Хроники Последней Эпохи

— А я… за то, чтобы ещё суметь сказать «нет». Себе. Всему этому дерьму, что случилось с нашим миром. Тем более, он не реален. Мы в компьютерной симуляции.

Он поднял взгляд и обвёл всех по очереди.

— Вы все не реальны.

Тишина вернулась, но уже другая.

Джонни давалось дыхание всё тяжелее.

Костёр потрескивал.

Красные отблески лежали на усталых, грязных лицах.

Они сидели так ещё долго. Потом легли спать.

Утро в каньоне пришло серое и тяжёлое. Свет не поднимался — просто разливался тонкой серой пеленой.

Они шли молча. Джонни уже не шёл сам — Анна несла его на руках. Мальчик лежал тихо, голова на её плече, глаза полузакрыты. Кролик Роман лежал в кармане её куртки — жалобно смотрел в глаза и молча просил еды и воды, но ничем ему помочь никто не мог. Была лишь надежда что все справятся с такими невзгодами.

Группа двигалась рассредоточено, медленно и устало.

Выстрел пришёл внезапно. Один. Сухой, резкий.

Элли упала первой — без крика. Просто осела на колени, потом завалилась набок. Труба выпала из рук и звякнула о камень.

Мара развернулась мгновенно. Обрез вверх.

— Элли!

Второй выстрел прошёл мимо — пуля ударила в скалу, красная крошка брызнула в лицо.

Роман упал на одно колено, револьвер уже смотрел в сторону выстрела. Но больше ничего не было. Только тишина.

Мара бросилась к Элли, перевернула её на спину. Кровь быстро расплывалась по груди — маленькая дыра.

— Элли…

Элли моргнула один раз, два. Глаза были мутные.

— Мара… Я просто… устала.

Мара прижала ладонь к ране.

— Ты не умрёшь. Мы идём дальше. Вместе.

Элли слабо улыбнулась.

— Я уже… не иду. Ты иди… Ради меня. Ладно?

Мара кивнула.

— Ладно.

Элли закрыла глаза. Дыхание остановилось.

Мара сидела на коленях, руки в крови.

Анна стояла в стороне, крепко прижимая Джонни к себе. Мальчик смотрел на Элли.

— Она… уснула? — спросил он тихо.

Анна не ответила.

Роман медленно встал. Подошёл к Маре, положил руку ей на плечо.

— Снайпер. Один. Далеко. Не найдём.

Мара поднялась. Подняла обрез с земли. Голос был ровный:

— Давайте её похороним. Пока Роман и Отец Деметрий будут нас защищать.

Они рыли могилу голыми руками, не глубокую, кривую, на какую были силы. Через пару часов усердной работы, Элли была похоронена. Они поставили средних размеров камень, как надгробие, на Котором Отец Деметрий вырезал ножом её имя. Так же он отпел её, по-эфиопски.

Они пошли дальше.

Bitok шёл последним. Один раз оглянулся назад — на маленькую могилку, которая уже почти исчезла в пыли.

Шёпот внутри него был тихим:

«Ещё одна. Случайно. Скоро — твоя очередь».

Они шли уже который день пешком. Машина осталась далеко позади — с пробитым двигателем, с открытым капотом и чёрными потёками масла на красной земле.

Джонни почти не шёл. Мара несла его на руках. Мальчик был лёгкий, как сухая ветка. Голова лежала у неё на плече, глаза то закрывались, то открывались — медленно. Кролик Роман лежал в кармане куртки Анны —ему сегодня посчастливилось поесть какой-то кактус.

Анна шла рядом. Иногда касалась ладонью щеки Джонни.

Мара вдруг остановилась.

Она стояла посреди красной земли. Пыль медленно оседала вокруг неё.

— Я остаюсь, — сказала она тихо.

Анна шагнула ближе.

— Почему?

Мара посмотрела на неё, потом на Джонни.

— Потому что я уже умерла. Там, на дороге, вместе с Элли. Я просто иду за вами, как тень.

