Морской волк

Джек Лондон

Морской волк

ГЛАВА I

Я и сам толком не знаю, с чего начать, хотя иной раз в шутку виню во всём Чарли Фэрасета. У него был летний домик в Милл-Вэлли, в тени горы Тамалпайс, но жил он там только зимой, когда бездельничал и отдыхал от умственного труда за чтением Ницше и Шопенгауэра. Летом же он предпочитал изнывать от жары и пыли в городе и работать без передышки. Если бы я не навещал его каждую субботу после полудня и не оставался до утра понедельника, в то январское утро я не оказался бы в заливе Сан-Франциско.

Впрочем, судно было надёжное: «Мартинес», новый пароход-паром, совершал всего четвёртый или пятый рейс между Сосалито и Сан-Франциско. Опасность таилась в густом тумане, накрывшем залив, но я, сухопутный человек, почти не тревожился. Помню даже то безмятежное воодушевление, с каким я встал в носовой части верхней палубы, прямо под рулевой рубкой, и отдался во власть туманной тайны. Дул свежий ветер, и какое-то время я оставался один среди влажной мглы. Впрочем, не совсем один: я смутно ощущал присутствие лоцмана и человека, которого принял за капитана, в застеклённой рубке над моей головой.

Помню, я думал, как удобно это разделение труда: чтобы навестить друга, живущего на другом берегу залива, мне вовсе не требуется изучать туманы, ветры, приливы и судовождение. Хорошо, размышлял я, что люди становятся специалистами. Знаний лоцмана и капитана хватало на многие тысячи людей, которые разбирались в море и судовождении не больше меня. А я мог не тратить силы на изучение множества вещей и сосредоточиться на немногих, например на определении места По в американской литературе. Моя статья об этом, кстати, вышла в свежем номере журнала «Атлантик». Поднимаясь на борт, я проходил через салон и с жадным любопытством заметил полного господина: тот читал «Атлантик», раскрытый как раз на моей статье. Вот оно опять, разделение труда: особые знания лоцмана и капитана позволяли полному господину читать мои рассуждения о По, пока они благополучно везли его из Сосалито в Сан-Франциско.

Мои размышления прервал краснолицый человек. Он с грохотом захлопнул за собой дверь салона и тяжёлой поступью вышел на палубу. Я всё же мысленно отметил эту тему для задуманной статьи, которую собирался назвать «Необходимость свободы: в защиту художника». Краснолицый взглянул на рулевую рубку, оглядел туман, прошагал по палубе туда и обратно — судя по всему, ноги у него были искусственные — и остановился рядом со мной, широко расставив ноги. На лице его было написано живейшее удовольствие. Я не ошибся, решив, что жизнь его прошла в море.

— От такой вот погоды седеют раньше срока, — сказал он, кивнув на рубку.

— Я не думал, что это требует особого напряжения, — ответил я. — Кажется, всё просто, как азбука. Направление известно по компасу, расстояние и скорость тоже известны. Я бы сказал, здесь полная математическая определённость.

— Напряжения! — фыркнул он. — Просто, как азбука! Математическая определённость!

Он словно подобрался и откинулся назад, будто опёрся о воздух, не сводя с меня глаз. — А течение, которое сейчас несётся через пролив Золотые Ворота? — спросил он, вернее, рявкнул. — С какой скоростью вода уходит? Насколько нас сносит, а? Слышите? Колокольный буй, да мы прямо на него идём! Видите, как меняют курс?

Из тумана донёсся тоскливый звон колокола, и я увидел, как лоцман быстро вращает штурвал. Колокол, только что звеневший прямо перед нами, теперь слышался сбоку. Наш гудок хрипло ревел, и время от времени из тумана доносились гудки других судов.

— Это какой-то паром, — сказал мой новый знакомый, указав на звук справа. — А вот это слышите? В рожок дуют. Небось плоскодонная шхуна. Поберегись, шхуна! Ага, я так и думал. Сейчас кому-то жарко придётся!

Невидимый паром подавал гудок за гудком, а рожок надрывался, словно от страха.

— Теперь обмениваются любезностями и стараются разойтись, — продолжил краснолицый, когда частые гудки смолкли.

Лицо его сияло, глаза сверкали от возбуждения: он переводил для меня на человеческий язык речь рожков и сирен. — Слева паровая сирена разошлась. А слышите того, что будто хрипит? Похоже на паровую шхуну. Ползёт от мысов у входа в залив против течения.

