разбитая губа саднила и пульсировала. Подняв руку, она рукавом платья вытерла кровь — белая ткань мгновенно окрасилась в грязно-розовый цвет.

В комнату вбежала служанка по имени Марта. Не говоря ни слова, с каменным лицом, она вытерла с пола кровь, придвинула тумбу к стене и так же быстро исчезла, как пришла. В этих стенах девочке никто не мог помочь — все боялись гнева её отца и предпочитали помалкивать.

Эту пощёчину она получила за деревянный меч. Он был в его комнате, но она не могла удержаться. Она любила взять в руки изящную рукоять, почувствовать под пальцами шероховатость дерева, а потом, обхватив её обеими руками, рассекать воздух. В эти мгновения девочка чувствовала в себе необыкновенную силу, которая могла бы сокрушить любого.

Служанка вернулась с другим платьем. Молча переодела крошку, а испачканное тут же бросила в камин, где ткань с шипением свернулась в чёрный комок. Рану на губе промыли жгучей настойкой, от которой свело скулы. Потом служанка взяла девочку за руку и повела из комнаты.

К отцу.

Отец сидел в своём огромном кожаном кресле у камина. Его сильные пальцы нервно барабанили по резным подлокотникам. Позади него, упираясь рукой в спинку кресла, стоял Клаус — он скорчил злобную гримасу, а затем медленно, с наслаждением провёл указательным пальцем по своему горлу: тебе конец.

— Что ты взяла из вещей брата?

— Игрушечный меч, — она всхлипнула. — Я всего лишь хотела поиграть. Я вернула его на место.

— Немедленно извинись перед братом.

И вдруг, сквозь этот ком ужаса и отчаяния, в ней что-то вспыхнуло. Что-то маленькое, но очень сильное и правильное.

— Я не буду извиняться! — выкрикнула она. — Клаус оторвал головы всем моим куклам! Он сжёг мой рисунок! Но я не ябедничала, как он! Никогда!

Отец нахмурился. Его губы сжались в тугую нить так, что за густой чёрной бородой их практически не было видно. И он не посмотрел на Клауса, который издевательски делал жесты кулаками. Он смотрел на дочь, которая снова понурила голову.

— Гамсан! — рявкнул отец, не отрывая леденящего взгляда от дочери. — Подай мне плеть.

Отец медленно провёл пальцами по тугой кожаной косе плети, словно проверяя остриё ножа. Затем его холодные и неумолимые глаза вернулись к ней.

Первый удар со свистом рассек воздух и обжёг её тонкую руку выше локтя. Второй удар пришёлся чуть ниже. Девочка взвизгнула, закрыла лицо руками и перевернулась на живот, подставляя под удар спину. Отец, размахнувшись, опустил плеть. Раздался резкий звук рвущейся ткани, и вслед за ним — новый, дикий визг боли. Плеть не просто ударила, она рассекла кожу на её спине. Крик был настолько пронзительным, что даже Клаус перестал гримасничать и замер.

— Марта, — холодно бросил отец, бросая окровавленную плеть на пол. — Запри девчонку в её комнате. Промой раны. И не выпускай до завтрашнего ужина. Никакой еды сегодня.

В комнате с неё молча сняли разорванное платье. Прикосновение мокрой тряпки к открытой ране заставило её снова вскрикнуть. Потом нанесли какую-то липкую, жгучую мазь. Щёлкнул замок.

Оставшись в гнетущей тишине, девочка стиснула зубы, чтобы не завыть. Она неуклюже, с трудом поднялась с кровати, подошла к двери и дёрнула за ручку. Заперто.

Она отодвинула белый кружевной балдахин и вышла на небольшой каменный балкончик. Двор внизу был пуст. Её взгляд скользнул по опустевшему саду и устремился к линии горизонта, где небо сливалось с дальними холмами. Там, в своих мечтах, она покидала эти стены.

— Когда я вырасту, я точно отсюда сбегу, — дала себе обещание девочка.