Она медленно сняла обрез с плеча и положила его на землю.

— Идите. Я посижу здесь.

Харрис сделал шаг вперёд.

— Мы тебя не оставим.

Мара ответила:

— Вы уже оставили. Мы не смогли спасти Элли.

Роман смотрел на неё долго.

— Если останешься — умрёшь.

— Я уже умерла, я хочу к ней — ответила Мара. — Просто тело ещё не поняло.

Джонни вдруг шевельнулся в её руках. Открыл глаза.

— Тётя Мара… Пожалуйста… иди с нами.

Мара посмотрела на мальчика. На его тонкую шею. На потрескавшиеся губы.

Она опустила голову и прижалась лбом к его лбу.

— Не могу… — прошептала она. — Я не могу жить… Без неё… Я попробую уйти...

Анна заплакала.

Мара подняла обрез с земли. Отец Деметриус попытался её остановить, но не успел. Мара выбила себе мозги дробью.

Опять пришлось хоронить голыми руками. Не смотря на запреты, Отец Деметриус всё равно её отпел. Сказал пусть его накажут, а не её. Не уберёг.

Никто не сказал больше ни слова.

Ночь пришла без перехода — просто свет погас, как будто кто-то выключил его рукой. Они остановились у края сухого русла. Не лагерь, просто место, где можно было сесть. Костра не разводили. Не из чего. И не зачем.

Джонни лежал на плаще Анны. Голова на её бедре. Дыхание было коротким и редким — каждый вдох словно требовал отдельного решения. Анна сидела прямо, спина к камню, руки вокруг сына. Пальцы медленно гладили его по волосам.

Роман сидел напротив, спиной к стене русла. Револьвер лежал на коленях. Глаза открыты. Он смотрел в темноту.

Харрис лёг на бок, лицом к земле. Руки под голову. Обрез Мары лежал рядом. Отец Деметрий не сел. Он ходил маленькими кругами и пытался скрыть слёзы.

Джонни шевельнулся. Открыл глаза — мутные, но ещё живые.

— Мам…

Анна наклонилась ниже.

— Я здесь.

— Холодно…

Она плотнее укрыла его плащом и прижала к себе.

— Сейчас согрею.

Мальчик кивнул слабо.

— А кролик… он спит?

Анна коснулась рядом спящего кролика.

— Спит. Крепко.

Джонни улыбнулся уголком рта.

— Хорошо. Пусть спит…

Он закрыл глаза до утра.

Следующий день тянулся медленно. Они шли. Шаги стали не шагами, а просто автоматическим усталым действием. Джонни не шевелился. Лежал на руках у Анны — голова запрокинута назад, рот приоткрыт. Дыхание превратилось в редкие судороги груди. Раз в минуту. Раз в две.

Анна несла его молча. Руки онемели давно, но она не перекладывала.

Джонни вдруг открыл глаза — на миг.

— Мама…

Голос — тоньше паутины.

Анна наклонилась ниже.

— Я здесь.

— Воды… нет?

Анна покачала головой.

— Нет. Но мы идём. Там будет.

Джонни кивнул едва заметно.

— Хорошо…

Он закрыл глаза.

Они шли дальше.

Роман вдруг остановился.

Все замерли.

На красной земле перед ними лежали следы. Маленькие. Детские. Босиком. Свежие. Они уходили влево — к невысокому холму.

Роман присел. Коснулся одного следа пальцем.

— Ребёнок. Один. Прошёл совсем недавно.

Отец Деметрий подошёл ближе. Присел рядом.

— Шёл быстро. Испугался чего-то.

Харрис посмотрел на следы.

Анна стояла со свёртком в руках. Не подошла. Только крепче прижала Джонни к себе.

— Мы не свернём, — сказала она тихо, но твёрдо.

Роман встал. Кивнул.

— Не свернём.

Он шагнул вперёд — прямо. Следы остались слева — тонкая цепочка в пыли.

Они пошли дальше.