Прямо впереди, совсем близко, раздался тонкий, пронзительный свист, словно свисток обезумел. На «Мартинесе» зазвонили гонги. Наши гребные колёса остановились, их мерный стук стих, потом возобновился. Тонкий свист, похожий на стрёкот сверчка среди рёва огромных зверей, донёсся из тумана уже сбоку и быстро слабел, пока не затих. Я взглянул на своего спутника в ожидании объяснения.

— Один из этих отчаянных катерков, — сказал он. — Ей-богу, жаль, что мы его не потопили, паршивца! Сколько от них неприятностей. И кому они нужны? Любой осёл сядет в такой и гоняет без удержу, свистит во всю мочь и требует, чтобы все вокруг береглись: он, видите ли, идёт, а сам смотреть по сторонам не умеет! Он идёт! И ты тоже изволь за ним следить! Право прохода! Элементарная порядочность! Они и слов-то таких не знают!

Его ничем не оправданная ярость меня забавляла. Пока он возмущённо шагал взад и вперёд, я вновь задумался о таинственной прелести тумана. Она и вправду была: туман, словно серая тень бесконечной тайны, лежал над вращающейся крупицей Земли; а люди, крохотные сверкающие пылинки, одержимые безумной страстью к труду, мчались на своих деревянных и стальных конях в самое сердце тайны, вслепую пробирались сквозь невидимое, уверенно перекликались и звонили, хотя сердца их были полны сомнения и страха.

Голос спутника вернул меня к действительности, и я усмехнулся. Я ведь тоже блуждал на ощупь, воображая, будто ясно вижу путь сквозь тайну.

— Эге! Кто-то идёт прямо на нас, — говорил он. — Слышите? Идёт быстро. Так и несётся. Похоже, нас ещё не слышит. Ветер не в ту сторону.

Свежий ветер дул прямо на нас, и я отчётливо слышал гудок чуть в стороне и впереди.

— Паром? — спросил я.

Он кивнул и добавил: — Иначе не шёл бы так резво. — Он коротко хмыкнул. — Наверху уже забеспокоились.

Я поднял глаза. Капитан высунул из рубки голову и плечи и напряжённо вглядывался в туман, словно мог пронзить его одним усилием воли. На лице у него была тревога. Так же тревожно выглядел и мой спутник: он подошёл к поручню и с той же пристальностью смотрел туда, откуда приближалась невидимая опасность.

А потом всё случилось разом, с немыслимой быстротой. Туман будто раскололся под ударом клина, и из него показался нос парохода; по обе стороны тянулись клочья тумана, точно водоросли с морды Левиафана. Я увидел рулевую рубку и белобородого человека, наполовину высунувшегося из неё и опиравшегося на локти. На нём был синий мундир. Помню, меня поразили его подтянутость и спокойствие. В этих обстоятельствах его спокойствие внушало ужас. Он принял судьбу, пошёл с ней рука об руку и хладнокровно отмерял мгновения до удара. Не меняя позы, он спокойно оглядел наше судно, словно определял точное место столкновения, и даже не обратил внимания на нашего лоцмана, который, побелев от ярости, крикнул: — Ну вот, вы и натворили дел!

Теперь, вспоминая это, я понимаю, что замечание было слишком очевидным, чтобы на него стоило отвечать.

— Хватайтесь за что-нибудь и держитесь крепче, — сказал мне краснолицый. От его прежнего бахвальства не осталось и следа; казалось, ему передалось то необычайное спокойствие. — А теперь послушайте, как закричат женщины, — мрачно добавил он, почти с горечью, как мне показалось, будто уже переживал нечто подобное.

Суда столкнулись прежде, чем я успел последовать его совету. Удар пришёлся, должно быть, точно в середину нашего борта: другого парохода я уже не видел, он вышел из поля зрения. «Мартинес» резко накренился, дерево затрещало и стало ломаться. Меня швырнуло на мокрую палубу, и, прежде чем я сумел подняться, раздались женские крики. Именно они, я уверен, этот не поддающийся описанию, леденящий кровь звук, повергли меня в панику. Я вспомнил о спасательных поясах в салоне, но у двери на меня налетела обезумевшая толпа мужчин и женщин и отбросила назад. Что происходило следующие несколько минут, я не помню, хотя отчётливо помню, как снимал спасательные пояса с полок под потолком, а краснолицый застёгивал их на женщинах, сбившихся в кучку и бившихся в истерике. Это воспоминание стоит передо мной так же ясно, как любая виденная мною картина. Я и сейчас вижу её: рваные края пробоины в стене салона, сквозь которую клубился серый туман; пустые мягкие сиденья, на которых валялись брошенные при поспешном бегстве свёртки, дорожные сумки, зонты и накидки; полного господина, читавшего мою статью, теперь облачённого в спасательный пояс из пробки и парусины, всё ещё с журналом в руке и монотонно, настойчиво спрашивающего меня, считаю ли я, что нам грозит опасность; краснолицего, который отважно вышагивал на своих искусственных ногах и застёгивал спасательные пояса на всех, кто попадался ему под руку; и наконец — оглушительный хаос женских криков.

