Морской волк

Вдоль люков взад и вперёд расхаживал, яростно жуя кончик сигары, человек, чей случайный взгляд спас меня из моря. Ростом он был, вероятно, пять футов десять дюймов, может быть, на полдюйма выше. Но первым я ощутил не его рост, а силу. Он был массивно сложен, широк в плечах, с могучей грудью, и всё же его силу я не назвал бы тяжеловесной. Это была жилистая, узловатая сила, какую обычно приписывают худощавым людям; но в его мощном теле она словно разрослась до силы гориллы. Впрочем, внешне он ничуть не походил на гориллу. Я пытаюсь передать ощущение самой этой силы, как бы отделённой от его облика. Такую силу мы связываем с первобытным миром, с дикими зверями, с существами, какими представляем себе наших предков, живших на деревьях. Силу свирепую, неукротимую, живую саму по себе; самую суть жизни — её способность двигаться, ту первичную материю, из которой сложились все живые формы. Словом, ту силу, что ещё извивается в теле змеи, когда голову ей уже отрубили и сама змея мертва; ту, что ещё таится в бесформенном куске черепашьего мяса, заставляя его сжиматься и вздрагивать от тычка пальцем.

Вот какую силу я ощутил в человеке, мерившем палубу шагами. Он крепко держался на ногах; ступни его уверенно и твёрдо ступали на доски. Каждое движение мышц — от взмаха плеч до того, как губы сжимали сигару, — было решительным и словно питалось силой, которой в нём имелось с избытком. И всё же сила, проступавшая в каждом его движении, казалась лишь знаком другой, куда большей силы, скрытой внутри. Та дремала, лишь изредка шевелилась, но могла в любую минуту пробудиться — страшная, неудержимая, как ярость льва или неистовство бури.

Кок высунул голову из двери камбуза и ободряюще ухмыльнулся мне, одновременно указав большим пальцем на человека у люка. Я понял, что это капитан, «Старик», как называл его кок; именно с ним мне предстояло поговорить и убедить его каким-нибудь образом доставить меня на берег. Я уже было двинулся к нему, желая поскорее пережить предстоящие, как я не сомневался, бурные пять минут, но тут лежавшего на спине несчастного охватил новый, ещё более сильный приступ удушья. Он судорожно выгибался и корчился. Подбородок с мокрой чёрной бородой вздёрнулся выше, мышцы спины напряглись, грудь раздулась в бессознательной, инстинктивной попытке втянуть побольше воздуха. Я знал: под бородой кожа его, невидимая нам, становится багрово-лиловой.

Капитан — Волк Ларсен, как называли его люди, — перестал расхаживать и уставился на умирающего. Последняя борьба того стала такой отчаянной, что матрос замер, не успев выплеснуть очередное ведро воды, и тоже с любопытством смотрел на него. Из наклонённого брезентового ведра на палубу капала вода. Умирающий выбил пятками дробь по крышке люка, вытянул ноги, напрягся всем телом и заметался головой из стороны в сторону. Потом мышцы обмякли, голова остановилась, и с губ его слетел вздох глубокого облегчения. Челюсть отвисла, верхняя губа приподнялась, обнажив два ряда зубов, потемневших от табака. Казалось, лицо застыло в дьявольской усмешке, обращённой к миру, который он покинул и сумел перехитрить.

И тут произошло нечто поразительное. Капитан обрушился на мертвеца, точно удар грома. Проклятия полились из его рта непрерывным потоком. Это были не вялые ругательства и не просто непристойности. Каждое слово было богохульством, а слов было множество. Они трещали и сверкали, как электрические искры. Ничего подобного я в жизни не слышал и даже не мог представить себе возможным. Я и сам тяготел к литературному слову, любил яркие образы и сильные выражения, а потому, смею думать, лучше любого другого слушателя оценил необыкновенную живость, мощь и беспримесное богохульство его метафор. Насколько я сумел понять, причиной этой бури было то, что умерший, помощник капитана, перед выходом из Сан-Франциско пустился в загул, а затем имел дурной вкус умереть в самом начале плавания, оставив Волка Ларсена без нужного числа людей в команде.

