Гражданская психология

Истории, которые рассказывает семья о самой себе

Ещё один интересный, не самый очевидный источник детских психологических установок - это не столько прямые указания или запреты, о которых уже шла речь в этой главе, сколько истории, легенды и семейные мифы, которые из поколения в поколение рассказываются в семье о самой себе, о своих предках, о своей роли в мире.

Практически в каждой семье существует определённый устойчивый нарратив о собственной идентичности, который редко формулируется явно, но постоянно транслируется через повторяющиеся истории, шутки, воспоминания старших родственников. «В нашей семье все трудяги, но денег никогда особо не было». «У нас в роду все с характером, никому на шею не сядешь». «Наша семья всегда была на стороне справедливости, даже когда это дорого обходилось». Подобные семейные нарративы формируют то, что психологи, изучающие семейные системы, называют семейной идентичностью, - общее представление о том, кто мы такие как семья и, соответственно, каким должен быть каждый её отдельный член, чтобы оставаться частью этой общности.

Ребёнок, выросший в семье с устойчивым нарративом «мы люди простые, звёзд с неба не хватаем», вполне может усвоить не только конкретную установку об ограниченности собственных амбиций, но и более глубокое ощущение: стремление к выдающемуся успеху означает выход за пределы семейной идентичности, своего рода предательство того самого «мы», к которому он принадлежит. Это тесно перекликается с уже упомянутым в этой книге страхом успеха, но добавляет к нему дополнительное, более широкое семейно-историческое измерение - не просто личный страх, а ощущение верности целому роду, целой линии предков.

Полезно, читая эту главу, задуматься не только о конкретных фразах и запретах, унаследованных от родителей, но и о более широком семейном нарративе - той истории, которую ваша семья рассказывает о самой себе, о своём месте в мире, о том, что для неё типично, а что нет. Иногда именно этот более широкий, редко проговариваемый вслух нарратив оказывается источником самых устойчивых, самых трудноуловимых ограничений - потому что отступление от него ощущается не просто как личная неудача, а как разрыв с целой историей, частью которой человек себя ощущает.

Разные роли отца и матери в формировании психики

Хотя на протяжении этой главы мы часто говорили о родительских установках как об относительно едином влиянии, психологи, изучающие детское развитие, отмечают, что роли отца и матери - разумеется, в самом общем, статистическом смысле, без претензии на описание каждой конкретной семьи, - нередко вносят несколько различный вклад в формирование психики ребёнка, и понимание этой специфики помогает точнее разобраться в собственной истории.

Классические исследования детской привязанности, включая уже упоминавшуюся работу Мэри Эйнсворт, изначально фокусировались в основном на отношениях с матерью как с основной фигурой заботы, но последующие исследования привязанности к отцу выявили не менее значимую, хотя нередко несколько иную по характеру роль. Психологи отмечают, что во многих, хотя далеко не во всех семьях, взаимодействие с отцом чаще включает больше элементов игры, физической активности, поощрения умеренного риска и самостоятельности, тогда как взаимодействие с матерью чаще связано с базовым эмоциональным успокоением и заботой, - и оба этих типа взаимодействия вносят различный, взаимодополняющий вклад в формирование взрослой личности: базовое ощущение безопасности с одной стороны и готовность исследовать мир, пробовать новое, выдерживать умеренный риск - с другой.

Разумеется, это статистическое, обобщённое наблюдение не означает, что подобное разделение ролей неизбежно или единственно правильно, - в реальности роли внутри конкретных семей распределяются самым разным образом, и оба типа взаимодействия вполне может обеспечивать любой из родителей, вне зависимости от пола. Но само понимание этих двух психологических функций - базовой эмоциональной безопасности и поощрения самостоятельного исследования мира - полезно для того, чтобы точнее разобраться в собственном детском опыте: возможно, во взрослой жизни отчётливее ощущается дефицит именно одной из этих двух функций, в зависимости от того, кто из значимых взрослых в детстве обеспечивал её в недостаточной мере.

Взрослый человек, испытывающий трудности именно с базовым ощущением безопасности и спокойствия в близких отношениях, и взрослый человек, испытывающий трудности именно с готовностью пробовать новое и переносить умеренный риск в карьере, вполне возможно, несут в себе дефицит различных, хотя одинаково важных типов раннего родительского опыта - и осознание этой разницы помогает точнее сфокусировать дальнейшую практическую работу над собой, о которой говорилось в предыдущих главах этой книги.