Женские крики — вот что сильнее всего действовало мне на нервы. Должно быть, они действовали и на нервы краснолицему мужчине: перед глазами у меня навсегда осталась ещё одна картина. Полный господин суёт журнал в карман пальто и с любопытством смотрит по сторонам. Женщины сбились в кучу; лица у них белые, рты раскрыты, и все они вопят, словно хор заблудших душ. А краснолицый мужчина, уже багровый от ярости, вскидывает руки, будто собирается метнуть молнии, и кричит: «Замолчите! Да замолчите же!»

Помню, при виде этой сцены я вдруг рассмеялся — и в следующее мгновение понял, что сам впадаю в истерику. Ведь это были женщины моего круга, такие же, как моя мать и сёстры; они боялись смерти и не хотели умирать. Помню и то, что их крики напомнили мне визг свиней под ножом мясника. Меня ужаснула точность этого сравнения. Эти женщины, способные на самые высокие чувства и нежнейшее сострадание, стояли с раскрытыми ртами и кричали. Они хотели жить, были беспомощны, как крысы в западне, и кричали.

Ужас выгнал меня на палубу. Меня мутило; я сел на скамью. Сквозь дурман я видел и слышал, как люди мечутся и кричат, пытаясь спустить шлюпки. Всё происходило точь-в-точь как в книгах, где описывают такие бедствия. Тали заедало. Ничего не работало. Одну шлюпку спустили без сливных пробок: она наполнилась женщинами и детьми, потом водой и перевернулась. Другую спустили лишь с одного конца; второй так и остался висеть на талях, и шлюпку бросили. Парохода, из-за которого произошла катастрофа, нигде не было видно, хотя я слышал, как люди говорили, что он непременно пришлёт нам шлюпки.

Я спустился на нижнюю палубу. «Мартинес» быстро тонул: вода подступила уже совсем близко. Многие пассажиры прыгали за борт. Другие, уже оказавшиеся в воде, умоляли взять их обратно на пароход. Никто их не слушал. Кто-то закричал, что мы тонем. Паника захватила и меня, и в людской толчее я оказался за бортом. Как именно это случилось, я не знаю. Зато сразу понял, почему люди в воде так рвались обратно на пароход. Вода была холодной — до боли холодной. Едва я погрузился в неё, холод обжёг меня, словно огонь. Он вгрызался до костей. Словно сама смерть стиснула меня. От боли и потрясения я судорожно вдохнул, и лёгкие наполнились водой, прежде чем спасательный пояс вытолкнул меня на поверхность. Во рту стоял резкий вкус соли; едкая вода в горле и лёгких душила меня.

Но хуже всего был холод. Мне казалось, что я продержусь всего несколько минут. Вокруг меня люди барахтались в воде и бились из последних сил. Я слышал, как они перекликались. Слышал я и плеск вёсел. Очевидно, другой пароход спустил шлюпки. Время шло, и я удивлялся тому, что всё ещё жив. Ног я уже совсем не чувствовал, а ледяное онемение подбиралось к сердцу и словно проникало в него. Небольшие волны со злобными пенными гребнями беспрестанно захлёстывали меня, попадали в рот, и я снова заходился в приступах удушья.

Звуки стали доноситься всё глуше, но вдали я расслышал последний, отчаянный хор криков и понял, что «Мартинес» ушёл под воду. Позже — насколько позже, не знаю — я очнулся, вздрогнув от страха. Я был один. Ни зовов, ни криков больше не слышалось — только шум волн, которому туман придавал странную гулкость. Паника в толпе, где людей хотя бы связывает общая беда, не так страшна, как паника в полном одиночестве. И теперь она овладела мной. Куда меня несёт? Краснолицый мужчина говорил, что отливное течение идёт через пролив Золотые Ворота. Значит, меня уносит в открытое море? А спасательный пояс, на котором я держусь? Не развалится ли он в любую минуту? Я слышал о поясах, набитых бумагой и полым камышом: они быстро намокают и перестают держать на воде. А я вовсе не умел плавать. Я был один и плыл, как мне казалось, посреди серой первозданной бескрайности. Признаюсь, меня охватило безумие: я закричал, как кричали женщины, и принялся колотить по воде онемевшими руками.