Моим друзьям, по крайней мере, не нужно объяснять, какое потрясение я испытал. Ругань и сквернословие всегда были мне отвратительны. Я почувствовал, как всё во мне сникает, сердце уходит куда-то вниз и, признаюсь, кружится голова. Смерть всегда представлялась мне окружённой достоинством и торжественностью. Она наступала мирно, а обряды, сопровождавшие её, были священны. Но с её неприглядной и страшной стороной я до сих пор не сталкивался. Как я уже сказал, я оценил силу грозных проклятий, извергавшихся из уст Волка Ларсена, и всё же был потрясён до глубины души. Этот обжигающий поток, казалось, мог иссушить лицо покойника. Я бы не удивился, если бы мокрая чёрная борода съёжилась, завилась, задымилась и вспыхнула. Но мертвецу было всё равно. Он продолжал усмехаться — язвительно, с циничной насмешкой и вызовом. Он оставался хозяином положения.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Волк Ларсен оборвал брань так же внезапно, как начал. Он снова закурил сигару и огляделся. Его взгляд случайно упал на кока.

— Ну что, Кок? — начал он вкрадчиво, с ледяной сталью в голосе.

— Да, сэр, — поспешно отозвался кок, угодливый и словно заранее готовый извиниться.

— Не кажется тебе, что ты уже вдоволь вытянул шею? Это вредно для здоровья, знаешь ли. Помощника капитана я потерял и не могу позволить себе потерять ещё и тебя. Ты уж очень, очень береги здоровье, Кок. Понял?

Последнее слово, совсем не похожее на прежнюю плавную речь, хлестнуло, как удар кнута. Кок съёжился.

— Да, сэр, — покорно ответил он и убрал свою провинившуюся голову в камбуз.

Отповедь предназначалась не одному коку: он лишь дал для неё повод. Остальные сразу утратили интерес к происходящему и занялись каждый своим делом. Только несколько человек у трапа между камбузом и люком продолжали негромко переговариваться. На матросов они не походили. Позднее я узнал, что это охотники, стрелявшие морских котиков, — люди, по складу своему стоявшие куда выше обычных матросов.

— Иогансен! — позвал Волк Ларсен. Матрос послушно вышел вперёд. — Возьми ладонник с иглой и зашей беднягу. В парусной кладовой найдёшь старую парусину. Она сгодится.

— А что привязать ему к ногам, сэр? — спросил матрос после положенного «Есть, сэр».

— Об этом позаботимся, — ответил Волк Ларсен и громко крикнул: — Кок!

Томас Магридж выскочил из камбуза, как чёртик из коробки.

— Спустись вниз и набей мешок углём.

— У кого-нибудь из вас есть Библия или молитвенник? — обратился капитан к охотникам у трапа.

Те покачали головами. Кто-то отпустил шутку, которую я не расслышал, и все расхохотались.

Волк Ларсен задал тот же вопрос матросам. Библии и молитвенники, видно, были здесь редкостью, но один матрос вызвался поискать у вахты, отдыхавшей внизу. Через минуту он вернулся и сообщил, что ни у кого ничего нет.

Капитан пожал плечами.

— Значит, отправим его за борт без лишних речей. Разве что наш потерпевший крушение, с виду сущий пастор, знает наизусть слова погребальной службы.

К этому времени он уже повернулся ко мне лицом.

— Ты ведь проповедник? — спросил он.

Все шестеро охотников как один обернулись и уставились на меня. Я с мучительной ясностью сознавал, что похож на огородное пугало. Мой вид вызвал смех, которого нисколько не смягчило зрелище мертвеца, лежавшего перед нами на палубе с оскаленным ртом. Смех был грубым, резким и откровенным, как само море. Он рождался из грубых чувств и притупившейся восприимчивости людей, не знавших ни учтивости, ни мягкости.

