Грустный щенок хаунда

– Не расстраивайся, Йорв, – сказала леди. – Ты же всё‑таки попал в землю так, чтобы они поняли, что ты не шутишь. Так ведь?

– Да.

– Как близко ты попал?

– Ещё один шаг, и его нога бы наступила на наконечник стрелы в траве.

– И ты при этом промахнулся с меньшего расстояния и даже успел подумать о промахе?

– Рука дёрнулась.

– Тут не врёшь. Действительно дёрнулась. Но ты не уточнил – по чьей воле.

– Без воли.

– Хорошо. Продолжай же.

– Я взял третью стрелу и отошёл назад, потому что один из них уже подошёл слишком близко. И в этот момент один из тех, кто шёл сзади, упал после того, как наш дядя ударил того по голове своей дубиной. Остальные, глядя на это, бросились врассыпную. Моя сестрёнка проснулась, лишь когда там, где был самый близкий к нам пропойца, зазвучал шум от копыт нашего дяди. И всё закончилось хорошо.

– Хороший рассказ, юный Йорв. Правда, хороший. Так давай я уточню, как это повлияло на тебя. Хорошо?

Йорв нерешительно кивнул.

– Итак. Ты думал, что сможешь стать рыцарем, могучим воином, который дерётся ради защиты слабых и невинных, стоит только у кого‑нибудь поучиться размахивать железной палкой. Однако, столкнувшись с теми, кто угрожал тебе и лучшему, что было и есть в твоей жизни, ты не смог сделать то, чему хотел учиться, из‑за трусости. Ты сразу же прогнал мысль о том, чтобы попасть в этого разбойника, и пустил стрелу мимо, обманывая себя, говоря о том, что это его напугает. Хотя уже стрелял рядом с ним и знал, что нет – не испугается. Ты пустился в горделивую браваду, хотя уже по рассказу можно понять, что ты мог ошибаться при стрельбе и был совсем не так хорош, как хотел, чтобы они думали о тебе. В конце концов, ты мог криком позвать кого‑нибудь на помощь, но ты этого не сделал. Почему? Потому что ты собирался стать рыцарем и, пускай, если для того, чтобы это доказать, нужно рискнуть жизнью своей сестрёнки.

– Это не так. Я не…

– Йорв. Ты закончил свой рассказ. А начинать что‑либо иное я тебе не разрешала. Тем более ты перебиваешь меня и сердишься. Разве я давала твоему обману заставить меня впасть в ярость?

Йорв покачал головой.

– Я продолжу. Спасибо. Хотя нет. Хорошо, что перебил. Я оставила важные твои слова напоследок. Что с твоей сестрой собирались сделать эти негодяи? Ты говорил, что они что‑то кричали.

– Миледи… прошу вас. Я не хочу.

– Не нужно расписываться в своей инфантильности, как в продаже родного дома, Йорв. Просто ответь на вопрос.

– Мне неприятно это вспоминать. Да и не помню я…

– Как же не помнишь? Если бы не твой дядя, именно это сделали бы с твоей сестрёнкой. Такое не забывается. Ни тобой, ни ей, если бы она слышала. Думаю, только эти негодяи и забыли про эти слова, ведь для них она была не лучшей, а очередной. Но я говорю с тобой. Так что, Йорв, ответь на мой вопрос.

– Пожалуйста…

– Мне сказать «пожалуйста», чтобы ты продолжил? Ты неясно сказал.

– Они хотели сделать самое ужасное, что взрослый может сделать с ничего не понимающим ребёнком, после чего продать нашей местной ведьме мою сестрёнку по частям. Как сумку с лекарствами для всех напастей на тело. Расчленить, слить всю здоровую кровь и…

Гевата отодвинулась, чтобы Йорв не смог скрыть свои слёзы под её подбородком, уткнувшись лбом ей в грудь.

– Прошу, – сказала она. – Продолжай.

– Размолоть кости ещё в живом теле, чтобы текучая кровь их как следует пропитала.

– Значит, если бы не твой смелый дядя не вернулся в самый подходящий момент, твоя сестра бы сильно страдала. А потом бы умерла. Поправь меня, если я ошибаюсь.

– Я бы выстрелил! Я уверен.

– Уверен? Йорв, поправь меня, если я ошибаюсь, но ведь после этой истории ты отказался от мечты стать рыцарем. Так?

– Да.