Джонни вдруг слабо шевельнулся в руках Анны.

— Мама…

— Я здесь.

— Там… кто-то был?

Анна посмотрела на следы, которые уже остались позади.

— Был. Но мы не пойдём туда.

Джонни едва заметно кивнул.

— Хорошо…

Он закрыл глаза.

Дыхание Джонни стало очень редким — короткая судорога груди, потом длинная пауза.

Джонни вдруг открыл глаза — медленно, с трудом.

— Мама…

Голос был едва слышен.

Анна наклонилась ниже.

— Я здесь.

— Пыль… везде…

— Знаю.

Мальчик моргнул. Очень медленно.

— Она… дышит вместо меня?

Анна сжала губы.

— Нет. Ты дышишь. Мы все дышим.

Джонни попытался улыбнуться — получилось только слабое движение уголком рта.

— Хорошо…

Он закрыл глаза. На всегда.

Брисбен лежал впереди — не город, а скелет. Дома без крыш, улицы завалены ржавыми машинами, пыль на асфальте — толстый слой. Они шли через него молча — цепочка теней.

Джонни был мёртв. Тело завернули в плащ Анны — маленький свёрток, который она несла на руках.

Они вошли в центр — бывшая площадь, теперь просто круг из обгорелых зданий. В центре — колодец. Крышка сорвана. Тёмная дыра.

Роман поднял руку — стоп.

— Проверим. Может, вода.

Харрис кивнул.

— Я спущусь.

Он подошёл к краю. Верёвка — старая. Обвязал вокруг пояса.

— Если что — тяните.

Отец Деметриус и Роман взяли конец.

Харрис спустился — медленно, в темноту.

Тишина. Только шорох верёвки.

Потом — голос снизу:

— Воды нет. Только грязь. Но… здесь люди. Живые.

Потом — выстрел. Один. Сверху.

Пуля вошла Харрису в грудь — когда он уже вылезал наполовину.

Он замер. Руки на краю колодца.

Кровь потекла по рукам, по верёвке.

— Бегите… — выдохнул.

Второй выстрел — в голову.

Тело Харриса осело. Свалилось в колодец — глухо.

Верёвка дёрнулась резко.

Отец Деметрий и Роман упали назад.

Тишина.

Потом — голоса из зданий. Тени в окнах.

— Они здесь! Берите ребёнка!

Роман встал. Револьвер в руке.

— Уходим. Сейчас.

Они побежали.

Выстрелы — за спиной. Пули свистели мимо.

Они бежали через площадь — через обгорелые машины, через тела.

Bitok — последний. Оглянулся один раз.

Тело Харриса — внизу, в колодце. Кровь на краю.

Шёпот внутри — громко.

«Ещё один. Помер. Скоро — ты».

Bitok не ответил.

Они вышли из Брисбена на рассвете. Город остался позади — дым ещё висел над крышами, но выстрелы стихли. Никто не оглядывался. Харрис лежал в колодце. Джонни — в руках Романа.

Они уже не шли в одну линию. Группа растянулась — каждый чуть в своём ритме.

Анна шла впереди — одна. Шаги были уже не шагами, а просто падением вперёд, которое почему-то не заканчивалось. Пыль не цеплялась за одежду. Она уже стала одеждой — красной коркой на коже, на губах, на глазах.

Свёрток с Джонни лежал в руках Битка. Анна больше не просила его взять. Не могла.

Она шла и вспоминала мужа.

Она видела его в тот последний вечер. Он обнял её так крепко, что она почувствовала, как его сердце бьётся. «Я люблю вас. Обоих. Навсегда».

Она тогда уже почувствовала — это прощание. Но не спросила. Просто держала его.

Утро. Он ушёл. Не вернулся.

Потом — Джонни. Пятилетний. Сидел на кухне и рисовал отца карандашом. «Мам, папа вернётся?»

Она отвечала: «Вернулся бы. Если б мог».

Она лгала ему каждый день.