Роль старшего поколения семьи

Разговор о детских источниках взрослой психологии был бы неполным без упоминания ещё одной значимой фигуры, нередко остающейся в тени родителей, но оказывающей порой не менее весомое влияние, - бабушек и дедушек, а в более широком смысле - всего старшего поколения семьи, с которым ребёнок так или иначе взаимодействует в процессе взросления.

Влияние старшего поколения проявляется на нескольких уровнях сразу. Во-первых, это непосредственное, прямое взаимодействие - время, проведённое с бабушками и дедушками, часто отличается по своему эмоциональному тону от взаимодействия с родителями: старшее поколение, уже не несущее на себе всей полноты ежедневной ответственности за воспитание и потому нередко более расслабленное и снисходительное, порой становится источником того самого безусловного, не завязанного строго на достижениях принятия, о значении которого шла речь в разделе про самоуважение. Ребёнок, у которого сложились тёплые, поддерживающие отношения с кем-то из старшего поколения, даже при не самых благополучных отношениях с родителями, нередко выносит из детства значительно более устойчивый фундамент базового самоуважения, чем можно было бы предположить, зная лишь о родительской части его истории.

Во-вторых, старшее поколение выступает и как невидимый источник тех самых семейных родительских установок, о которых шла речь в начале этой главы, - потому что сами родители, воспитывая собственных детей, во многом неосознанно воспроизводят те модели, которые в своё время усвоили от собственных родителей, то есть от бабушек и дедушек нынешнего ребёнка. В этом смысле многие психологические установки, которые кажутся сформированными непосредственно родителями, на самом деле представляют собой уже второе, а порой и третье звено значительно более длинной цепи, уходящей на несколько поколений вглубь семейной истории, - что перекликается с уже упомянутой в этой книге темой межпоколенческой передачи травматического и адаптивного опыта.

Практическая ценность этого наблюдения в том, что оно расширяет горизонт честного, любопытного взгляда на происхождение собственных установок ещё на одно поколение вглубь: если у вас есть возможность, порой оказывается на удивление полезным поговорить со старшими родственниками - не в формате прямого психологического расследования, а в формате обычного, тёплого разговора о том, какими они помнят своё детство, что было принято, а что не принято в их собственной родительской семье. Подобные разговоры нередко проливают неожиданный свет на происхождение установок, кажущихся сугубо личными и необъяснимыми, если смотреть на них исключительно в рамках собственного, ограниченного одним поколением детского опыта.

Память тела: то, что было усвоено до слов

Ещё один важный, хотя и не самый интуитивно понятный аспект детских истоков взрослой психологии касается самых ранних, дословесных периодов жизни - младенчества и самого раннего детства, о которых у взрослого человека, как правило, не сохраняется никаких сознательных, поддающихся пересказу воспоминаний, но которые тем не менее способны оставлять устойчивый след, влияющий на дальнейшую жизнь.

Нейробиологи, изучающие развитие человеческой памяти, различают, среди прочего, эксплицитную память - сознательные, поддающиеся словесному пересказу воспоминания о конкретных событиях, обычно начинающую формироваться лишь начиная с трёх-четырёх лет жизни, и имплицитную память - значительно более раннюю, неосознаваемую систему, отвечающую, среди прочего, за формирование базовых эмоциональных реакций, телесных ощущений безопасности или тревоги, усвоенных ещё в младенчестве, задолго до того, как ребёнок обрёл способность сохранять сознательные воспоминания о конкретных событиях.

Это объясняет любопытный и порой обескураживающий феномен, с которым сталкиваются некоторые люди, пытающиеся понять происхождение собственных устойчивых эмоциональных реакций: определённая тревога, связанная, например, с расставаниями или с ощущением покинутости, может ощущаться очень отчётливо и глубоко, но при этом не сопровождаться никакими конкретными, сознательно припоминаемыми событиями, которые могли бы её объяснить, - просто потому что реальный, формирующий эту реакцию опыт произошёл в период, предшествующий способности мозга формировать эксплицитные, словесные воспоминания.

Этот вывод важен прежде всего для того, чтобы избежать распространённой, но не вполне обоснованной установки: будто для проработки устойчивой реакции обязательно нужно вспомнить конкретное детское событие, которое её вызвало. Реакции, коренящиеся в самом раннем, дословесном периоде жизни, не связаны с конкретным воспоминанием: детская память по своей природе его не сохраняет. Настойчивые попытки его отыскать часто оказываются бесплодными и только изматывают. Гораздо продуктивнее работать с самой телесной, эмоциональной реакцией в настоящем. Речь о том внимании к телесным сигналам, о котором говорилось в главе про страх. Реальность реакции и её обоснованность можно признать, даже не имея возможности точно установить её происхождение.