– Не сделал ли ты это потому, что ты был не уверен, что смог бы причинить кому‑либо вред, даже защищая невинных людей от людей вроде тех пьяниц? Поправь меня, если я ошибаюсь.

Йорв промолчал, но под пристальным взглядом Геваты кивнул.

– Йорв. Мне очень жаль. Много чего я жалею сейчас. Твою сестру, которая была столь близка к исполнению ужасающей участи. Благо появился твой дядя, а сама несчастная девочка про это не узнала. Рыцарство вашей страны – ведь я знаю, что оно потеряло будущего одного из добрейших рыцарей, которые только были у вас. Но больше всего мне жаль тебя. Чтобы скрыть свою трусость, ты в одном разговоре нагрешил столько, что тебя вряд ли решились бы взять оруженосцем с призрачной возможностью стать рыцарем. Более того, тебе становится так стыдно быть самим собой, что делает тебя в глазах любого, кто тебя слушает, столь жалким. Тебе повезло, что ты рассказал об этом только мне. Я по твоим глазам вижу, что ты раньше об этом никому не рассказывал. А я к жалким привыкла больше жалеть. Хоть для многих это и оказывается унизительно. Хотя вряд ли ты сможешь чувствовать себя униженным более, чем ты себя чувствуешь после того ужасного дня.

Она взяла парня за подбородок и повернула его лицо к себе, когда тот пытался отвернуться.

– Красивый, – сказала она. – Добрый. Но столь грешный и жалкий… Что напоминаешь то, какой я могла стать. В один момент.

Рука леди соскользнула с лица Йорва и опустилась, скользя, на его плечо, а с плеча – на грудь, постепенно приближаясь к животу. При этом подушечки пальцев чуть надавливали на кожу, пробираясь вглубь, к мышцам и внутренностям. Она ощущала сильный пресс, а, приподнимая руку, чувствовала ускоренное сердцебиение и ритмичную работу лёгких за рёбрами, укрытыми плотью. Затем она провела ладонь чуть дальше, и вот её пальцы уже захватили собой дальнее от Геваты плечо мальчика. Приложив совсем немного силы, Гевата развернула торс мальчика к себе, и он уже сам поднял взгляд на леди. После этого она положила на его второе плечо свободную руку и аккуратно развернула к себе. Он совсем немного пытался сопротивляться, но даже он, со своим ничтожным жизненным опытом, понимал, что выглядит это ничем большим, чем попытка быть недотрогой, и заслуженно вызвало улыбку, которая сдерживала рвущийся на свободу смешок.

Она обняла его, прижимая рукой голову ближе к своей шее, а грудь – к груди. Руки его были столь близки к её бёдрам, что в разуме то и дело появлялись случайные мысли и страхи, связанные с тем, что она и это использует, дабы задеть Йорва ещё сильнее.

Но вместо этого она заговорила. Тихо, с нежностью и въедливостью, свойственной нравоучительному родителю.

– Это случилось в далёком‑далёком замке. Его хозяин был силён, не дурён собой и имел манеры, как у таких очаровательных слуг, как ты. Вот только он был не слугой, а лордом. И манеры свои показывал не из‑за чудного характера, а из‑за того, что так требовали обычаи и родители, которые, несмотря на лета, были ещё живы. Но им всем было всё равно, что он творит и хочет творить с теми, кто не должен будет покидать пределов крепости. Такая участь ждала одну невинную девушку, которую лорд избрал из‑за её портретов, сделанных на её одиннадцатилетие. На момент их написания лорд думал о том, как бы отпраздновать свой двадцать третий год со дня рождения. Да. Раньше умели делать комплименты возрасту ещё и поступками.

Произнося последние слова, Гевата лицом передала загадочную для Йорва эмоцию. Не грусть, не досаду, не сухое воспоминание о прошлом и не обиду на что-то вещественное или нет. Это чувство было столь необычно глубоким даже для того, кто лишь смотрел со стороны, что Йорву захотелось лучше его узнать и хотя бы понять, что именно его вызывает.