Сколько это длилось, понятия не имею: дальше наступил провал в памяти, и я помню о нём не больше, чем помнят о тяжёлом, мучительном сне. Когда я очнулся, мне показалось, что прошли века. Почти прямо над собой я увидел нос судна, выходившего из тумана, и три треугольных паруса. Наполненные ветром, они чуть заходили друг за друга. У носа, рассекавшего воду, всё бурлило и пенилось, и судно шло, казалось, прямо на меня. Я попытался крикнуть, но был слишком измучен. Нос судна опустился и прошёл мимо, едва меня не задев; волна окатила меня с головой. Затем мимо заскользил длинный чёрный борт — так близко, что я мог бы дотронуться до него рукой. Я потянулся к нему, обезумев от желания вцепиться ногтями в дерево, но руки были тяжёлыми и безжизненными. Я снова попытался позвать на помощь, однако не издал ни звука.

Корма судна промчалась мимо и опустилась в ложбину между волнами. Я успел заметить человека у штурвала и ещё одного, который, похоже, только и делал, что курил сигару. Я увидел, как дым выходит у него изо рта, когда он медленно повернул голову и скользнул взглядом по воде в мою сторону. Это был рассеянный, случайный взгляд — так человек смотрит по сторонам, когда ему нечего делать, но он жив и должен хоть что-нибудь делать.

А между тем в этом взгляде заключались жизнь и смерть. Я видел, как судно поглощает туман; видел спину человека у штурвала и голову другого: он всё ещё медленно поворачивал её, а взгляд его уже скользил по воде ко мне. Лицо у него было отсутствующее, словно он глубоко задумался, и я испугался, что, даже если он посмотрит прямо на меня, то всё равно не заметит. Но он посмотрел — наши глаза встретились. И он меня увидел: бросился к штурвалу, оттолкнул стоявшего там человека и принялся стремительно вращать колесо, перехватывая его руками и выкрикивая какие-то приказы. Судно резко свернуло с прежнего курса и почти сразу исчезло в тумане.

Я почувствовал, что теряю сознание, и всей силой воли пытался побороть подступавшие ко мне удушающую пустоту и тьму. Немного погодя я услышал удары вёсел — всё ближе и ближе — и голос человека. Когда он был уже совсем рядом, я различил его раздражённый крик: «Какого чёрта ты не подаёшь голоса?» Я подумал, что он обращается ко мне, — и пустота с тьмой сомкнулись надо мной.

ГЛАВА II

Мне казалось, я раскачиваюсь в могучем ритме среди необъятных звёздных просторов. Мимо вспыхивали и проносились сверкающие точки. Я знал: это звёзды и пылающие кометы, сопровождавшие мой полёт меж солнц. Когда я достигал крайней точки размаха и готовился устремиться обратно, раздавался удар огромного гонга. Несчётное время, убаюканный плавным течением безмятежных веков, я наслаждался своим исполинским полётом и размышлял о нём.

Но сон — а я говорил себе, что это непременно сон, — переменился. Размах становился всё короче. Меня с раздражающей быстротой швыряло из стороны в сторону. Я едва успевал перевести дыхание, так стремительно нёсся сквозь небеса. Гонг гремел всё чаще и яростнее. Я стал ждать каждого удара с безымянным страхом. Потом мне почудилось, будто меня тащат по шершавому песку, белому и раскалённому солнцем. Это ощущение сменилось нестерпимой мукой. Кожа словно горела в огне. Гонг лязгал и гудел, как погребальный колокол. Сверкающие точки летели мимо нескончаемым потоком, словно все звёзды разом низвергались в пустоту. Я судорожно втянул воздух, с болью перевёл дыхание и открыл глаза. Возле меня стояли на коленях двое мужчин и хлопотали надо мной. Могучим ритмом оказались подъём судна на волне и его бросок вперёд. Грозным гонгом была висевшая на стене сковорода: она дребезжала и грохотала при каждом скачке судна. Шершавым, жгучим песком были грубые руки человека, растиравшего мою обнажённую грудь. Я заёрзал от боли и чуть приподнял голову. Грудь была красной и ободранной; сквозь воспалённую кожу проступали крошечные капли крови.

