Читать книгу Развод с драконом. Бывших в суп не добавлять! (Donna Darsi) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Развод с драконом. Бывших в суп не добавлять!
Развод с драконом. Бывших в суп не добавлять!
Оценить:

3

Полная версия:

Развод с драконом. Бывших в суп не добавлять!

- Ты что-то предлагаешь, капитан?

- Только экономию бумажных ресурсов, господин. Повестку она, вероятно, оспорит.

Когда он вышел, я вновь изучил пергамент. Из его магических нитей выступал слабый чужой отблеск: человеческий дар Агаты Рифф был необычайно точным. Подобные подписи не подделывали обычными средствами. Значит, кто-то либо обладал её добровольным согласием, либо сумел вплести его в документ, назначение которого от неё скрыли. Второй вариант делал незаконным почти всё, что произошло после.

В кабинете едва заметно потеплело. Моё пламя реагировало на раздражение, и я давно научился удерживать его под кожей. Сегодня обучение давало сбой. Женщина из суда стояла перед глазами в самом неподходящем виде - с рукавом, зацепившимся за древний кристалл, с приподнятым подбородком и таким взглядом, будто собиралась сначала перевоспитать меня, а потом всю государственную систему.

Я хотел, чтобы она уехала из столицы. Хотел изъять её документы и забыть о нелепом разговоре. Вместо этого отдал приказ включить её в расследование.

Потому что это было законно.

И потому что кто-то уже пытался заставить её замолчать.

О последнем я узнал ближе к ночи, когда капитан вернулся с письмом, перехваченным нашей охраной. На конверте не было печати, только небрежно выведенный адрес дешёвой гостиницы, куда поселилась госпожа Рифф. Внутри лежал обугленный деревянный половник и короткая записка: «Подпись отзови. Или в следующий раз сгорит не дерево».

Я изучил пепел, потом вызвал мага по следам огня. Чары оказались драконьими, но нарочно грубыми, будто поджигатель желал, чтобы подозрение немедленно упало на лорда Арвейна.

- Передайте госпоже Рифф, что я обеспечу ей безопасное жильё, - сказал я капитану.

Кассиан смерил меня странным взглядом.

- Есть опасение, что она откажется.

- Это не просьба о совместной прогулке. Её жизни угрожают.

- Тогда, господин, я советовал бы отправить письменное предложение, а не приказ.

- Дорн, с каких пор ты консультируешь меня по вопросам обращения с женщинами?

- С сегодняшнего утра, - невозмутимо ответил он. - Судя по наблюдениям, вопрос стал служебным.

Я отпустил его, не придумав подходящего наказания. А потом обнаружил себя в состоянии совершенно непривычного беспокойства из-за человека, которого видел меньше часа.

Когда-то отец объяснил мне: дракон страшен не потому, что способен сжечь город, а потому, что способен решить не сжигать. Всю жизнь я учился последнему. Сегодня какой-то неприлично упрямой женщине удалось заставить меня мысленно поджечь собственный кабинет.

Это не предвещало ничего хорошего.

Глава 3. Контора «Последнее слово»

Агата

Утром выяснилось, что свобода стоит дороже пятидесяти золотых. Особенно если в стоимость включить наём жилья, жалованье помощнице и три ежедневных попытки влиятельных мужчин объяснить тебе, как следует жить.

Из гостиницы меня выселили вежливо: хозяйка не хотела, чтобы её заведение однажды сгорело вместе с постояльцами. Ночью ей доставили подгоревший половник с угрозой в мой адрес, и теперь бедная женщина смотрела на меня так, словно я была не пострадавшей стороной, а фитилём бочки с порохом.

- Я всё понимаю, - сказала я, забирая сундук, - но если вас подожгут, обращайтесь. Юридическая помощь пострадавшим от драконов у меня теперь специализация.

Она не засмеялась. Люди вообще редко умеют оценить юмор, когда впервые в жизни получают посылку, пахнущую драконьим огнём.

Мне предложили переехать в охраняемые покои Верховного суда. Предложение пришло на великолепной бумаге, украшенной печатью Раэна Торвальда. К нему прилагались список правил, расписание визитов и указание «не совершать самостоятельных действий, способных осложнить расследование».