– Девушка оказалась при дворе лорда, когда ей было пятнадцать. Первые дни, мальчик, всегда и везде одинаковые. Все пытаются создать такой же дом, какой есть везде. Даже роли в первые дни у всех одинаковые. Отец семьи – строгий к своим, но до преступного добродушный дядюшка для гостей и будущих своих. Мать семейства делает вид, что может быть противоположностью мужа, чтобы гость не расслабился слишком резко, но через пару минут, проведённых за общим столом, становится центром примирения любых теней конфликтов, а также источником большинства тем для общения. С детьми всё по‑разному. Маленьких используют как мартышек на ярмарке. Малейшее достижение, не свойственное плебеям, – и родители тут же достают ребёнка вместе с ним, чтобы одно показывало другое. Ну и, конечно, вежливость из желания побыть взрослыми лордами. Старшие обычно делают то же самое, но на словах и сами. Если гость одного пола с ребёнком – ребёнок стремится к состязанию. Если нет – к сближению. Но есть и исключения. Например, когда флер, который окутывает гостя, пробуждает любопытство и бесцельное желание показать себя. И это в каждом доме и в каждый первый день. Но тогда девушка этого не знала. Она была рада тому, что, покинув свою настоящую семью, нашла новую, почти ничем не хуже прежней. А за первым днём всегда идёт второй.

Йорв словно бы замирал между сном и бодрствованием. Стыд за себя становился лишь сильнее, и из‑за этого влияние этой женщины ощущалось всё явственнее. Оно становилось практически осязаемым – словно огромные клубы пыли, поднятой колёсами кареты, быстро проехавшей рядом с мальчиком.

– Второй день – день демонстрации гостеприимства через демонстрацию силы. Снисхождение за ширмой благородного и вежливого предложения куда‑нибудь сходить. Обычно это охота. Особенно если самые младшие – мальчики. Причины я уже вскользь называла. Тебе могут дать лук или арбалет, но они тебе нужны не больше, чем ребёнку деревянные наконечники на соревновании лучников. Просто чтобы ты как можно дольше не думал о том, что ты – всего лишь зритель.

В этот момент женщина немного отстранилась от Йорва, после чего, приложив совсем немного силы, опрокинула его боком на кровать. Её руки стали медленно, почти непроизвольно перемещаться по его телу. Они могли утонуть пальцами в коротких волосах, могли перейти на грудь и подступить к самому подбородку.

– Но некоторым даже такой иллюзии не хватает. Не так ли? – Гевата ухмыльнулась.

Она взяла ладонь правой руки мальчика в свою ладонь и положила её себе на талию.

Пальцы лежали абсолютно безвольно, как будто упавшие ветви дерева. Он не знал, нужно ли что‑то делать. Но он отчётливо чувствовал тепло её тела и отчётливо понимал, что часть его хотела бы полноценно обнять её и погладить, и просто быть сейчас куда как живее, чем он был. Но он не решался.

– Потом все маски начинают спадать, – продолжала она. – И приходит третий день. Ох. Третий день. Когда ты можешь застать всех жителей замка за их делами, во время которых твоя фигура перестаёт иметь прежнее значение, и ты медленно учишься, блуждая от одного родственника к другому, знать то, что называют твоим местом. Но пока что называют лишь между собой. А когда же у них находится время на тебя, они находят для тебя работу, при этом делая всё, чтобы ты думала, что твой отказ и желание продолжить отдыхать восприняли без напряжения.

Вторая рука леди провела безвольной рукой мальчика по её боку – от нижних рёбер до самого бедра. Её пронизывающий взгляд словно бы гипнотизировал Йорва, как кобра гипнотизирует мелкое животное. И когда воздействие руки Геваты прекратилось, Йорв ещё около минуты аккуратно гладил Гевату. Ткань её платья была удивительной. Подобные мысли могли возникнуть у Йорва в том числе и из‑за того, что в последние дни он касался только ткани тряпок да одежды тех, кто даже в чистоте занимается чёрным делом. Но ещё и потому, что он с детства привык к тому, что пальто – суть есть нечто, способное хоть немного, но согреть. Женщины его страны могли добавлять к платьям разных цветов кожу на месте корсета или части шкуры животных рядом с шеей или же также в районе талии. Но платье леди Геваты было свободно от утепляющих излишеств.

