Хроники Последней Эпохи

Павел поднял глаза — один заплыл шрамом, второй горел. Встал медленно — рука висела, но вторая сжимала гриф до белых костяшек. Марко засмеялся нервно: «Думаешь, теперь сможешь? Тогда был один. Теперь тоже».

Павел шагнул. Марко пустил в дело кулаки. Павел увернулся — боль в руке вспыхнула молнией, но не остановился. Ударил — со всей яростью, всей виной, всей любовью к матери. Кулак вошёл в челюсть — хруст, даже кровь брызнула, зуб вылетел, упал на асфальт. Марко упал на колени — рот открыт в беззвучном крике.

Павел стоял над ним. «Ты предал меня. Сломал гитару. Сломал то, что осталось от мамы.».

Павел повернулся спиной. Ушёл — гитара на плече. Марко остался на коленях — в луже собственной крови и стыда.

Он давно не возвращался в ту щель между обшарпанными многоэтажками — где стены сочились сыростью, пол скрипел, как кости на изломе. Жил в подвалах, на крышах заброшенных фабрик, в подворотнях — крысы стали соседями, их зубы на пальцах ног — утренним зудом. Гитара всегда с ним — потрёпанная, в шрамах от панковских кулаков, струны новые, но уже пропитанные кровью свежих ран. Играл на улицах громче, злее — риффы рвали воздух, как крик, который не мог издать в детстве. Монеты падали реже — люди шарахались от лица в шрамах и грязи, от глаз, где характер выкован болью и лишениями.

Отец умер через четыре года после ухода Павла. Угасал медленно, как гниёт дерево. Цирроз стал тенью образа жизни: кожа пожелтела, глаза жёлтые, как воск оплывающей свечи, живот раздулся, будто внутри чужой ребёнок, которого отец никогда не хотел. Пил до последнего. Хотел заглушить тишину дома без родных. Перешёл с дешёвого вина на самогон.

Сидя на краю кровати, где умерла Мария, шептал в темноту: «Прости… Я не хотел… Не умел». Голос хриплый, надорванный. Вспоминал её пальцы — изрезанные, кровоточащие, но тёплые. Как шила до утра, чтобы купить ботинки, а он пропивал деньги. Как бил — не сильно, но оставлял синяк под платком. «Я свинья… Бухающая свинья. А ты была святая».

О сыне вспоминал реже. Помнил хруст кости в руке, крик Павла, эхом каждую ночь. «Ты ушёл — и правильно. Я бы тебя убил». Плакал тихо, по-мужски — кулаками по матрасу, пока кожа не лопалась, кровь капала красными пятнами.

Цирроз убивал медленно. Слабость приковала к кровати — смотрел в потолок, трещина ползла, как чёрная вена вины. Кровь изо рта — тёмная, густая, железная. Асцит — живот блестел, натянутый, как барабан. Не ходил к врачу — знал: наказание. «Я заслужил. Убил её. Прогнал его. Я — свинья».

Последние дни был один. Соседи не приходили — боялись запаха смерти. Лежал на той же кровати — живот огромный, кожа жёлтая, глаза мутные, но боль жила. Шептал им:

«Мария… прости… Не умел любить… Только бить… Павел… сынок… если слышишь… знай… я тебя любил… по-уродски… но любил… Прости, что сломал руку… Прости, что сломал всё…»

Умер в ночь на 3 октября — тихо, выдохнул и не вдохнул. Глаза открыты — жёлтые, мутные, полные вины. Кровать пропиталась кровью и желчью, простыня коричневая, как карта ошибок. Никто не пришёл. Никто не закрыл глаза. Только мухи кружили — чёрные, жирные, жужжали роем воспоминаний и ошибок.

Павел узнал через год — от старухи-соседки на улице. «Твой отец сдох. В луже собственной желчи. Звал тебя до последнего. Говорил: "Сынок… прости…"»

Павел стоял молча. Дождь лил — холодный. Не пошёл на могилу. Не поставил крест. Кивнул старухе и ушёл — гитара на плече, рука криво сросшаяся, шрамы на спине чесались напоминанием.

В ту ночь играл на крыше фабрики — громче, чем когда-либо. Риффы рвали воздух, как крик у могилы отца. Кровь капала на струны, смешиваясь с дождём, звук густел, тяжелел. Не плакал. Слёзы кончились. Вместо них — ярость, чистая, как огонь, выжигающий лишнее.

«Ты был свиньёй. Бухающей свиньёй. Но моим отцом. Я тебя ненавижу. И люблю. И эта любовь — тоже моя боль».

Гитара стонала под пальцами — в крови, грязи, воспоминаниях. Играл до утра — пальцы онемели, голос сорвался в хрип, небо посветлело над Римом.

Семинария и гром, который не молчал

Рим, 1991–1992 годы. Павлу восемнадцать — девятнадцать.