Волк Ларсен не смеялся, хотя в его серых глазах мелькнула искра веселья. Я подошёл к нему вплотную и в эту минуту впервые составил представление о нём самом — отдельно от его тела и от потока богохульств, который он только что извергал. Его лицо с крупными, резкими чертами, скорее квадратное, но полное, сперва казалось массивным. Однако, как и при взгляде на его тело, это впечатление исчезало. Вместо него крепло ощущение огромной, чрезмерной силы ума или духа, дремавшей в глубине его существа. Челюсть, подбородок, высокий лоб, тяжело нависший над глазами, — всё это само по себе отличалось необычайной мощью, но говорило о ещё большей силе духа, скрытой за ними. Невозможно было ни постичь такой дух до конца, ни измерить его, ни очертить его пределы, ни аккуратно поместить в одну ячейку с ему подобными.

Глаза его — мне суждено было хорошо их узнать — были большими и красивыми, широко расставленными, как у настоящего художника. Они таились под тяжёлым лбом, а над ними дугой изгибались густые чёрные брови. Их серый цвет невозможно было уловить раз и навсегда: он переливался множеством оттенков, как шёлк на солнце. То глаза казались тёмно-серыми, то светло-серыми, то серыми с зеленью, а иной раз в них проступала чистая лазурь морской глубины. Они скрывали душу под тысячей обличий, но порой, в редкие мгновения, раскрывались и выпускали её наружу — словно та собиралась нагой отправиться в мир навстречу удивительному приключению. Эти глаза могли мрачно застыть, как безнадёжно свинцовое небо; могли вспыхнуть огненными искрами, словно вращающийся клинок; могли холодеть, как арктический пейзаж. А потом вдруг теплели, смягчались, наполнялись пляшущими огоньками любви — сильной, мужской, манящей и властной. Этот взгляд завораживал и подчинял женщин, пока они не отдавались ему с радостью, облегчением и готовностью пожертвовать собой.

Но вернусь к разговору. Я сказал, что, к несчастью для погребального обряда, я не проповедник. Тогда он резко спросил:

— Чем ты зарабатываешь на жизнь?

Признаюсь, никто прежде не задавал мне такого вопроса, да и сам я над ним не задумывался. Я совершенно растерялся и, прежде чем успел опомниться, глупо пробормотал:

— Я… я джентльмен.

Его губы мгновенно искривились в насмешке.

— Я работал и работаю, — горячо воскликнул я, словно он был судьёй, перед которым мне следовало оправдаться. При этом я прекрасно понимал, как несусветно глупо вообще обсуждать с ним подобные вещи.

— Чтобы прокормиться?

В нём было столько властности, что я совсем потерял голову — «сбился с толку», как сказал бы Фэрасет, — и дрожал, точно ребёнок перед суровым учителем.

— Кто тебя кормит? — последовал новый вопрос.

— У меня есть доход, — твёрдо ответил я и в ту же секунду готов был откусить себе язык. — Впрочем, позволю себе заметить: всё это не имеет ни малейшего отношения к тому, о чём я хотел с вами поговорить.

Но он не обратил внимания на мой протест.

— Кто его заработал? А? Так я и думал. Твой отец. Ты стоишь на ногах мертвецов. Своих у тебя никогда не было. Сам ты не продержался бы и от одного восхода до другого: не сумел бы добыть себе еды на три раза. Покажи руку.

Должно быть, его дремавшая сила проснулась и он двинулся с поразительной быстротой и точностью — или же я на миг задремал. Прежде чем я успел понять, что происходит, он сделал два шага ко мне, схватил мою правую руку и поднял её, разглядывая. Я попытался высвободиться, но его пальцы без видимого усилия стиснули мои так, что мне почудилось: кости вот-вот треснут. В подобных обстоятельствах нелегко сохранить достоинство. Я не мог извиваться и вырываться, как школьник. Не мог и напасть на человека, которому достаточно было повернуть мою руку, чтобы сломать её. Оставалось стоять неподвижно и терпеть унижение. Я успел заметить, что содержимое карманов мертвеца уже выложили на палубу, а тело вместе с оскаленным лицом скрыли под парусиной. Матрос Иогансен сшивал её края толстой белой бечёвкой, проталкивая иглу ладонником — кожаной накладкой на ладони.