Я немедленно написала ответ: «Благодарю за заботу. Намерена совершать только самостоятельные действия, способные облегчить расследование. С уважением, Агата Рифф». Затем нашла в списке свободных помещений маленькую заброшенную булочную на Переулке Пяти Фонарей. У неё были треснувшее окно, скрипучая лестница и печь такого размера, что в ней поместился бы супруг, заслуживший пожизненный отдых. Цена оказалась вполне человеческой.

- Ты купила булочную? - переспросила Беатрис Фогель, разглядывая мой новый офис.

- Арендовала. Булочников держать не собираюсь, хотя это было бы полезно для психического здоровья посетительниц.

Бесси была моей подругой со времён Палаты договоров: невысокая, круглолица, с каштановыми волосами, которые не удерживались ни одной шпилькой, и круглыми очками, постоянно сползавшими на нос. Её уволили за «нарушение установленного порядка представления нотариальных актов», что на человеческом языке означало: отказалась подделать подпись в пользу важного господина.

- А зачем две комнаты? - спросила она.

- В одной буду работать я. В другой - ты.

Очки сползли ещё ниже.

- У меня нет работы, Агата. Ты знаешь, что меня не берут даже проверять счета у городских прачек. Сказали: «Слишком много спрашиваете».

- Вот именно. Я ищу человека, который задаёт много вопросов.

Она посмотрела на меня, медленно улыбнулась и в следующую минуту так крепко обняла, что я едва не задохнулась. Потом, разумеется, мы принялись обсуждать жалованье. Она потребовала чай и выходной каждый четвёртый день. Я потребовала не приводить клиентов через окно. Сошлись на том, что окна должны оставаться только аварийным входом.

Название придумали за обедом. Бесси предлагала «Спасение отчаявшихся дам»; я возражала, что туда начнут приносить больных собак и требовать гаданий. «Развод и свобода» выглядело эффектно, но казалось подозрительно похожим на десятки бюро, возникших после драконьих скандалов. Мы остановились на «Последнем слове» с пояснением: независимая экспертиза магических клятв, договоров и наследственных обязательств. Бесси не удержалась и приписала мелким шрифтом: «Не гарантируем мира с бывшими мужьями».

В съёмном помещении пахло сырыми стенами, клеем и свежим хлебом из соседней пекарни; за перегородкой стучала ложками семья сапожника, а стол под договоры мы выкупили у вдовы столяра вместе с одной упрямой ножкой, которую Бесси пришлось подпирать сводом брачного права. Я наслаждалась этой нелепой самостоятельностью ровно до того момента, когда к дверям подбежала девушка в мокром плаще. Она назвалась Линой, показала синюю полосу на запястье - след родовой печати, - и попросила, чтобы я никому не говорила её фамилии. Я обещала раньше, чем успела проверить, кто слышит разговор.

Первой клиенткой стала Эльза Морвейн.

Внутри бывшей булочной сохранялся запах обожжённой ржаной корки, въевшийся в кирпич за столько лет, что его не смогли изгнать ни открытые окна, ни моя попытка отмыть стены горячей водой с мыльным корнем. На узком подоконнике лежали счета за дрова и мел, напротив двери косо висела вывеска предыдущего арендатора, а над лестницей красовалось пожелание «Пусть ваш хлеб всегда поднимается», написанное столь затейливо, что Бесси немедленно предложила считать его первым официальным благословением нашего дела. Я оставила надпись, хотя понимала, что наше предприятие едва ли похоже на пекарню: здесь людям скорее предстояло разбирать то, что долго и мучительно не поднималось, - настроение, справедливость и размеры семейных компенсаций.

Денег у нас имелось катастрофически мало. Из пятидесяти золотых, выданных мне за семь лет супружества, двенадцать ушли за аренду, четыре - на починку двери, ещё два Бесси потратила на магические чернила, способные проявлять скрытые строки договоров, и я уговаривала себя считать эту покупку производственной необходимостью, хотя на последние медяки пришлось покупать хлеб вчерашней выпечки. Подруга, узнав о моих подсчётах, притащила из дома старый чайник, связку стульев с разными ножками и ящик нотариальных бланков, от которых прежняя Палата отказалась, сочтя их безнадёжно устаревшими.

- У нас будет очередь, - уверяла она, пытаясь закрепить на косяке медную табличку. - Ровно до того момента, как мужья поймут, что мы умеем читать даже то, что их поверенные пишут между строк.