Он вошёл в семинарию не как блудный сын, ищущий прощения, а как подбитый бездомный пёс, забивающийся в глубокую нору, чтобы зализать раны и не сдохнуть от голода на римском асфальте. Тяжёлая дубовая дверь, отполированная веками чужого благочестия, захлопнулась за спиной с глухим стуком крышки гроба. Внутри стоял застывший, музейный холод: ладан, перетёртый воск и книжная труха. Этот запах не утешал — он напоминал о склепе, в котором заживо заперлись люди, начисто забывшие вкус настоящей крови и уличной грязи.

Келья походила на каменный пенал: узкая, голая, без единой лишней детали. Дощатая койка с матрасом толщиной в ладонь, грубый табурет и окно под потолком — маленькое, перечёркнутое ржавой решёткой, за которой виднелся клочок сизого, выцветшего неба. Кормили скудно, по расписанию: серый вчерашний хлеб, пустая похлёбка из разваренной фасоли, сухой овечий сыр. Павел не крестился перед трапезой и не благодарил небеса. Он сметал всё за пару минут, машинально заслоняя миску локтем, как в подворотне, боясь, что еду отберут. Он пришёл сюда не спасать душу — души в нём не осталось со дня похорон матери. Ему нужны были крыша без дыр, кусок хлеба и стены, в которые ночью не вламывается пьяный отец с ремнём.

Старые прелаты скользили по нему взглядами, полными усталой жалости и скрытой брезгливости. — Ты ищешь Господа, сын мой? — спросил его ректор на первом допросе. Павел исподлобья смерил его глазами, в которых ещё тлела волчья уличная злоба, и процедил сквозь зубы: — Я ищу еду.

Вера казалась ему дешёвой сказкой для сытых. Где был их Бог, когда мать гнила заживо, задыхаясь от сепсиса на засаленном матрасе, пока он боялся разбить витрину аптеки? Где Он прятался, когда подошва отца вбивала его собственную ключицу в доски пола? В каменных коридорах семинарии царило то, что Павел ненавидел больше всего на свете — стерильная, лицемерная тишина.

Но тишина не спасала. По ночам она наваливалась на грудь бетонной плитой. В темноте оживали призраки: свист кожаного ремня, жёлтый предсмертный пот матери, гогот Марко в подворотне и хруст дерева разбитой гитары. Чтобы не сойти с ума от этих шорохов, Павел зажигал огарок свечи и открывал Писание. Сначала просто скользил глазами по строчкам, механически цепляясь за буквы, лишь бы занять руки. Литургические славословия вызывали глухую тошноту. Но Ветхий Завет внезапно ударил под дых.

Он наткнулся на Исход:«И был гром, и молнии, и густое облако над горою, и трубный звук весьма сильный; и вострепетал весь народ, бывший в стане» (Исх. 19:16).

Павел замер. Пальцы впились в пергамент так, что бумага хрустнула. Гром. Не елейный шепоток каноников. Не благостное бормотание вечерни. Гром, от которого крошился базальт и земля ходила ходуном под ногами перепуганных кочевников. Неумолимый, первобытный грохот, который не выпрашивает смирения, а вбивает осознание величия прямо в нутро.

Павел закрыл глаза. В висках с утроенной силой запульсировал старый рифф «War Pigs». Низкий, грязный перегруз баса Гизера Батлера, железо Тони Айомми, набат барабанов — всё это внезапно встало на свои места. Это был тот самый Синай. «Если Ты являлся в раскатах бури, почему эти святоши заставляют Тебя шептать? — думал он, глядя в пляшущий огонёк свечи. — Если Твой голос сотрясает горы, почему я должен прятать свою ярость по подвалам?»

Он достал из-под топчана инструмент. Старая дека, собранная из кусков на клей и проволоку, хранила следы засохшей крови. Вместо фабричных струн тускло поблёскивала толстая леска. Павел сел на край койки, упёрся подбородком в гриф и осторожно коснулся натяжения.

Стены кельи были тонкими, шуметь запрещалось уставом, поэтому он играл почти беззвучно. Но само дерево вибрировало в костях. Он вёл рифф пальцами, срезая свежую кожу на подушечках: медленно, тяжело, свинцово. С каждым тактом пустота внутри отступала. Боль от потерь и предательств больше не была гноящейся раной — она становилась топливом. Напряжение копилось в жилах, пока плотина не треснула.

Это не было озарением святого с иконы. Это был взрыв. Гром с Синая хлынул через него электрическим разрядом, сплавившись с тяжестью Black Sabbath. Вибрация прошла от пальцев по сломанной руке прямо в сердце, выжигая страх. По щекам покатились редкие, злые слёзы — не от жалости к себе, а от дикого облегчения.

Тьма в углах кельи больше не давила — она отступила перед звуком, который он нёс внутри. Павел не стал примерным послушником и не уверовал в кроткого пастыря с картинных витражей. Но в каменной броне его души появилась глубокая трещина, сквозь которую вместо яда хлынуло первозданное пламя.

Свеча зашипела и погасла. За окном на древние крыши Рима обрушился холодный ливень, и в раскатах далёкой ночной грозы Павел впервые услышал не угрозу, а ответ. Он больше не боялся, что этот рёв разорвёт его на части.