Роли, которые распределяет семья

Ещё одна важная концепция из области семейной психологии, заслуживающая отдельного разговора в этой главе, касается устойчивых, часто негласно закреплённых ролей, которые распределяются между членами семьи, - ролей, которые ребёнок нередко принимает на себя не по собственному свободному выбору, а в силу того, какая именно функция оказывается необходимой конкретной семейной системе в конкретный период её существования.

Специалисты по семейным системам, в частности Шэрон Вегшайдер-Крюз, описывали несколько устойчиво повторяющихся семейных ролей. При всей условности такой типологии многие люди узнают в них собственное детство. Роль героя обычно достаётся старшему или самому способному ребёнку. На него возлагается негласная задача добиться внешнего успеха, чтобы компенсировать семейные трудности и поддержать пошатнувшийся престиж семьи. Роль козла отпущения достаётся ребёнку, на которого, часто несправедливо, перекладывают ответственность за общее напряжение. Со временем это нередко превращается в устойчивое ощущение собственной проблемности, ничем объективно не подкреплённое. Роль потерянного ребёнка - это тот, кто научился быть максимально незаметным и сводить свои потребности к минимуму, чтобы не добавлять семье забот. Роль талисмана, или шута, - ребёнок, который разряжает обстановку шутками и помогает семье не замечать боль. Все эти роли во взрослой жизни часто продолжают работать как привычные сценарии.

Важно понимать, что подобное распределение ролей чаще всего не является результатом сознательного, злонамеренного решения родителей, а складывается органически, как естественный ответ семейной системы на реальные трудности, с которыми она сталкивается, - финансовые сложности, конфликт между родителями, болезнь одного из членов семьи. Ребёнок, оказавшийся в той или иной роли, чаще всего интуитивно, без явных указаний считывает, какая функция нужна семье именно от него, и постепенно, за годы, эта функция становится настолько привычной, что воспринимается уже не как временная адаптация к конкретным обстоятельствам, а как неотъемлемая часть собственной идентичности, продолжающая работать и во взрослой жизни, далеко за пределами исходной семейной ситуации, её породившей.

Практическая ценность знакомства с этой типологией в том, что она помогает распознать в собственном взрослом поведении - например, в компульсивном стремлении к внешним достижениям любой ценой, в хронической готовности брать на себя чужие конфликты, в неоправданном чувстве вины за общие трудности коллектива или, напротив, в привычке оставаться максимально незаметным, - не просто индивидуальную черту характера, а вполне конкретную, узнаваемую семейную роль, усвоенную задолго до того, как человек получил возможность сознательно выбирать, каким ему быть.

Когда ребёнок заботится о родителе

Ещё одна важная и заслуживающая отдельного, деликатного разговора динамика, тесно связанная с уже упомянутой в этой главе ролью спасателя, - явление, которое психологи, изучающие семейные отношения, называют парентификацией: ситуацией, при которой ребёнок вынужден преждевременно, задолго до того, как это соответствует его возрасту и реальным психологическим ресурсам, брать на себя функции заботы о собственных родителях - эмоциональной поддержки, практической помощи, а порой и принятия решений, объективно относящихся к взрослой, а не детской зоне ответственности.

Подобная динамика чаще всего формируется в семьях, где один или оба родителя по тем или иным причинам - из-за собственных психологических трудностей, зависимостей, тяжёлых жизненных обстоятельств или банальной эмоциональной незрелости - оказываются неспособны в достаточной мере выполнять собственную родительскую функцию заботы, и ребёнок, зачастую совершенно бессознательно, заполняет образовавшийся пробел, становясь для родителя своего рода эмоциональным партнёром, слушателем, а порой и опекуном, вместо того чтобы получать заботу самому.

Важно различать парентификацию инструментальную, при которой ребёнок берёт на себя вполне конкретные, практические обязанности - присмотр за младшими братьями и сёстрами, ведение хозяйства не по годам рано, - и парентификацию эмоциональную, значительно менее заметную со стороны, но зачастую более психологически истощающую, при которой ребёнок становится основным адресатом эмоциональных переживаний родителя, его доверенным слушателем и утешителем, фактически меняясь местами в естественной иерархии заботы, где родитель должен поддерживать ребёнка, а не наоборот.

Взрослые люди, прошедшие через значительную эмоциональную парентификацию в детстве, часто несут во взрослую жизнь узнаваемые паттерны. Первый - хроническая склонность заботиться о других в ущерб собственным потребностям, о которой говорилось в разговоре о роли спасателя. Второй - трудность принимать заботу от других. Роль заботящегося стала для них привычнее и безопаснее ещё в раннем детстве, чем роль того, кто заботу принимает. Третий - преждевременно повзрослевшее, серьёзное отношение к жизни, лишённое той лёгкости, которая обычно свойственна детству без такой ответственности. Если эта динамика откликается в вашей истории, важно отличить осознанную заботу о других от автоматического повторения знакомой, но истощающей роли, унаследованной из детства.