Не думая о боли, движимая лишь отчаянным желанием найти хоть каплю утешения, она перелезла через холодные каменные перила балкона. Руки, несмотря на свежие раны, нашли выступ. Она прыгнула. На мгновение повисла в воздухе, а затем ухватилась за перила соседнего балкона, что принадлежал комнате матери. Подтянув ноги, девочка перекатилась через ограждение и оказалась на знакомых плитах.

Дверь в комнату была приоткрыта. Крошка вошла внутрь. Воздух пах лекарствами, пылью и тишиной. На огромной кровати, почти теряясь в её просторах, лежала женщина, укрытая тонким одеялом. Видно было лишь её исхудавшее, восковое лицо с запавшими глазами и тонкие, беспомощные руки поверх ткани.

Малышка тихонько, на цыпочках, подошла к кровати, забралась на неё и устроилась рядом, стараясь не потревожить. Женщина не шевелилась, лишь едва заметно поднималась и опускалась её грудь. Осторожно, как святыню, девочка взяла холодную, лёгкую руку матери и положила её себе на плечо, прижав своей щекой. Так ей казалось, что мама её обнимает.

— Мама, — прошептала она, и слёзы снова потекли по её щекам. — Проснись, пожалуйста. Без тебя меня снова побили. Очень сильно.

Мать не ответила.

Я проснулась от собственного крика, вцепившись в простыни.

Сердце колотилось так бешено, что казалось, выпрыгнет из груди. Постель подо мной дрожала. Это был сон — яркий, жёсткий, до жути знакомый. Я протянула руку к ночному столику, но предательская дрожь в пальцах не позволяла ухватиться за ручку кувшина.

— Ария! — сорвался с губ хриплый зов. — Подойди, пожалуйста!

Ария ворвалась в комнату, явно разбуженная моим криком. Она выглядела сонной и перепуганной: платье было надето задом наперёд, воротник расстёгнут.

— Госпожа, вы в порядке? Что случилось?

— Кошмар, — выдавила я, с трудом переводя дух. — Руки трясутся. Воды.

Ария быстро наполнила хрустальный бокал и протянула мне. Я обхватила его обеими руками, стараясь не расплескать. Пальцы всё ещё отказывались слушаться.

— У вас, кажется… — тихо сказала Ария, наблюдая, как я с трудом делаю глоток. — Приступ. У вас раньше такое было?

Да, было. Именно это и происходило: воздух не шёл в лёгкие, горло сжималось. В последний раз такое приключилось со мной в день, когда умерла сестра. Тело помнило ужас, от которого не было спасения. Но тогда рядом был Шайл, который держал мою руку, несмотря на то что самому было хуже.

— Да… пройдёт. Нужно просто перевести дух.

Но сердце сжималось в ледяные тиски, а живот скручивало в тугой, болезненный узел. Дикое желание подскочить и броситься вниз с балкона, лишь бы прекратить это невыносимое давление, пронзило меня. Я вжалась в подушки.

— Здешние господа… иногда курят опиум при головных болях, — осторожно предложила Ария, понизив голос. — Говорят, помогает и в таких состояниях. Принести вам?

Я слышала об этом. Видела стеклянный взгляд тех, кто к такому прибегал. Это была ловушка, а не спасение.

— Нет. Лучше помоги мне встать.

Опираясь на хрупкие плечи Арии, я доковыляла до купели и окунула лицо в ледяную воду. Шок от холода пронзил сознание. Приступ отступил, оставив после себя пустую, звенящую усталость.

Я вышла из замка, не зная, куда иду. Ноги принесли меня к тренировочному корту — яме, высеченной в скале у реки.

То, что я увидела, не имело ничего общего с тренировкой. На залитом кровью каменном полу двое мужчин избивали друг друга кулаками, ногами, головами. Вокруг, сбившись в плотное кольцо, бушевала толпа. Они не учились — они славили жестокость: хлопали, свистели, ревели, подстёгивая бойцов. Я прикрыла рот рукой, чувствуя, как подкатывает тошнота. Это был не ринг, а яма для зверей.

Драка закончилась, когда более крупный боец свалил противника ударом в висок. Проигравшего, окровавленного и неподвижного, волоком вытащили за пределы круга. Я уже собиралась уйти, когда на окровавленный пятачок вышел он.