- Бесси, если у нас будет очередь, я с удовольствием поверю в чудеса, но пока ближайшим чудом считаю необходимость вернуть домовладельцу его табурет, который ты объявила вещественным доказательством.

Она засмеялась, однако затем неожиданно посерьёзнела и призналась, что до сих пор просыпается по утрам от одного и того же сна: будто начальник старой Палаты снова вызывает её в кабинет, где она обязана подписать заключение о добровольном согласии женщины, никогда не державшей в руках собственного договора. Именно из-за этого отказа, сказала Бесси, и лишилась службы; официальные бумаги называли причиной «несоблюдение служебной иерархии», что звучало почти прилично по сравнению с правдой. Я знала о её увольнении, но раньше подруга неизменно отшучивалась, когда речь заходила о том деле, и сейчас мне стало ясно, насколько непросто дались ей прошедшие месяцы.

- Тогда у нас будет только одно правило, - произнесла я, выравнивая табличку на глаз. - Никогда не требовать от клиента той подписи, значение которой он не понимает, и никогда не подменять помощь удобной для нас версией правды.

- Даже если правда разрушит чей-нибудь помолвочный вечер?

- Особенно тогда. Хотя цветы из зала я предложила бы забрать нам: здесь слишком мрачно для учреждения, которое намерено дарить людям свободу.

Этой клятвы никто не заверял магией, и всё же она оказалась для меня важнее прежней свадебной. Мы обе слишком хорошо знали, сколько бед приносит документ, в котором красивые слова занимают первую страницу, а настоящие условия прячутся на последней.

Я знала её по светским вечерам: стройная женщина с медными волосами и безупречными манерами, которая даже в момент самого жестокого оскорбления способна улыбаться так, что оскорбитель сам начинал искать себе могилу. Сегодня манеры едва удерживали её на ногах. Рядом стояли девочка двенадцати лет и мальчик лет восьми. Девочка прижимала к груди потрёпанную книгу. Мальчик пытался зажечь фитиль настольной лампы взглядом.

- Огонь от лампы убираем, - попросила я.

- Я ещё не зажёг, - обиделся он.

- Именно поэтому я прошу заранее. У меня маленький страховой фонд.

Эльза положила на стол брачный договор.

- Муж требует развода и сына. Дочь, по его словам, может остаться со мной, потому что не умеет принимать драконью форму. Если я не подпишу соглашение до завтрашнего вечера, он лишит меня доступа к торговым счетам и объявит неспособной обеспечивать детей.

Я перечитала первые страницы. Титул мужа - виконт Морвейн, торговый дом, семь складов, два северных караванных маршрута. В приложении обнаружилась мерзкая оговорка: ребёнок, проявивший родовой огонь, считался собственностью фамильного наследства до совершеннолетия. По действующему семейному кодексу это не имело силы, но какой-то чиновник всё равно поставил на приложении действительную магическую печать.

- Кто составлял договор?

- Палата нотариусов.

Бесси подтянула документ к себе и напряглась. Мы обменялись взглядами. В нижнем углу стоял тот же знак дополнительного поручительства, что и на расписке Дамиана: почти незаметная спираль из семи узлов.

- Вы ничего не подписываете, - сказала я. - Завтра идём в суд. Потребуем временный запрет на разделение детей и проверку полномочий нотариуса.

Эльза впервые подняла глаза.

- Вы сможете?

- Не могу обещать победу. Но ваши дети не вещи, и ни один договор не вправе превращать их в имущество.

Мальчик наконец сумел выпустить маленькую струйку дыма из носа. Бесси торжественно накрыла лампу крышкой, хотя дыма хватило бы разве что напугать муху. Девочка, Мариэль, неожиданно спросила:

- А если у меня не будет крыльев, мама сможет оставить меня себе?

Вопрос был произнесён так ровно, что у меня болезненно сжалось горло.

- Милая, - ответила я, опускаясь перед ней на корточки, - крылья никак не определяют, кому ты нужна. Ты не вещь, которую можно оставить или забрать. И мы будем добиваться, чтобы суд об этом вспомнил.