Развод родителей и его отголоски

Ещё одна значимая, широко распространённая детская ситуация, заслуживающая отдельного разговора в контексте формирования взрослых психологических установок, - развод родителей, переживаемый значительной долей людей ещё в детском или подростковом возрасте и способный оставлять устойчивый след во взрослой психологии, хотя, что важно подчеркнуть сразу, характер и интенсивность этого следа заметно варьируются в зависимости от конкретных обстоятельств развода, а вовсе не является неизбежным, автоматическим последствием самого факта распада семьи.

Исследователи, изучающие долгосрочные психологические последствия родительского развода, в частности психолог Джудит Уоллерстайн, в своих продолжительных, многолетних наблюдениях за детьми разведённых родителей выявили нюансированную картину: сам по себе факт развода оказывается значительно менее определяющим фактором дальнейшего психологического благополучия ребёнка, чем то, каким образом протекал сам процесс - насколько интенсивным и продолжительным был родительский конфликт до и после развода, насколько сохранялась стабильность и предсказуемость повседневной жизни ребёнка, насколько оба родителя, несмотря на распад отношений между собой, сохраняли способность к согласованной, заботливой родительской позиции.

Развод родителей нередко становится значимым источником сразу нескольких паттернов, о которых говорилось ранее. Он может усиливать парентификацию, если ребёнок оказывается вовлечён в эмоциональную поддержку одного или обоих родителей, переживающих тяжёлый кризис. Он способен формировать тревожный тип привязанности, особенно если сопровождается непредсказуемостью и нестабильностью повседневной жизни. И, что важно для темы карьеры и деловых отношений, развод нередко становится источником хронической тревоги перед долгосрочными обязательствами и партнёрствами. Это своего рода усвоенное в раннем опыте убеждение: даже самые прочные связи способны неожиданно разрушиться.

Важно ещё раз подчеркнуть: далеко не каждый человек, переживший развод родителей в детстве, обязательно несёт во взрослую жизнь подобные паттерны, - многое, как показывают исследования Уоллерстайн и её коллег, зависит от конкретных обстоятельств и от того, насколько родителям, несмотря на собственный кризис, удалось сохранить достаточную стабильность и заботу применительно к самому ребёнку. Тем не менее для читателя, чьё детство включало подобный опыт, полезно рассмотреть его как ещё один значимый, заслуживающий честного внимания источник собственных взрослых психологических установок, наряду со всеми остальными источниками, разобранными на страницах этой главы.

Почему не все дети реагируют на трудности одинаково

Завершая главу о детских истоках взрослой психологии, важно уравновесить всё сказанное на предыдущих страницах одним существенным наблюдением, предостерегающим от чрезмерно механистичного, детерминистского понимания связи между детскими обстоятельствами и взрослыми психологическими установками, - не все дети, столкнувшиеся с объективно похожими трудными обстоятельствами, вырастают с одинаковыми психологическими последствиями, и эта разница сама по себе является предметом серьёзного научного изучения.

Исследовательница Джей Белски и его коллеги, развивавшие концепцию, получившую название дифференциальной чувствительности, показали на основе многочисленных исследований, что дети заметно различаются между собой по степени восприимчивости к качеству окружающей их среды - как неблагоприятной, так и благоприятной. Часть детей, которых исследователи иногда образно называют одуванчиками, демонстрирует относительно устойчивое развитие в широком диапазоне условий, включая достаточно неблагоприятные, - подобно этому цветку, способному расти практически в любых условиях. Другая часть детей, которых называют орхидеями, демонстрирует значительно большую чувствительность к качеству окружающей среды в обе стороны: в неблагоприятных условиях они действительно оказываются более уязвимы, чем дети-одуванчики, но в благоприятных, поддерживающих условиях они, напротив, способны демонстрировать даже более высокие показатели развития, чем более устойчивые к среде сверстники.

Эта закономерность помогает объяснить наблюдение, знакомое многим людям из собственного жизненного опыта, - почему в одной и той же семье, при объективно похожих обстоятельствах, братья и сёстры порой демонстрируют заметно различающиеся психологические профили во взрослом возрасте, при том что формально росли в одном и том же доме, с одними и теми же родителями. Разница в индивидуальной чувствительности к среде, наряду с уже упомянутыми в этой главе различиями порядка рождения и индивидуальным жизненным опытом за пределами семьи, вносит существенный вклад в подобное расхождение, не сводимое исключительно к объективным различиям в самих семейных обстоятельствах.