Волк Ларсен с презрением отпустил мою руку.

— Руки мертвецов сохранили твою мягкой. Годится разве что посуду мыть да выполнять чёрную работу на кухне.

— Я хочу, чтобы меня высадили на берег, — твёрдо сказал я: к этому времени я уже вполне овладел собой. — Я заплачу вам столько, сколько вы сочтёте справедливым за задержку и хлопоты.

Он с любопытством посмотрел на меня. В глазах его светилась насмешка.

— У меня есть встречное предложение. Для вашей же души полезное. Помощник у меня выбыл, теперь кое-кому светит повышение. Матрос перейдёт на корму и займёт место помощника, юнга пойдёт на нос и займёт место матроса, а вы станете юнгой. Подпишете судовой договор на весь рейс: двадцать долларов в месяц и полное содержание. Что скажете? Учтите, это ради вашей же души. Из вас ещё выйдет человек. Глядишь, со временем научитесь стоять на собственных ногах, а там и ходить понемногу.

Но я не обратил на его слова внимания. Паруса судна, замеченного мною на юго-западе, стали больше и отчётливее. Оно тоже было шхуной, хотя корпус у него, как я теперь видел, был меньше, чем у «Призрака». Красивое было зрелище: судно взлетало на волнах и мчалось к нам, явно собираясь пройти совсем близко. Ветер всё крепчал. Солнце, напоследок несколько раз сердито сверкнув, скрылось. Море стало тусклым, свинцово-серым и ещё сильнее взволновалось; белые пенные гребни взлетали к небу. Мы шли быстрее и кренились сильнее. Однажды порыв ветра уложил шхуну так, что борт у самой палубы ушёл под воду. Палубу с этой стороны на миг залило, и двое охотников поспешно поджали ноги.

— Это судно скоро пройдёт мимо нас, — сказал я после короткой паузы. — Оно идёт в противоположную сторону и, по всей вероятности, направляется в Сан-Франциско.

— Весьма вероятно, — ответил Волк Ларсен, слегка отвернулся от меня и крикнул: — Кок! Эй, кок!

Кокни выскочил из камбуза.

— Где тот парень? Скажи, что он мне нужен.

— Есть, сэр. — Томас Магридж проворно бросился на корму и спустился по другому трапу возле штурвала. Через мгновение он появился снова. По пятам за ним шёл коренастый юноша лет восемнадцати-девятнадцати с угрюмым, разбойничьим лицом.

— Вот он, сэр, — сказал кок.

Но Волк Ларсен не обратил на кока внимания и сразу повернулся к юнге.

— Как тебя зовут, парень?

— Джордж Лич, сэр, — угрюмо ответил тот. По всему его виду было ясно: он догадывался, зачем его позвали.

— Фамилия не ирландская, — резко бросил капитан. — К твоей роже куда больше подошло бы О’Тул или Маккарти. Хотя, скорее всего, ирландец затесался в родню по материнской линии.

Я увидел, как от этого оскорбления юноша сжал кулаки и как багровая краска поползла у него вверх по шее.

— Но ладно, оставим это, — продолжал Волк Ларсен. — Возможно, у тебя были веские причины забыть собственную фамилию. Мне всё равно, пока ты ходишь по струнке. Ты, конечно, с Телеграфного холма. У тебя это на всей роже написано. Крепкий головорез, да ещё вдвое злее обычного. Знаю вашу породу. Так вот, можешь не сомневаться: на этой шхуне из тебя всю эту дурь выбьют. Понял? Кто тебя нанял?

— Маккриди и Свонсон.