— Хватит, Йонсон! — сказал один из мужчин. — Не видишь, ты джентльмену всю кожу содрал?

Тот, кого назвали Йонсоном, рослый скандинав тяжёлого сложения, перестал меня растирать и неловко поднялся на ноги. Заговоривший с ним был несомненный кокни: правильные черты и вялое, почти женственное лицо человека, с молоком матери впитавшего звон колоколов Боу. Помятый кисейный колпак на голове и грязный джутовый мешок, обвязанный вокруг узких бёдер, выдавали в нём повара той на редкость грязной судовой кухни, где я очнулся.

— Ну как вы теперь, сэр? — спросил он с подобострастной ухмылкой, какую могут выработать лишь поколения предков, ждавших чаевых.

Вместо ответа я с трудом сел, а Йонсон помог мне встать. Дребезг и грохот сковороды невыносимо действовали мне на нервы. Я не мог собраться с мыслями. Держась за деревянную обшивку кухни — признаюсь, от покрывавшего её слоя жира у меня сводило зубы, — я протянул руку над раскалённой плитой, снял проклятую сковороду с крюка и крепко заклинил её в ящике для угля.

Повар ухмыльнулся, заметив, как расстроены мои нервы, и сунул мне в руку дымящуюся кружку.

— Вот, сэр, это вам поможет.

В кружке было тошнотворное пойло — судовой кофе, — но его тепло возвращало меня к жизни. Между глотками этой обжигающей жидкости я взглянул на свою ободранную, кровоточащую грудь и повернулся к скандинаву.

— Благодарю вас, мистер Йонсон, — сказал я. — Но не кажется ли вам, что метод вы избрали чересчур решительный?

Он понял упрёк скорее по моему поступку, чем по словам, и показал мне ладонь. Она была покрыта толстыми мозолями. Я провёл по ним рукой, и от этого жуткого шершавого прикосновения у меня снова свело зубы.

— Меня зовут Джонсон, а не Йонсон, — сказал он на очень хорошем, хотя и неторопливом английском языке, лишь с лёгким оттенком акцента.

В его бледно-голубых глазах читался мягкий протест, а вместе с ним — застенчивая прямота и мужественность, сразу расположившие меня к нему.

— Благодарю вас, мистер Джонсон, — поправился я и протянул ему руку.

Он замялся, неловко переступил с ноги на ногу, а потом неуклюже, но крепко пожал мне руку.

— У вас найдётся сухая одежда, которую я мог бы надеть? — спросил я повара.

— Найдётся, сэр, — с живой готовностью ответил он. — Сбегаю вниз, погляжу среди своих вещей, если вы не против надеть моё, сэр.

Он юркнул за дверь кухни — вернее, выскользнул с такой быстротой и плавностью, что походка его показалась мне не столько кошачьей, сколько маслянистой. Позднее я понял, что эта маслянистость, эта сальность, пожалуй, и была самой заметной чертой его натуры.

— А где я нахожусь? — спросил я Джонсона, которого счёл матросом и, как оказалось, не ошибся. — Что это за судно и куда оно идёт?

— Мы у Фараллонских островов, курс примерно на юго-запад, — отвечал он медленно и обстоятельно, словно подыскивая самые верные английские слова и строго следуя порядку моих вопросов. — Это шхуна «Призрак». Идёт к Японии на промысел морских котиков.

— А кто капитан? Мне нужно увидеться с ним, как только я оденусь.

Джонсон смутился. Он помедлил, подыскивая слова и составляя ответ. — Капитана зовут Волк Ларсен. По крайней мере, так его называют. Другого имени я не слыхал. Только вы с ним говорите потише. Он сегодня зол. Помощник капитана…

Но договорить он не успел. В кухню скользнул повар.

— Тебе бы лучше отсюда убраться, Йонсон, — сказал он. — Старик небось ждёт тебя на палубе, а сегодня с ним лучше не сцепляться.

Джонсон послушно направился к двери, но через плечо повара одарил меня на удивление серьёзным и многозначительным подмигиванием, словно хотел подчеркнуть недосказанное и ещё раз посоветовать говорить с капитаном потише.

На руке у повара висела охапка мятых, бесформенных вещей подозрительного вида и кислого запаха.

— Их мокрыми убрали, сэр, — пояснил он. — Но придётся вам пока в них походить. Я ваши у огня высушу.