После ухода семьи я долго стояла у окна. За семь лет рядом с Дамианом я научилась подозревать, что моя прежняя работа не имела значения. Теперь два напуганных ребёнка напомнили: значение имела не должность, а возможность сказать «нет» там, где все остальные предпочли согласиться.

Ближе к вечеру в офис вошёл Кассиан Дорн. Он сначала осмотрел потолок, стены, лестницу, дверь, мою новую табличку и только затем меня. Полагаю, так выглядит профессиональная болезнь драконьей стражи.

- Госпожа Рифф, - произнёс он, - его светлость просит завтра в девять явиться для экспертизы.

- А если я скажу, что занята?

- Судя по его выражению лица, лучше не надо.

- Я подумаю. Чай будете?

- Я на службе.

- Чай не считается государственной изменой, капитан.

Бесси выглянула из-за перегородки, увидела мужчину в строгой тёмной форме и немедленно уронила стопку папок.

- О, - произнесла она.

Кассиан помог собрать бумаги. Бесси, кажется, решила, что мужская рука с аккуратными сильными пальцами - новая разновидность канцелярской принадлежности.

- У вас неправильно организованы входные маршруты, - сказал капитан, оценивая помещение.

- А у вас, - отозвалась Бесси, - чрезвычайно выразительный взгляд для человека, который предпочитает не разговаривать.

Он посмотрел на неё так, словно услышал незнакомый язык.

- Это не имеет отношения к безопасности.

- Очень жаль. Я как раз собиралась спросить, занимаетесь ли вы безопасностью неженатых женщин после окончания рабочего дня.

Потом выяснилось, что мальчишка-рассыльный, которому я пять минут назад велела отнести в Палату запрос по её делу, видел записанный на конверте номер старого договора. Не фамилию, нет, всего лишь номер; но по номеру её мужа находили за минуту. В тот же вечер в квартиру Лины пришли люди Варда, и девушка успела уйти лишь потому, что соседка спрятала её в бельевой корзине. Когда Бесси рассказала об этом, у меня похолодели пальцы. Я уже придумала десяток оправданий: что служба не должна была передавать сведения, что виноват министр, что я действовала по закону, - но ни одно не отменяло страха женщины, которая поверила мне. Пришлось идти к ней самой, сидеть у низкой кухонной двери, пока она не разрешила войти, и признать ошибку без красивых объяснений. Она не простила меня сразу. И правильно сделала.

Я сдавленно кашлянула. Кассиан оставил стопку на столе с аккуратностью человека, который мог бы уложить полк по алфавиту.

- Завтра в девять, госпожа Рифф, - повторил он и вышел.

Бесси выглянула вслед.

- Какой ужасно правильный мужчина.

- Не вздумай.

- Что именно?

- Воспитывать его. Он вооружён.

- Тем интереснее, - мечтательно ответила она.

Мы обе засмеялись, и на несколько мгновений комната стала по-настоящему уютной. Потом я заметила бумагу, которую капитан оставил рядом с приглашением. Это был охранный ордер: государство предоставляло мне сопровождение на время расследования. Внизу - подпись Торвальда, чёткая, строгая и почему-то успокаивающая.

Я ненавидела его приказной тон. Ненавидела попытки распоряжаться мной. Но обугленный половник сейчас лежал в ящике моего нового стола, и мне было достаточно взглянуть на него, чтобы понять: кто-то действительно не хочет, чтобы я продолжала.

Вечером, когда Бесси ушла, я вернулась к договору Эльзы. Семь узлов в печати слегка сияли при свете свечи. Я увеличила изображение и обнаружила восьмую, почти стёртую черту. Такой знак использовали в старых контрактах на распределение магической энергии. В наших учебниках его изображение сопровождало предупреждение: «Недопустимо без личного участия обоих поручителей».

Именно тогда под дверью просунули записку. Почерк был незнакомым, бумага пахла мокрым камнем.

«Спросите судью, почему семейные договоры держат Щит Семи Ветров. Если спросите вслух - не доживёте до ответа».

Я дочитала строку, потом перевернула лист. На обратной стороне был нарисован маленький дракон без головы.

Какой изысканный способ пригласить женщину к осторожности.

Я заперла дверь на два замка, поставила над косяком сторожевую руну и впервые после развода не почувствовала ни облегчения, ни страха перед будущим.

Только злость.