Практический вывод из этого наблюдения имеет значение для честного, без излишнего фатализма отношения к собственной детской истории: то, что определённые семейные обстоятельства объективно были непростыми, не означает автоматически неизбежного, предопределённого набора психологических последствий - индивидуальная реакция на эти обстоятельства зависела и от собственных врождённых особенностей чувствительности, и от множества других факторов, разобранных на страницах этой главы. Это наблюдение не отменяет ценности честного разбора собственной детской истории, проделанного на предыдущих страницах, но добавляет к нему важный элемент интеллектуальной гибкости - понимание, что связь между прошлым и настоящим сложнее прямолинейного, механического причинно-следственного детерминизма.

Границы самостоятельной работы с прошлым

Завершая главу о детских истоках взрослой психологии финальным практическим уточнением, полезно честно обозначить границу между тем объёмом работы с собственным прошлым, который разумно и безопасно проводить самостоятельно, опираясь на идеи этой книги, и той работой, которая требует уже профессионального сопровождения психолога или психотерапевта, о чём отчасти уже шла речь в одной из следующих глав применительно к общим критериям обращения за помощью.

Самостоятельное, вдумчивое размышление над собственной семейной историей, попытки честно распознать усвоенные в детстве установки и семейные роли, разговоры со старшими родственниками о собственном детстве - всё это, как правило, вполне безопасные и продуктивные практики для большинства читателей, чьё детство, при всех неизбежных для любой семьи трудностях, не включало серьёзных травматических событий. Но там, где детский опыт включал реальное насилие, длительное пренебрежение базовыми потребностями ребёнка или другие тяжёлые травматические обстоятельства, самостоятельная, неструктурированная работа с подобными воспоминаниями без профессионального сопровождения может оказаться не просто малоэффективной, но и потенциально дестабилизирующей, о чём уже упоминалось в этой книге применительно к общим границам гражданской психологии.

Практический ориентир здесь похож на уже предложенные в этой книге критерии: если размышление о собственном детстве вызывает управляемый, хотя порой и неприятный уровень эмоционального отклика, с которым удаётся справляться самостоятельно, а последующее осознание приносит облегчение и ясность, - это хороший признак того, что подобная работа проходит в безопасных, продуктивных рамках. Если же подобные размышления вызывают интенсивность переживаний, значительно превышающую способность самостоятельно с ними справиться, или сопровождаются признаками, которые в психологии называют ретравматизацией - острым, дезорганизующим повторным переживанием травматического опыта, - это ясный сигнал, что дальнейшая работа с этой конкретной темой требует профессионального сопровождения, а не продолжения самостоятельных попыток разобраться силами одной лишь этой книги.

Практические упражнения к главе

Попробуйте вспомнить и выписать пять фраз про жизнь, про людей, про успех или про себя самого, которые вы чаще всего слышали в детстве от родителей или других значимых взрослых. Не обязательно дословно - важна суть. Например: «без труда не выловишь и рыбку из пруда», «не доверяй никому», «ты должен быть лучше всех». Против каждой фразы честно напишите: помогает мне эта установка сегодня, во взрослой жизни, или скорее мешает? Многие с удивлением обнаруживают, что фразы, которые казались просто мудрыми пословицами, на самом деле давно работают против них в конкретных ситуациях - например, в переговорах или в построении доверительных отношений с партнёрами по бизнесу.

Второе упражнение касается запретов, о которых шла речь в этой главе. Вспомните ситуацию, где, добившись какого-то успеха, вы вместо радости почувствовали смутную тревогу, вину или желание немедленно обесценить достигнутое - «да ладно, ничего особенного», «повезло», «на самом деле не так уж и хорошо получилось». Если такая ситуация вспоминается, попробуйте спросить себя: было ли в моём детстве что-то, что научило меня, что радоваться собственным успехам открыто - небезопасно или неуместно? Ответ не обязательно найдётся сразу, но сам вопрос, заданный себе честно, часто оказывается полезнее, чем кажется на первый взгляд.

И третье, более практическое упражнение - попробуйте в течение ближайшей недели один раз сознательно поступить не по привычному сценарию: если вы обычно молчите о своём мнении в компании или на совещании, попробуйте один раз его озвучить. Если обычно берёте на себя роль спасателя в конфликтах близких, попробуйте один раз остаться в стороне и не вмешиваться. Понаблюдайте, что при этом почувствуете, - само это наблюдение уже станет ценным материалом для следующих глав книги.