— Сэр! — рявкнул Волк Ларсен.

— Маккриди и Свонсон, сэр, — поправился юноша. Глаза его горели злостью.

— Кто получил аванс?

— Они, сэр.

— Так я и думал. А ты чертовски рад был им его отдать. Тебе не терпелось исчезнуть: кое-какие господа, о которых ты, должно быть, слышал, тебя разыскивают.

В один миг юноша словно превратился в дикого зверя. Он весь подобрался, готовясь прыгнуть; лицо его исказилось от ярости, и он прорычал: — Это ло…

— Что? — спросил Волк Ларсен с необычной мягкостью, словно ему не терпелось услышать недосказанное слово.

Юноша замялся, потом совладал с собой. — Ничего, сэр. Беру свои слова обратно.

— И тем самым доказал, что я прав. — Волк Ларсен довольно улыбнулся. — Сколько тебе лет?

— Только что исполнилось шестнадцать, сэр.

— Врёшь. Тебе уже давно не восемнадцать. А для своих лет ты всё равно здоровяк, мускулы как у лошади. Собирай вещи и ступай на нос, в кубрик. Теперь ты гребец. Получил повышение, понял?

Не дожидаясь согласия юноши, капитан повернулся к матросу, который только что закончил жуткую работу — зашил мертвеца. — Иогансен, в навигации разбираешься?

— Нет, сэр.

— Неважно. Всё равно будешь помощником. Переноси пожитки на корму, в каюту помощника.

— Есть, сэр! — бодро отозвался Иогансен и направился к носу.

Бывший юнга между тем не сдвинулся с места. — Чего ждёшь? — потребовал ответа Волк Ларсен.

— Я нанимался юнгой, сэр, — ответил тот. — А не гребцом. И грести я не собираюсь.

— Собирай вещи и ступай на нос.

На этот раз приказ Волка Ларсена прозвучал так властно, что меня пробрала дрожь. Юноша угрюмо смотрел на него исподлобья, но не двигался.

Тогда вновь дала о себе знать чудовищная сила Волка Ларсена. Всё произошло внезапно и кончилось за какие-то две секунды. Он одним прыжком преодолел добрых шесть футов палубы и ударил юношу кулаком в живот. В тот же миг у меня самого болезненно сжалось под ложечкой, будто удар пришёлся по мне. Я говорю об этом, чтобы показать, как чувствительны были тогда мои нервы и до чего я не привык видеть жестокость. Юнга, весивший никак не меньше семидесяти пяти килограммов, сложился пополам. Его тело безвольно обвисло на кулаке, словно мокрая тряпка на палке. Затем он взлетел в воздух, описал короткую дугу и рухнул на палубу рядом с трупом, ударившись головой и плечами. Там он и остался, корчась от боли.

— Ну что? — спросил меня Ларсен. — Решили?

Я время от времени поглядывал на приближавшуюся шхуну. Теперь она была почти на траверзе, не дальше двухсот ярдов от нас. Маленькое судно выглядело ладным и ухоженным. На одном из парусов я различил крупный чёрный номер; мне случалось видеть изображения лоцманских судов.

— Что это за судно? — спросил я.

— Лоцманская шхуна «Леди Майн», — мрачно ответил Волк Ларсен. — Лоцманов она уже высадила и возвращается в Сан-Франциско. При таком ветре будет там часов через пять-шесть.

— Тогда, пожалуйста, подайте ей сигнал, чтобы меня доставили на берег.

— Сожалею, но сигнальную книгу у меня смыло за борт, — заметил он. Охотники, стоявшие рядом, осклабились.

Я на мгновение задумался, глядя ему прямо в глаза. Я видел, как он обошёлся с юнгой, и понимал, что со мной, вероятно, поступит так же, если не хуже. Я всё взвесил и совершил то, что считаю самым храбрым поступком в своей жизни. Я бросился к борту, замахал руками и закричал:

— Эй, на «Леди Майн»! Возьмите меня на берег! Тысячу долларов, если доставите меня на берег!