– Так может идти день. Два. Неделю, – продолжала она. – Но для меня был лишь день. И пришёл четвёртый день. День сброса масок. День, когда взрослые уезжают, и молодёжь воплощает свои мечты. Знаешь, первый удар женщина никогда не забывает. Это сакральное событие. Это словно попадание в иной мир до смерти. Во всяком случае старики в своей старой болезни это так же описывают. Воспоминания обо всех своих ошибках, о том, как хороша была жизнь, о том, как хорошо ты себя вёл, и осознание того, что ты никак не мог знать, что всё к этому придёт, хотя и были знаки. Отчаяние вместе с глупой, убийственной надеждой на то, что всё будет как раньше. Но не будет. Наши ночи были куда как скучнее утра и дня. Ему хотелось чувствовать меня под ним не как будущую мать его детей, но как пугливую мышь. Ничтожную рабыню. И далее – всё, что ты можешь придумать. Я ела по его расписанию с тех пор, как он увидел, как я люблю есть дорогое мясо. Я хвалила его за каждую мелочь, которую он умел делать с самых ранних лет своего существования, чтобы он, как вожак стаи, ощущал себя за столом с едой, за которую сам платил не часами охоты, а золотом. Хотел ли он, чтобы я шила и играла на инструментах? Да. Делала ли я это для своей бессмертной души? Нет, конечно.

Её тонкие ногти коснулись середины грудины мальчика и проплыли по ней вверх и вниз, словно пытаясь вызвать звук скрежета своих кистевых копий не о плоть, а о кость. Но она остановилась, когда краешек её зрачка заметил, как мышцы лица Йорва на мгновение дернулись, словно от сильно неприятного ощущения.

– Я зашивала его порванную одежду. Он её рвал часто: в драках, на охотничьих вылазках, цепляясь за торчащие гвозди. Много где. И за неделю я могла похвастаться тем, что фактически переменила всю его одежду на манер Тесеевского корабля. Но я больше ощущала себя жертвой и узницей, нежели философом. А музыка? Музыка… Знаешь, этот человек в корне извратил моё представление о музыке. Если к нам приходил хотя бы один мужик, которого он видел впервые, или если ему хотелось попить «для души», он звал меня к себе и заставлял играть на всём, чему я научилась благодаря труду и деньгам отца. И они хлопали. Даже когда он был один, он хлопал в ладоши и говорил приятные вещи, из-за которых я могла чувствовать себя и богиней, и малым ребёнком, который впервые не испортил своей внезапностью новейший наряд родителя. Но чем больше я играла и чем чаще после этого подходила к окну, чтобы подышать над замковой площадью, тем больше я понимала, что ощущаю себя мартышкой, которой управляет невидимый шарманщик, чтобы иные ощущали силу и власть, пожирая ушами и глазами трудящегося человека. С тех пор я не хожу в места, где часто слушают музыку, а если приходится быть рядом с занятым музыкантом, сажусь поодаль и не решаюсь бросить взгляд в сторону музицирующего.

Йорв снова смотрел на её лицо. Он снова видел и слышал человека, который хотел, чтобы его слышали, и который желал слышать ответы от него, даже если вопросов как таковых не было.

– Мне очень жаль это слышать, – сказал Йорв без лишней эмоциональности. – Но когда я играю на флейте, я словно ухожу из этих мест, и мне совсем‑совсем всё равно, что обо мне кто‑то думает. Когда я говорил об этом маме, она говорила, что завидует мне и что на самом деле каждый хлопающий немного завидует музыканту, потому что хотел бы так от всего отвлечься.

Леди улыбнулась так, словно только что услышала, как маленький ребёнок описывает нечто абстрактное, вроде любви, справедливости или правды.

– Надеюсь, ты никогда не познаешь тех времён, когда забыть о том, где ты и в какой момент, невозможно. Как и того, почему и для кого ты стал играть именно в этот момент.

Она взъерошила его волосы, и её рука остановилась на его голове, пальцы утопали в светлых прядях. Она чуть приминала их, словно желая, помимо естественной сухости, ощутить также природную тонкость и мягкость.

– Тебе надо будет помыться, – сказала она. – Да, пожалуй, лучше заняться этим сейчас. Тем более что после тебя мне самой нужно помыть ручки. Расскажу остаток истории в один из следующих дней нашей совместной жизни.

Она аккуратно соскочила с кровати, натянула обувь и пошла к железному тазу, который был на две трети заполнен чистой родниковой водой, приносимой из-за моста.

По слухам, она была единственным источником питья для предков нынешних двух хозяев крепости. Когда-то они были выброшены из собственного дома, и единственный способ выжить среди дикой, необузданной природы – идти вслед за птицами, которые чаще всего сообщали друг другу пути и воспевали опасность или место питья. Этими птицами были малые, но невероятно сильные голосом и своим единством соловьи.

И именно с изображением этой птицы, сидевшей на зелёной ветке на чуть более ярком, чем ветвь, фоне, тряпка лежала на тумбе подле таза, которой леди Гевата воспользовалась для вытирания рук.