А теперь — и сына нет.

Анна шла, и каждый шаг был ударом.

«Я лгала ему. Я лгала тебе. Я лгала себе. Я говорила, что мы дойдём. Говорила, что ты ждёшь нас. А ты ушёл. А он умер. А я всё ещё иду».

Она не плакала. Слёзы кончились давно.

Она просто шла.

И внутри неё муж и сын шли рядом.

Анна не просила взять сына. Не хотела касаться.

Она просто шла.

И несла их обоих — внутри.

Каждый вдох был предательством.

«Почему я ещё жива? Почему я не легла рядом с ним в той пыли? Почему я не умерла первой? Почему я до сих пор иду?»

Ночь упала внезапно — как тяжёлая крышка. Свет просто погас, и остались только тени и дыхание.

Джонни лежал рядом с Анной — свёрток, неподвижный и холодный. Роман сидел у камня, револьвер лежал на коленях — пустой. Деметрий сидел на корточках, нож воткнут в землю перед ним. Bitok сидел чуть дальше всех, спиной к группе, глядя в темноту.

Никто не говорил.

И впервые за всё время — шёпот внутри Bitok’а тоже молчал.

Полностью.

Эта тишина была страшнее любого шёпота.

Bitok сидел и слушал. Внутри — пусто.

Анна сидела неподвижно, прижавшись спиной к камню. Она не смотрела на свёрток. Не гладила его. Просто сидела — и рыдала, иногда всхлипывая, почему не она?

— Я держала тебя, когда ты уходил… — прошептала она. — Я чувствовала, как твой последний вдох стал паузой. И я всё равно ждала.

Роман не двигался. Револьвер лежал на коленях. Он смотрел на него.

Деметрий сидел, не отрывая глаз от воткнутого ножа. Рукоять торчала вверх. Он просто смотрел.

Тишина была полной.

Bitok закрыл глаза.

Внутри него не было никакого голоса. Только пустота.

Теперь он остался наедине с самим собой.

Наступило время выдвигаться и они просто шли — как сломанные механизмы, которые по инерции продолжают работать.

Девятый, десятый, одиннадцатый день без машины слились в один бесконечный серый кошмар. Время потеряло смысл. Остались только пыль, горе и тяжёлая усталость, которая проникла даже в кости.

Роман посмотрел на горизонт и тихо произнёс:

Стены. Город.

Не сразу поверили.

Сначала подумали — мираж.

Но стены не исчезали.

Высокие. Бетонные. Обвитые колючей проволокой.

Ворота Дарвина.

Они остановились.

Никто не закричал.

Анна первой сделала шаг вперёд.

— Идём, — сказала она тихо. — Пока можем. Последние сотни метров.

Шатаясь. Падая. Вставая. Но не сдаваясь.

Врата Дарвина

Они доползли.

Не пришли. Не дошли. Именно доползли — на последних остатках сил, когда ноги уже не поднимались, а просто волочились по красной земле.

Дарвин возник внезапно — высокая серая стена, обвитая колючей проволокой. Закрытые железные ворота. Над ними — фигура человека.

Они остановились в пятидесяти метрах. Дальше уже не могли. Просто стояли, шатаясь.

Фигура на стене начала спускаться. Огромный мужчина, коротко стриженный, плечи как у быка. Когда он подошёл ближе, стало видно: лицо в пыли и саже, неухоженная борода, глаза красные.

Он остановился в десяти шагах и осмотрел их.

— Кто такие? — голос низкий, грубый, с тяжёлым русским акцентом.

Роман сделал полшага вперёд.

— Выжившие. Из Сиднея. Идём давно.

Мужчина посмотрел на них по очереди. Задержался взглядом на Анне и свёртке.

— Сколько вас было?

Роман ответил не сразу.

— Больше.

Мужчина кивнул.

— Я Александр Чуйков. Комендант Дарвина.

Он кивнул на свёрток.

— Ребёнок?

Анна только крепче прижала свёрток.

