Морской волк

— Могло быть и хуже, — сказал он с улыбкой.

Я чистил картошку. Он взял из таза одну картофелину — довольно крупную, твёрдую, ещё не очищенную. Стиснул её в ладони, и между пальцами брызнула картофельная мякоть. Раздавленные остатки он бросил обратно в таз и ушёл. Тут я с пугающей ясностью представил, что стало бы со мной, приложи это чудовище всю свою силу.

И всё же три дня отдыха пошли мне на пользу: колено получило необходимую передышку. Ему стало гораздо лучше, опухоль заметно спала, и коленная чашечка, казалось, возвращалась на своё место. Но отдых принёс и неприятность, которую я предвидел. Томас Магридж явно намеревался заставить меня расплатиться за эти три дня. Он обращался со мной мерзко, бранился без конца и сваливал на меня свою работу. Однажды он даже занёс надо мной кулак, но я и сам начинал дичать и так свирепо оскалился ему в лицо, что он, должно быть, испугался. Неприятно мне вспоминать себя, Хамфри Ван-Вейдена, в том зловонном судовом камбузе. Я скорчился в углу над работой и поднял лицо к существу, готовому меня ударить. Губы обнажили зубы, точно в собачьем оскале, а в глазах горели страх, бессилие и та отвага, которую рождают страх и бессилие. Мне не по душе эта картина. Слишком уж я похож в ней на крысу в ловушке. Думать об этом не хочется. Но оскал подействовал: кулак так и не опустился.

Томас Магридж отступил, глядя на меня с такой же злобой и ненавистью, с какой я смотрел на него. Мы были двумя зверями, запертыми вместе и скалящими друг на друга зубы. Он был трусом и не решился ударить, потому что я не струсил так явно, как он ожидал. Тогда он выбрал другой способ меня запугать. На камбузе имелся только один по-настоящему пригодный нож. За долгие годы работы его лезвие стало длинным, тонким и узким. Нож выглядел необычайно зловеще, и поначалу я вздрагивал всякий раз, когда брал его в руки. Кок одолжил у Иогансена точильный камень и принялся затачивать нож. Делал он это напоказ, то и дело многозначительно поглядывая на меня. Целый день он водил лезвием по камню вверх и вниз. Стоило ему улучить свободную минуту, как он снова принимался точить. Лезвие стало острым, как бритва. Он проверял его подушечкой большого пальца или проводил по нему ногтем. Сбривал волоски с тыльной стороны ладони, пристально разглядывал кромку и всякий раз находил — или делал вид, что находит — где-нибудь крошечную неровность. Потом снова прикладывал нож к камню и точил, точил, точил. Это было так нелепо, что мне хотелось расхохотаться.

Но дело было и серьёзным: я понял, что он способен пустить нож в ход. Под всей его трусостью таилась такая же, как у меня, отчаянная храбрость труса. Она могла толкнуть его именно на тот поступок, какого он всей душой боялся и совершать не хотел. Среди матросов шептались: «Кок точит нож для Хампа», — и кое-кто подтрунивал над ним. Магридж принимал шутки благодушно и даже радовался им: загадочно кивал, словно заранее знал нечто страшное. Так продолжалось, пока Джордж Лич, бывший юнга, не отпустил на эту тему грубую шуточку.

Лич оказался одним из матросов, которым поручили окатить Магриджа водой после его карточной игры с капитаном. Судя по всему, он выполнил поручение так усердно, что Магридж не простил ему этого. Слово за слово — и они уже осыпали друг друга бранью, поминая предков. Магридж пригрозил Личу ножом, который точил для меня. Лич рассмеялся и ответил ещё более грубой бранью, какой научился на Телеграфном холме. И прежде чем он или я поняли, что случилось, быстрый взмах ножа распорол ему правую руку от локтя до запястья. Кок попятился с дьявольским выражением лица, выставив перед собой нож для защиты. Лич же держался совершенно спокойно, хотя кровь хлестала на палубу, словно вода из фонтана.