Ксавьер Уэльс.

Его противник был вдвое шире в плечах — настоящая горилла. Их бой длился меньше минуты: быстрый выпад капитана, уклон, контратака, а затем страшный, глухой удар, пришедшийся ему в челюсть. Ксавьер рухнул. Победитель, недовольный скоростью, двинулся вперёд и с размаху ударил капитана сапогом по лицу. Толпа взревела. Никто не шагнул вперёд, чтобы помочь. Ксавьер лежал неподвижно.

Я смотрела на него, лежащего в крови, и вдруг увидела нечто иное. Каменный солдат. Способен ли он на такое? Он один из них? Или он как я? Я не знала. Но Уэльс был нужен мне живым.

— Гвардейцы! Сюда! — мой крик, неожиданно громкий и повелительный, прорезал гам. — Гвардейцы!

Эффект был мгновенным. Толпа вздрогнула и бросилась врассыпную, сметая всё на пути, даже не разглядев, кто кричал. Разумеется, никакие гвардейцы не пришли — шум реки поглотил мой зов. Но я напугала эту свору знатно.

Я подскочила к Ксавьеру. Он лежал без движения, лишь грудь слабо вздымалась. Правая сторона лица была превращена в кровавое месиво: сломанный нос, быстро синеющая челюсть, заплывший глаз.

— Капитан, откройте глаза, — прошептала я.

— Воды, — прохрипел он, едва шевеля губами.

Я рванула к каменному столу, налила в жестяную кружку, опустилась на колени, одной рукой приподняла его тяжёлую голову и поднесла кружку к губам. Он с трудом сделал несколько глотков. Я смочила тряпку и осторожно стала смывать кровь с его лица. Под слоем грязи проступили прежние черты. Он смог открыть один глаз — другой был закрыт опухолью.

Видимо, до этого момента он не осознавал, кто ему помогает. Увидев меня, его единственный зрячий глаз расширился от чистого, немого шока.

— Что вы тут делаете? — выдавил он, и каждый звук давался ему мукой.

— Мне сказали, что тут проходят тренировки новобранцев. Но это место оказалось чем-то иным. Вас здесь чуть не убили на глазах у всех.

Я помогла ему подняться. Он закачался — я подхватила его под локоть. Его вес был тяжёлым. Белая рубашка пропиталась липкой, тёмной кровью, даже золотистые волосы спутались и потемнели от неё. При тусклом свете пятна казались сине-чёрными.

Я помогла ему не из жалости. Он мне нужен. Если он будет мне обязан, он перестанет задавать вопросы. Или хотя бы задаст их тише.

Он, видимо, всё ещё пребывал в шоке. За всю дорогу до замка не произнёс ни слова, лишь тяжело дышал, опираясь на моё плечо, и время от времени бросал на меня исподлобья тяжёлый, невыносимый взгляд — смесь стыда, ярости и чего-то ещё, что я не могла расшифровать.

У самых ворот он резко отстранился, едва не потеряв равновесия.

— Я дойду сам, — прохрипел он.

Сделал шаг. Пошатнулся. Я успела подхватить его за локоть, прежде чем он рухнул.

— Не надо, — прохрипел он, пытаясь высвободиться.

— Надо, — сказала я. — Иначе вы упадёте лицом в грязь, и все увидят, как капитан королевской гвардии не может стоять на ногах.

Он замолчал. Позволил вести.

— Завтра поговорим, — сказал он у дверей. — Прошу… молчите. Хотя бы до завтра.

Он не стал ждать ответа — развернулся и заковылял вдоль стены, в противоположную, тёмную сторону замка. Я смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в ночи.

Глава 11

Утро следующего дня не задалось с самой первой секунды. В комнату, распахнув дверь, ввалилась Ария с пронзительным вскриком. Я подскочила на кровати, ожидая худшего, но увидела лишь пса — крупного королевского борзого, который сидел посреди комнаты как ни в чём не бывало и смотрел на нас умными карими глазами. У его лап лежал потрёпанный конверт.