Дело переставало быть моим личным разводом. Кто-то отнимал у женщин гораздо больше денег. И где-то в городе существовал человек, уверенный, что угрозы заставят меня отвернуться.

Надо будет его разочаровать.

Глава 4. У государства плохая память

Раэн

Государственные архивы были устроены так, чтобы любой честный человек, однажды вошедший в них, навсегда разочаровался в существовании порядка. Тысячи свитков лежали в зачарованных шкафах, номера дел менялись при каждом полнолунии, а главная книга входящих актов трижды в год объявляла себя незаменимым историческим памятником и требовала отпуск.

Драконам полагалось знать историю собственных родов в лицо; людям же чаще приходилось доказывать даже историю собственной фамилии, потому что чиновники считали человеческую память ненадёжной, а драконью - почти бессмертной. В архиве это предубеждение было узаконено печатями: к родословным аристократов вёл прямой коридор, к брачным договорам простолюдинов - лестница на четыре пролёта и дверь, открывавшаяся только в присутствии платного служителя. Я подписал разрешение на такую систему лет сорок назад, когда министр убеждал меня, что иначе нечестные истцы завалят суд прошениями. Теперь у лестницы стояла старуха с опухшими ногами и пятнадцатью медяками в ладони; служитель сообщил, что до полной суммы не хватает ещё трёх.

Я открыл дверь своей печатью и распорядился принять заявление бесплатно. Старуха не поблагодарила, а спросила, сколько ей теперь придётся ждать, чтобы сыну вернули удержанное жалованье. Её вопрос был справедливее моего распоряжения. Случайное милосердие сильного не заменяло закона, который я обязан был исправить. Когда днём Агата назвала эту лестницу «памятником драконьему самодовольству», я не стал её одёргивать; мне хотелось, но пришлось запомнить собственную подпись под сорокалетним указом. Впредь я не мог прятаться за словами, будто ничего не знал.

- Стопки из северной палаты не совпадают с описями, - сообщил Кассиан, стоя рядом с моим столом. - На сорока двух договорах обнаружена одинаковая спираль из семи узлов. Ещё восемнадцать документов временно недоступны.

- Недоступны?

- Их шкаф утверждает, что они умерли.

Я посмотрел на капитана. Тот, не моргнув, положил передо мной официальный рапорт. Архивный шкаф действительно подписал акт о смерти бумаг. Система, которую создавали умнейшие маги нескольких поколений, умела защищать секреты от врагов, но иногда оказывалась совершенно бессильной перед обыкновенным идиотизмом.

В девять ровно явилась Агата Рифф. За ней вошла Беатрис Фогель с двумя сумками документов, корзиной пирожков и видом женщины, которой каждый стражник по дороге задолжал объяснение. На Агате было простое тёмно-зелёное платье, волосы убраны в непослушный узел, а в руках она держала список вопросов. Я опасался именно последнего.

- Прежде чем начинать, - сказала она, - прошу заверить, что мои выводы не будут использованы для лишения меня права на собственную подпись.

- Заверяю, - ответил я.

- В письменном виде.

Я подвинул лист. Она прочитала каждую строку, исправила формулировку «под надзором» на «при независимом участии» и только после этого села.

- Теперь можем работать.

- Поразительно, - заметил я. - Мы сумели начать в девять тридцать восемь.

- Хорошее начало особенно важно для долгих отношений, господин Торвальд.

Кассиан за моей спиной издал звук, удивительно похожий на кашель человека, который едва удерживается от смеха. Я велел ему принести протоколы. Снисхождение к подчинённым тоже имеет предел.

В течение двух часов Агата обнаружила в договорах четыре нарушения, которых не заметили лучшие аудиторы казны. Она не просто читала строки: магическая вязь откликалась на её прикосновения, раскрывая спрятанные уровни поручительства. Когда она нашла свою собственную подпись в фонде закупок пограничного гарнизона, её лицо неожиданно побледнело.

- Эти деньги идут на содержание крепостей? - спросила она.

- Частично.

- И в случае отмены залога выплаты могут сорваться?

- Если мы не заменим источник обеспечения - да.

Она прикусила губу. Я ожидал новой тирады о пороках системы, но вместо этого Агата попросила список ближайших обязательных платежей и почти час вычерчивала способ освободить те средства, что не зависели от спорной подписи. Схема оказалась разумной. Даже Беатрис, наблюдавшая за расчётами, притихла.