– Что думаешь об этой легенде, Йорв? – спросила леди, словно бы он каким-то образом давал понять, что знает всю низшую мифологию своей золотой клетки.

– Красивая, – ответил он, нерешительно надевая на себя верх, чтобы отправиться на поиски места, где мог бы освежить тело водой, не нанося ещё большего ущерба легенде о своём прежнем пребывании в этих стенах. – Мне кажется, она выставляет моих господ в наилучшем, прекрасном свете.

Леди Гевата повернула голову, чуть вскинув её с высокомерной, но при этом благосклонной ухмылкой.

– Красивая… Столь же красивая, сколь и похожая на многие такие с других сторон мира.

После этого Гевата, повернувшись и вытерев руки, прошла мимо Йорва. Она подходила к постели и снова разувалась. Видимо, она заметила, что мальчик впал в лёгкое замешательство, и поэтому указала тонким пальцем на дверь, ведущую из комнаты.

– Я уверена, что где-то там ты найдёшь, где помыться. Всё же это теперь моя комната, и тебе не следует голеньким обмывать здесь тело, словно равный мне или тот, кто достоин моей высшей благосклонности.

– Хорошо, госпожа, – сказал Йорв. – Конечно.

И Йорв покинул комнату, надеясь либо быстро найти нужное место, либо найти кого-то, кто мог бы подсказать, куда отправиться без сообщения об этом леди Гевате. В этот момент, к неожиданной радости Йорва, из одной из соседних комнат появилось невысокое, но широкое и грузное тело Мунка. Сам он не выразил эмоций, однако напряжения при его приближении к Йорву у того не возникало.

Глава 8

– Ты хорошо держишься, – сказал Мунк. – Что-то нужно?

– Спасибо, Мунк, – сказал Йорв. – Не подскажешь, где на этаже можно помыться?

– Вправо отсюда и вон в ту дверь, – сказал Мунк, махнув рукой в сторону дальнего конца коридора. – Но лучше поторопись. Я здесь помогал устроиться главному слуге твоей госпожи получше. А он в своих доспехах был всю дорогу. Наверняка захочет сделать аромат от себя хоть немного лучше. Не хочу тебя пугать, но тебе с человеком его характера лучше не сталкиваться.

Йорв кивнул и поспешно сделал несколько шагов в направлении, которое ему указал Мунк. Тот же не сдвинулся с места и провожал Йорва взглядом, пока тот не остановился и не обратился снова к Мунку.

– Позаботься о моей сестре. Пожалуйста. Она смышлёная. Но трудиться…

– Она уже хорошо справляется. Большего от неё требовать не буду. Беги уже. Не хватало ещё от него потом про тебя что-то слышать. Особенно если он решит выпить.

И Йорв устремился быстрее прежнего в нужную сторону, отблагодарив собеседника лишь мысленно.

Комната для обмывания была просторной и хранила в себе восемь стоящих рядом друг с другом деревянных тазиков, наполненных тёплой водой, с крючками с полотенцами над ними. Освещение создавалось с помощью пары свечей, висевших в противоположных углах помещения. Запах здесь был свеж и пропитан ароматами различных диких растений – из тех, которые были обыденностью для охотника и признаком роскошной жизни для дворянина.

Йорв разделся так быстро, как только мог, и стремглав забрался в ближайшую бадью. Вода только начала становиться прохладной и всё ещё давала мальчику расслабиться в тепле, сравнимом с теплом воздуха ранней осени.

Йорв умывал и протирал руками каждый крошечный кусочек своей кожи. Попутно он замечал детали окружения, которые от входной двери было крайне сложно разглядеть. Например, высокую и широкую бочку, наполненную до самого верха углём, которая стояла рядом с каменным, вбитым в стену узким подобием раковины, продолжавшимся в подставку для того, что местные жители приносили с собой, и для извечного старого черпака с покрытым металлом дном.

Йорв нерешительно стал растирать своё тело водой, время от времени обращаясь взглядом к двери, в которую он вошёл. Он и не знал, кто мог бы его сейчас напугать или заставить нервничать больше: леди Гевата, которая уже показала, что для неё во всём замке, кажется, нет мест, в которые её можно было бы не впустить, и которая может в любой момент возыметь возможность прикасаться и делать с телом мальчика всё, что ей будет угодно – неважно, приятное ли ему самому или болезненное; или же её явно воинственный спутник.