Я ждал, не сводя глаз с двух человек у штурвала. Один правил, другой поднимал к губам рупор. Я не оборачивался, хотя каждую секунду ожидал смертельного удара от человека-зверя за моей спиной. Наконец, после ожидания, показавшегося мне вечностью, я не выдержал и оглянулся. Ларсен не сдвинулся с места. Он стоял всё там же, свободно покачиваясь вместе с судном, и закуривал новую сигару.

— Что случилось? Что-нибудь не так?

Это кричали с «Леди Майн».

— Да! — закричал я во всё горло. — Вопрос жизни и смерти! Тысячу долларов, если доставите меня на берег!

— Перебрал сан-францисского пойла! Моей команде такой опасен! — крикнул вслед моим словам Волк Ларсен. — Вон этот, — он указал на меня большим пальцем, — сейчас видит морских змеев и обезьян!

Человек на «Леди Майн» ответил смехом в рупор. Лоцманская шхуна пронеслась мимо.

— Задай ему жару и за меня! — донёсся последний крик, и оба мужчины помахали друг другу на прощание.

Я в отчаянии перегнулся через поручень, глядя, как ладная маленькая шхуна уходит прочь, а пустынная полоса океана между нами всё ширится. Через пять или шесть часов она, вероятно, будет в Сан-Франциско! Голова, казалось, вот-вот расколется. Горло сдавило, будто сердце поднялось к нему. Волна ударилась о борт, и солёные брызги попали мне на губы. Ветер налетел с новой силой, «Призрак» сильно накренился, погрузив подветренный поручень в воду. Я слышал, как вода хлынула на палубу.

Когда минуту спустя я обернулся, юнга, пошатываясь, поднимался на ноги. Лицо его было мертвенно-бледным и подёргивалось от боли, которую он старался скрыть. Вид у него был совсем больной.

— Ну что, Лич, идёшь на нос? — спросил Волк Ларсен.

— Да, сэр, — ответил он сломленным голосом.

— А ты? — спросил Ларсен меня.

— Я дам вам тысячу… — начал я, но он меня перебил.

— Хватит! Будешь исполнять обязанности юнги? Или мне самому за тебя взяться?

Что мне оставалось? Если бы он жестоко избил меня или даже убил, это ничем бы мне не помогло. Я пристально посмотрел ему в жестокие серые глаза. В них было не больше света и человеческого тепла, чем в граните. У иных людей можно увидеть, как в глазах шевелится душа; его же глаза были пустынны, холодны и серы, как само море.

— Ну?

— Да, — сказал я.

— Говори: «Да, сэр».

— Да, сэр, — поправился я.

— Как тебя зовут?

— Ван-Вейден, сэр.

— А имя?

— Хамфри, сэр. Хамфри Ван-Вейден.

— Сколько лет?

— Тридцать пять, сэр.

— Ладно. Ступай к коку, он объяснит тебе твои обязанности.

Так я оказался в подневольной службе у Волка Ларсена. Он был сильнее меня — вот и всё. Но тогда происходящее казалось неправдоподобным. Таким же оно кажется мне и теперь, когда я оглядываюсь назад. Для меня это навсегда останется чем-то чудовищным и немыслимым, страшным кошмаром.

— Постой, не уходи.

Я послушно остановился по дороге к камбузу.

— Иогансен, свистать всех наверх. Раз уж мы здесь всё прибрали, похороним покойника и избавим палубу от ненужного хлама.

Пока Иогансен вызывал матросов, отдыхавших после вахты, двое моряков по приказу капитана уложили завёрнутое в парусину тело на крышку люка. Вдоль обоих бортов стояли привязанные днищами кверху небольшие шлюпки. Несколько человек подняли крышку с её страшной ношей, перенесли к подветренному борту и положили на шлюпки так, чтобы ноги покойника выдавались за борт. К ногам привязали мешок с углём, который принёс кок.