Мужчина понял. Не стал давить.

— Ворота открыты только для тех, у кого есть иммунитет, — сказал он. — Если вы прошли так далеко. То, наверное, у вас с ним всё в порядке.

Роман поднял голову.

— Мы слышали тебя по радио и пришли.

Александр долго смотрел на них. Потом кивнул.

— Проходите.

Ворота открылись со скрипом — тяжело.

Кролик, начал метаться от страха от звука. Они вошли в город. Едва переставляя ноги.

Александр шёл рядом — не помогал, но и не торопил. Лишь взял кролика на руки.

—Теперь ты будешь жить здесь, друг. Как его зовут?

—Роман, так его назвал мой сын, он умер, если хотите, забирайте себе, мне от него лишь больней. Сказала Анна.

—Хорошо, я так и сделаю, теперь будет моим.

Внутри Дарвина было тихо. Улицы узкие, заваленные ящиками и старыми машинами. Люди — ставшие редкостью. Смотрели молча.

Александр остановился у большого бетонного здания.

— Здесь можно отдохнуть. Вода есть. Еда есть. Немного, но хватит.

Он посмотрел на Анну.

— Ребёнка похороним. По-человечески. Если хотите.

Анна кивнула.

— Хотим.

Александр посмотрел на остальных.

— Работаем как можем и сколько можем. Это единственное правило.

Он повернулся и пошёл дальше.

Они остались стоять.

Анна прижалась лбом к свёртку.

— Мы дошли… — прошептала она.

Внутри неё было пусто.

Но впервые за долгое время она в безопасности, но не чувствовала ничего, кроме пустоты внутри.

Александр привёл их в небольшую комнату с одним столом и несколькими стульями. Свет от лампы был жёлтым.

Он поставил на стол старую жестяную банку. Этикетка выцвела — «Сгущённое молоко».

— Это то что я любил с детства, хочу с вами поделиться, это вкусно.

Открыл банку ножом. Белая густая масса внутри.

Раздал по ложке каждому.

Александр сидел напротив.

— Ешьте медленно, — сказал он. — Иначе будет плохо.

Анна подняла глаза.

— Почему ты отдал последнее?

Александр пожал плечами.

— Потому что вам нужнее.

Он посмотрел на свёрток, который Анна держала на коленях.

— Ребёнка… похороним сегодня, вечером, как придут мои люди с охоты. Похороним По-человечески.

Анна кивнула.

— Спасибо.

Они ели молча.

Далее Александр привёл их в старый спортзал — большое бетонное помещение с потёртым полом, турником, штангами и грушей в углу.

— Здесь моя медитация, — сказал он. — Не в еде. Не в словах. В теле.

Он подошёл к турнику, подтянулся один раз.

— Каждый день. Подтягивания. Отжимания. Приседания. Бег на месте до упаду.

Анна села на мат у стены. Свёрток лежал рядом. Она не двигалась.

— Я не могу, — сказала она тихо.

Александр кивнул.

Он подошёл к груше. Ударил один раз. Груша качнулась.

— Бейте, когда не можете больше думать.

Роман смотрел на турник. Потом подошёл. Подтянулся один раз. Второй. На третьем сорвался. Сел на пол.

Деметрий стоял в стороне. Смотрел на нож в своей руке.

— Я уже не помню, как жить без ножа.

Александр посмотрел на него.

— Тогда бей грушу ножом. Только потом как поправишься, восстанови её.

Bitok стоял у стены. Не двигался.

Александр подошёл к нему.

— Ты самый тихий. Почему?

Bitok ответил не сразу.

— Тишина. Шёпот пропал.

Александр кивнул.

— Значит, начинай с самого простого. Просто дыши. И двигайся.

Они остались в спортзале.

Кто-то бил грушу. Кто-то пытался подтягиваться. Кто-то просто сидел и смотрел.

Похороны были простыми. Маленькая могила за внутренней стеной. Без креста. Без имени. Только камень сверху. Похоронили в обнимку с игрушкой. Когда землю засыпали, Анна стояла неподвижно.