Но более всего его волновала судьба его сестры. Воображение тут же рисовало картины её жизни на его прежнем месте, в его отсутствии. И эта жизнь неизменно, казалось, была обречена на конец после какой-то болезни, занесённой в малое тело злобными крысами, словно сбежавшими из кошмарных сказок.

Йорв и хотел бы завершить эти тягостные размышления, но после каждой попытки сделать это он с изумлением понимал, что единственное, о чём он мог думать сколько-нибудь долго без тягостных чувств, – это начало истории леди Геваты и своё желание узнать, что же было в ней дальше. Он пока ещё полностью разделял для себя Гевату из истории и ту, что ждала его в его комнате. Словно бы то был персонаж сказки, которую он слушал впервые и ради которой был готов сделать вид, что послушен родителям.

И каждая птица, пролетавшая за решёткой в стене, то и дело заставляла Йорва представлять, что так же через решётку в доме смотрела на свободных птиц леди из сказки.

Наконец он помылся, вытерся, оделся и вышел из комнаты. На сей раз коридор был полностью безлюден, и мальчик пробежался по нему, влетев обратно к леди Гевате, ускорив шаг, когда показалось, что дверь в опочивальню её стража начала открываться.

Леди Гевата уже лежала на кровати.

Ее тело было прикрыто лёгким, почти прозрачным шёлковым покрывалом, которое струилось по изгибам, сохраняя загадочность и сокровенность позы, но скрывая всё откровенное. Йорв видел, как покрывало мягко облегает линии её фигуры, подчёркивая грацию без откровенности. Свет одной свечи добавлял ореола тайны и запретности, играя на переливающейся ткани.

Поза же её была по‑женски уверенной и властной. Волосы растекались по подушке, одна рука лежала поверх шёлка на боку, вторая – слегка прикрывая грудь через ткань.

Размеры комнаты позволяли свету выявить лицо Йорва, отражённое в её взгляде. Он отшатнулся назад, ударившись спиной в дверь. Леди издала короткий смешок.

– Не хочешь же ты, чтобы леди, лежащая рядом, выглядела беспомощной. В лёгких беседах мне служительницы рассказывали о мужчинах, которым нравится всё чрезмерно откровенное, но я надеялась, что ты будешь поинтереснее.

Она убрала руку, прикрывавшую грудь через покрывало, и лишь слегка поправила ткань, чтобы сохранить мягкую загадочность.

Йорв медленно подошёл к кровати, нерешительно оглядываясь. Он сел на кровать, аккуратно смял одежду в охапку, а покрывало едва колыхнулось под её дыханием.

– Если копится то, что ты не можешь куда-то деть… – тихо произнесла она: – Просто сбрось.

Йорв нерешительно столкнул комок одежды с коленей на пол и лёг, прикрыв низ свободным краем своего одеяла. Лёгкая ткань Геваты продолжала отделять их тела, но ощущение близости и тепла сохранялось.

Он уснул после неё. Её присутствие было ощутимо, прикосновения мягко касались его спины и живота через покрывало, не нарушая границ. Он слышал её голос, который прошептал странные, но успокаивающие слова:

– Знаю, тебе как слуге не следует спать на одной постели со мной. Однако я уже представила себе, что ты для меня сейчас не более чем щенок. Простой щенок. Не известно пока только, какой породы.

Сон у Йорва был глубоким. Ни одно сновидение не пробилось за завесу уставшего разума, и сама ночь казалась ему лишь парой минут тьмы, которую затем прорезали лучи солнца, пробившиеся в широкое открытое окно. Когда он открыл глаза, взору его предстала отброшенная в сторону на пол перед лицом мальчика скомканная пара чулок.

Йорв дернулся и только в этот момент почувствовал, как по его спине водили парой длинных тонких ногтей. Когда он двинулся, чья-то рука отстранилась, покрывало чуть сдвинулось под ним, и он услышал, как лёгкие ноги неспешно опустились на пол.

Длинные стройные ноги вышли из-за кончика носа Йорва и остановились у кромки одеяния. Йорв видел, как прогнулся худой живот, а грудь устремилась к полу, прикрытая тонким покрывалом, спадающим до колен. Ловкие пальцы ухватились за одеяние и забрали его. Йорв, прежде чем встать с постели, отвернулся, чтобы сохранить приватность и пропустить момент, когда платье окажется на обнажённых плечах леди.