Цепляясь за обшивку, шатаясь от качки и принимая помощь повара, я сумел натянуть грубую шерстяную нижнюю рубаху. От прикосновения колючей ткани по коже тотчас побежали мурашки. Повар заметил, как я невольно вздрагиваю и морщусь, и ухмыльнулся:

— Надеюсь, вам в жизни не придётся к такому привыкать. Уж больно нежная у вас кожа, прямо женская. Нежнее я и не видывал. Я сразу, как на вас глянул, понял: настоящий джентльмен.

Он не понравился мне с первого взгляда, а пока помогал одеваться, моя неприязнь только росла. В его прикосновениях было что-то отвратительное. Я отстранялся от его руки; всё тело противилось ей. К тому же от котелков, кипевших и булькавших на плите, шли такие запахи, что мне не терпелось выйти на свежий воздух. Да и с капитаном следовало поговорить о том, как доставить меня на берег.

Под непрерывные извинения и объяснения повар натянул на меня дешёвую хлопчатобумажную рубаху с обтрёпанным воротником и пятнами на груди, которые я принял за старые следы крови. На ноги мне достались грубые рабочие башмаки, а вместо брюк — выцветшие светло-голубые рабочие штаны. Одна штанина была добрых на десять дюймов короче другой. Казалось, дьявол хотел ухватить кокни за душу, да промахнулся мимо тени и вцепился в штанину.

— Кого же мне благодарить за такую доброту? — спросил я, когда был одет с головы до ног: на голове у меня сидела крошечная мальчишеская кепка, а вместо пальто — грязная полосатая хлопчатобумажная куртка. Она едва доходила до поясницы, а рукава — чуть ниже локтей.

Повар выпрямился со скромным, но самодовольным видом, сохраняя на лице заискивающую улыбку. По опыту общения со стюардами на трансатлантических лайнерах в конце рейса я готов был поклясться, что он ждёт чаевых. Теперь, когда я лучше знаю этого человека, мне ясно, что позу он принял бессознательно. Виной тому, должно быть, была наследственная раболепность.

— Магридж, сэр, — залебезил он, и его женственные черты расплылись в сальной улыбке. — Томас Магридж, сэр, к вашим услугам.

— Хорошо, Томас, — сказал я. — Я вас не забуду, когда моя одежда высохнет.

Мягкий свет разлился по его лицу, глаза заблестели, словно где-то в глубине его существа пробудились предки и зашевелились смутные воспоминания о чаевых, полученных в прежних жизнях.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он с искренней признательностью и глубочайшей почтительностью.

Дверь отъехала назад, а он скользнул в сторону, и я вышел на палубу. После долгого пребывания в воде я всё ещё был слаб. Порыв ветра подхватил меня. Я, шатаясь, пересёк ходившую ходуном палубу и ухватился за угол надстройки, чтобы не упасть. Шхуна сильно накренилась и то вздымалась, то ныряла на длинной тихоокеанской зыби. Если она шла на юго-запад, как сказал Джонсон, значит, ветер, по моим расчётам, дул почти с юга. Туман рассеялся, и солнце ярко сверкало на воде. Я повернулся к востоку, где, как я знал, лежала Калифорния, но увидел только низкие гряды тумана — того самого, должно быть, из-за которого потерпел крушение «Мартинес» и я оказался здесь. К северу, совсем недалеко, из моря торчали голые скалы; на одной из них я различил маяк. На юго-западе, почти по нашему курсу, вырисовывались пирамидальные очертания парусов какого-то судна.

Осмотрев горизонт, я обратил внимание на то, что происходило рядом. Первой моей мыслью было: человек, переживший столкновение судов и едва не погибший, заслуживает большего внимания. Но, кроме матроса у штурвала, который с любопытством смотрел на меня поверх крыши надстройки, меня никто не замечал.

Все, казалось, были заняты тем, что происходило посреди палубы. Там, на крышке люка, лежал на спине крупный мужчина. Он был полностью одет, хотя рубаха у него спереди была разорвана. Груди, впрочем, не было видно: её покрывала густая чёрная шерсть, похожая на собачий мех. Лицо и шею скрывала чёрная борода с проседью. Сухая, она, должно быть, торчала бы жёстким кустом, но теперь обмякла, спуталась и с неё капала вода. Глаза мужчины были закрыты; по всему видно, он был без сознания. Рот его был широко открыт, грудь вздымалась, будто он задыхался, и каждый вдох давался ему с шумом и трудом. Один из матросов время от времени, размеренно, словно исполняя привычную работу, опускал за борт брезентовое ведро на верёвке, перебирая её руками, вытягивал ведро и выливал воду на лежавшего.