- Вы могли сказать об этом сразу, - заметила Агата, закончив.

- Вы могли спросить до того, как назвали меня надменным сторожевым псом государства.

- Не припоминаю «сторожевым».

- Я запомнил.

Она едва заметно улыбнулась, но тут же снова нахмурилась.

- Как вы собираетесь проверять документы, которые оберегает сам казначейский приказ?

- Мы откроем их по решению высшего суда.

- Который вы возглавляете?

- От её личного дела я отстранился. Государственная проверка проходит под моими полномочиями хранителя.

- То есть вы намерены проверить сами себя?

Я посмотрел на неё. Слишком прямой вопрос. Слишком неприятный. И, к моему раздражению, справедливый.

- Я приглашу внешних аудиторов и направлю им отчёты, - сказал я.

Для независимой проверки я вызвал двух магов, которые не имели отношения к ни одному драконьему роду, и старшую архивистку Нерис, прослужившую в казначейской палате сорок три года. Она была человеком, невысокой и сухопарой, с седыми волосами, убранными под строгий платок; при виде меня Нерис не стала ни кланяться до пола, ни дрожать, а спокойно попросила выделить стол поближе к окну, поскольку после заката старые печати начинали путаться в собственных чернилах. Я отметил эту просьбу как первый разумный поступок за всё утро.

Агата разложила перед экспертами копии договоров по семи цветам нитей, объяснив, что родовая магия не всегда равна силе владельца: человеческая подпись удерживает договор там, где драконье пламя могло бы попросту сжечь его. В учебниках это положение упоминалось бегло, потому что аристократические академии предпочитали говорить о величии огненных родов, а не об их зависимости от человеческих специалистов. Когда молодому магу показали документ Эльзы Морвейн, тот немедленно обнаружил переход от личного имущества к детским наследственным правам и спросил, допустима ли подобная связка.

- Допустима при отдельном согласии матери и при независимом подтверждении прав ребёнка, - ответила Агата. - Если этих условий нет, господин магистр, у нас не договор, а попытка превратить детей в приложение к складам.

Один из экспертов, дракон по происхождению, смущённо признался, что никогда не читал брачные договоры собственной семьи дальше заглавной страницы, потому что его отец считал деловые вопросы недостойными внимания наследника. Агата посмотрела на него тем самым взглядом, после которого мне хотелось не спорить, а спрятать казначейскую печать в карман.

- В таком случае, - сказала она удивительно спокойно, - вы сегодня получите полезный урок: невежество богатого человека часто обходится бедным намного дороже, чем ему самому.

Слова были неприятными, но маг не возразил. Через час он обнаружил три одинаковые поправки к договорам, оформленные от имени разных нотариусов, и сам настоял на сравнении почерка. Я наблюдал, как из разрозненных жалоб возникает общая система, и чувствовал, что прежний порядок осыпается не от бунта и не от одного женского упрямства, а от того, что его впервые рассмотрели внимательно.

Нерис в это время достала из архивного футляра крошечную металлическую пластину, на которой было вырезано изображение семи открытых ворот. Пластина не принадлежала ни одному из списков, а потому могла годами лежать среди списанного имущества, не интересуя аудиторов; между тем её магический рисунок точно совпадал с едва различимой восьмой чертой в договоре Эльзы. Старуха провела по металлу ногтем и тихо произнесла, что видела такой знак в молодости, во время подготовки государственного соглашения о защите северных границ.

- Но тогда говорили о добровольных хранителях, - добавила она, переводя на меня серые глаза. - Семерых людях разных даров, каждый из которых мог выйти из круга без наказания. Позднее формы отчётности изменились, и слово «хранитель» постепенно исчезло, хотя мне никто так и не объяснил, почему.

Я распорядился запечатать пластину отдельно, сделать с неё два независимых слепка и не передавать оригинал министерству без судебного удостоверения. В лице Нерис почти ничего не изменилось, однако она задержала ладонь на футляре, словно боялась, что вещь вновь исчезнет на полке ещё на сорок лет. Мне не нравилось становиться свидетелем того, как уважаемое учреждение подменяло память удобной формулировкой; ещё меньше нравилось, что в этой подмене я сам слишком долго не сомневался.

bannerbanner