— Я не смогла тебя защитить, — прошептала она, когда все отошли. — Я лгала тебе до последнего. Говорила, что мы дойдём. А сама знала, что не дойдём. Прости меня…

Она стояла у могилы долго. Никто не торопил.

Наконец им дали еду — горячую кашу с кусочками тушёнки. Александр принёс миску Анне лично.

— Ешь, — сказал он. — Ты должна жить.

Анна взяла ложку. Первый глоток прошёл тяжело. Она ела. Слёзы капали в миску.

— Я не заслужила это, — прошептала она. — Он не доел. А я ем.

Александр сел напротив.

— Заслужила. Потому что дошла. Потому что несла его до конца. Потому что до сих пор дышишь.

Анна не ответила. Просто ела дальше.

На четвёртый день в Дарвине Александр поднялся на крышу одного из складов. Высокую, плоскую, с видом на всю внутреннюю часть крепости и красную пустыню за стеной.

Он стоял у края, руки в карманах.

Bitok поднялся следом. Медленно.

Александр не обернулся.

— Садись, — сказал он. — Здесь тихо.

Bitok сел на бетонный парапет, спиной к стене.

Долго молчали.

Потом Александр заговорил первым:

— Ты не тот, кем был раньше.

Bitok поднял взгляд.

— Откуда знаешь?

— Имя слышал. Джекс «Bitok» Кейн. Тот, кто слил всё, что можно было слить. А потом исчез.

Bitok смотрел на пустыню.

— Не исчез. Просто дошёл сюда.

Александр кивнул.

— Ты изменил не только имя. Ты изменил себя.

Bitok молчал.

Александр продолжал тихо:

— Я тоже менял имя. Когда-то был Аароном. Потом стал Александром. Потому что Аарон умер вместе с теми, кого не смог защитить.

Он повернулся и посмотрел на Bitok’а прямо.

— Ты тоже умер там, в пыли. Но тело ещё идёт. Почему?

Bitok долго думал перед ответом.

— Потому что однажды сказал «нет». И до сих пор не научился говорить «да».

Александр усмехнулся.

— Знакомо.

Они снова замолчали.

Пошёл второй месяц. И впервые за всё время стало по-настоящему тихо.

Не то что бы в пустыне было шумно, но там было по-другому. Давяще.

Анна сидела на своей кровати, спиной к стене. Руки лежали на коленях ладонями вверх. Она не двигалась. Не говорила. Просто плакала — медленно, ровно.

Роман сидел у окна. Смотрел в окно, на океан. И слушал радио. События в мире становились всё более зловещими. Но даже в безопасности он держал при себе револьвер, выпросив для него пару пачек патронов у шерифа.

Отец Деметриус сидел в углу. Ножом наносил себе не глубокие порезы. Что-то шепча про себя.

Bitok стоял у двери. Прислонившись спиной к косяку. Он смотрел на остальных.

Анна первой нарушила молчание. Голос был тихий, почти беззвучный:

— Я больше не чувствую его запаха… Бедный Джонни…

И начала опять громко рыдать.

Роман не поднял глаз от револьвера.

— А я слышу, как Джонни смеялся, когда нашёл того кролика. Всё время слышу.

Отец Деметрий тихо добавил:

— А я слышу крик своей дочери. Каждый раз, когда закрываю глаза. Слышу Элли и Мару, слышу, как упал в колодец наш механик, который пожертвовал и машиной, и жизнью, чтоб выжили мы.

Bitok молчал дольше всех.

Потом сказал — почти без эмоций:

— А у меня внутри теперь пусто. Шёпот пропал. И я не знаю, что хуже — когда он был, или когда его нет. Я не знаю, живём-ли мы в симуляции?

Анна закрыла проплаканные глаза.

— Я устала помнить. Но ещё больше устала забывать. Какого это, быть матерью.