Я всегда представлял похороны в море торжественным обрядом, внушающим благоговейный трепет, но эти похороны быстро развеяли мои представления. Один из охотников, невысокий темноглазый человек, которого товарищи звали Смоком, рассказывал истории, щедро пересыпая их руганью и непристойностями. Едва ли не каждую минуту охотники разражались хохотом, напоминавшим мне волчий вой или лай адских псов. Матросы с шумом потянулись на корму. Те, кого подняли после вахты, на ходу протирали сонные глаза. Они переговаривались вполголоса; на лицах у них читалась тревога. Было ясно, что плавание под началом такого капитана, да ещё начавшееся столь дурно, им не по душе. Время от времени они украдкой поглядывали на Волка Ларсена, и я видел, что они его боятся.

Он подошёл к крышке люка, и все сняли шапки. Я оглядел собравшихся — всего двадцать человек; двадцать два, если считать матроса у штурвала и меня. Моё любопытство было простительно: похоже, судьба обрекла меня провести с ними в этом крошечном плавучем мире неведомо сколько недель или месяцев. Матросы были большей частью англичанами и скандинавами, с тяжёлыми, непроницаемыми лицами. Лица охотников, напротив, отличались большей силой и разнообразием; их жёсткие черты хранили следы страстей, которым давали полную волю. Как ни странно — и я заметил это сразу, — в чертах Волка Ларсена не было такого отпечатка зла. В них вообще не виделось ничего порочного. Морщины, правда, были, но говорили они о решительности и твёрдости. Лицо его казалось скорее прямым и открытым; то, что он был гладко выбрит, лишь усиливало это впечатление. До случая, произошедшего вслед за тем, я с трудом верил, что человек с таким лицом способен обойтись с юнгой так, как обошёлся он.

Едва он открыл рот, собираясь заговорить, как один порыв ветра за другим ударил в шхуну и вдавил её борт в воду. Ветер с диким воем пронёсся по снастям. Несколько охотников тревожно взглянули наверх. Подветренный поручень, возле которого лежал покойник, ушёл под воду; когда шхуна приподнялась и выпрямилась, вода прокатилась по палубе, промочив нам ноги выше краёв башмаков. На нас обрушился ливень — каждая капля жгла, словно градина. Когда шквал прошёл, Волк Ларсен заговорил. Люди с непокрытыми головами дружно покачивались в такт рывкам палубы.

— Из похоронной службы я помню только одно место, — сказал он. — «И тело должно быть предано морю». Вот и предайте.

Он умолк. Люди, державшие крышку люка, растерянно смотрели на него, должно быть, озадаченные краткостью обряда. Ларсен вдруг взорвался:

— Поднимайте этот край, чёрт вас побери! Чего вы там застыли?

Они с жалкой поспешностью приподняли край крышки, и мертвец, словно собака, выброшенная за борт, соскользнул ногами вперёд в море. Мешок с углём потянул его ко дну. Он исчез.

— Иогансен, — живо сказал Волк Ларсен новому помощнику капитана, — раз уж все наверху, оставь их на палубе. Уберите топсели и кливера, да как следует. Надвигается юго-восточный ветер. Заодно возьмите рифы на кливере и гроте.

Палуба тотчас пришла в движение: Иогансен рявкал приказы, матросы тянули и травили канаты — для сухопутного человека вроде меня всё это было сплошной путаницей. Но сильнее всего меня поразило их бессердечие. Смерть человека стала прошедшим эпизодом, случаем, о котором тут же забыли: его сбросили в море, завёрнутого в парусину, с мешком угля у ног, а шхуна мчалась дальше, и работа на ней продолжалась. Никого это не тронуло. Охотники смеялись над новой историей Смока; матросы тянули снасти, двое взбирались наверх; Волк Ларсен изучал небо, затягивавшееся тучами с наветренной стороны; а мертвец, умерший безобразной смертью, погребённый столь жалким образом, опускался всё ниже, ниже…