Fiat

lux

in

Agonia

Металл в часовне

Чёрный дым фабричных труб висел над окраиной Рима, как вечное проклятие — сажа и пот тех, кто гнулся над машинами ради ещё одного дня. Внутри часовни запах ладана мешался с плесенью стен, помнивших слишком много слёз и слишком мало чудес. Алтарь — простой: потрёпанный деревянный крест из чьей-то старой двери, оплывающие свечи, как невыплаканные слёзы, и Павел — священник без имени, потому что имя его звучало слишком обыденно для человека с трещиной в душе, сквозь которую сочилась тьма.

Прихожане на скрипучих лавках: старушки в чёрных платках, лица изъедены временем и голодом, как копчёные иконы; бомжи с глазами-углями, цепляющиеся за надежду на хлеб; дети с грязными косичками и взглядами, уже знающими вкус предательства. Они пришли не за словами — слова дёшевы. За супом из объедков, перевязкой, молчаливым присутствием без суда.

Сегодня иначе. Павел стоял у алтаря, пальцы дрожали на грифе гитары — склеенной из осколков, пропитанной кровью его ночных самоистязаний. Струны липкие от пота, корпус — как его душа. Он смотрел на них: усталость в глазах, та же, что и в нём — от молитв, что тонут в пустоте.

«Отцы и матери наши, — голос хриплый, как после ночи в подворотне, — сегодня я не шепчу. Сегодня пою. Бог любит не только тишину. Он любит гром — тот, что разрывает небо на Синае, бьёт в землю и рождает жизнь из пепла. Если ошибаюсь — пусть ударит молнией здесь. А если нет…»

Пальцы легли на струны. Первый аккорд — тихо. Потом сильнее. Рифф родился из боли: низкий, тяжёлый, с имитацией дисторшна, струны до крови. «Ego sum lux mundi» — проревел он в самодельный микрофон. Латынь смешалась с музыкой, как гром с эхом в костях.

Звук разорвал тишину, как нож кожу. Свечи дрогнули, пламя потянулось к алтарю, вспыхнуло ярче. Старушки вздрогнули, одна перекрестилась, другая схватилась за сердце — но не ушла. Бомжи выпрямились, в глазах искра. Дети замерли — рты открыты, восторг вместо страха.

Павел ревел псалом под риффом боли: отец с ремнём за каждый аккорд, мать с кровоточащими пальцами, ночи в подворотнях с «Отче наш», эхом пустоты. Гитара стонала, струны резали до кости, кровь капала — жертва: «Ты слышишь? Почему гром на Синае? Почему молнии? Почему агония, а не шепот?»

Воздух задрожал, витражи затрещали. Старушка встала — глаза мокрые — подняла руки, хлопнула. Бомж подхватил. Дети засмеялись — от ощущения настоящего.

Но шёпот вернулся громче риффа: «Ты недостоин. Гордыня. Осквернил святое». Аккорд зафальшивил, латынь сломалась. Он замер — лица прихожан сияли, но с сомнением.

Вошёл мужчина в потрёпанном пальто, лицо в язвах. Сел сзади — от него веяло холодом души. Когда рифф возобновился — яростнее, с кровью — мужчина зарычал. Глаза вспыхнули красным, кожа лопнула, чёрная слизь потекла.

«Демон. Первый».

Павел не остановился. «Exorcizamus te, omnis immundus spiritus» — под дисторшном, как когти. Звук ударил — одержимый выгнулся, кости трещали, слизь хлестнула, шипя.

Павел шагнул ближе. Гитара ревела, пальцы кровоточили. Внутри отозвалось — гром, жгущий вены.

Одержимый прыгнул на алтарь, свечи упали. Павел ударил гитару как дубину — дробовик в корпусе рявкнул, освящённая соль попала в плечо. Чёрная кровь брызнула. Старушка схватила крест, ткнула в тварь.

Демон корчился, слизь разъедала камень. Павел пел хрипло: «Vade retro, Satana!» Струны резали до кости, кровь делала звук гуще.