Он боялся только одного — замолчать.

Гром на Синае

Рим — Синай — Иерусалим, 1992 год. Павлу девятнадцать.

Тишина каменных коридоров семинарии душила его вернее петли. Это было не безмолвие покоя, а липкая пустота, сочившаяся из стен, как болотная сырость. Звук внутри — сплавленный из ярости Ветхого Завета, винила Black Sabbath и запекшейся крови на грифе — требовал ответа. Не утешения. Не сладких обещаний загробной жизни. Доказательства. Он должен был знать наверняка: Тот, Кто говорил из бури на Синае, действительно слышит вопль ободранных и покалеченных, или это лишь его собственное эхо, метавшееся по черепной коробке.

Он пришёл к отцу Иоанну. Старый монах сидел в полумраке кельи среди осыпающихся фолиантов; его лицо походило на растрескавшуюся от засухи глиняную маску. Павел замер в дверях — тощий, в полинявшей рясе не по росту, с перекошенной от криво сросшегося перелома рукой. Гитара за плечом тянула книзу, словно виселица.

— Я не умею верить так, как вы, отче, — голос Павла звучал наждаком. — Но я читал про громы и молнии на Синае. Если Тот Бог настоящий — отправьте меня туда. Я должен стать перед Ним сам. Услышать. Или понять, что всё это — просто моя личная агония, которую я по ошибке назвал молитвой.

Отец Иоанн смотрел долго, сквозь него. В выцветших глазах старика не было ни гнева, ни нравоучений — лишь глухое, пугающее понимание. — Поезжай, — тихо произнёс монах, и тень от свечи дрогнула на его лице. — Но помни, Павел: когда Синай отвечает, он не гладит по голове. Этот гром ломает кости.

Спустя две недели за окном скрипящего автобуса уже стлалась серая пелена египетской пустыни. В заплечном мешке — истёртый требник, обрывок ситца от старого платья матери и замотанный в холстину инструмент. Павел молчал всю дорогу, впитывая иссушающий зной, бензиновую гарь и бесконечный горизонт, где скалы вздымались к выжженному небу, словно окаменевшие вопли.

Синай встретил ледяным ветром. Павел поднимался на вершину в глубокой тьме. Острые кремни вспарывали подошвы стоптанных башмаков, холодный воздух обжигал лёгкие, ладони саднили от цепких каменных выступов. Когда он выбрался на плоское скалистое плато, мир внизу утонул во мгле. Были только звёзды, ветер и стылый монолит под ногами.

Он опустился на колени, стянул холстину и положил изувеченное дерево гитары на бедро. Пальцы одеревенели от холода, но, когда ногти рванули струны, по скалам прокатился глухой, утробный рык. Это был рифф «War Pigs» — сыгранный медленно, тяжело, с первобытной яростью загнанного зверя.

— Если Ты там — ударь! — выкрикнул он в чернеющее небо, срывая связки. — Не шепчи мне про кротость! Разорви эту ночь! Я устал от лжи!

Он рубил аккорды, не чувствуя, как леска снова режет пальцы до мяса. Дерево стонало, звук набирал плотность лавины, эхо билось о базальтовые зубья. И в миг, когда струна зазвенела на пределе прочности, ветер внезапно оборвался.

Земля под ногами дрогнула — глухо, глубоко, будто гигантское сердце провернулось в недрах горы.

Небо лопнуло. Ослепительно-белая дуга молнии с сухим пушечным треском вонзилась в каменную гряду в нескольких шагах от него, осыпав рясу снопом раскалённых искр и пахнув резким, едким озоном.

А следом вспыхнул терновник. Сухой колючий куст на краю обрыва вспыхнул мгновенно — но не рассыпался золой. Пламя в нём переливалось, танцевало по шипам, чистое, пульсирующее, не трогая сухую древесину. Оно дышало.

Павел замер, ослеплённый жаром. По его лицу, смывая пыль и сажу, катились горячие слёзы. В груди больше не было ледяной пустоты — её заполнил первобытный ревущий набат. Он не просил прощения. Он просто пел — хрипло, со сломанным голосом, глядя на несгорающий огонь. Это не была благодать из катехизиса. Это была встреча двух бурь. И Бог принял его грохот, потому что в этом грохоте не было ни грамма фальши.

С Синая Павел спускался уже другим. Пламя куста выжгло внутри страх, оставив чистую, стальную волю.

Он прошёл святые места, как проходят поле боя:

Вифлеем: спустившись босиком в сырую полутьму вертепа, он коснулся ладонью серебряной звезды в каменном полу. Там не было громовых раскатов. Там пахло холодной глиной, кровью и пелёнками нищеты — точно такой же, в какой родился он сам. Он тронул струны без звука, одним движением воздуха: здесь Бог выбрал уязвимость.

Иерусалим: шагая по выщербленным камням Виа Долороса, он слушал, как старая гитара бьётся о его лопатки в такт шагам. На Голгофе, прижавшись лбом к тёмной скале, он беззвучно выдохнул в трещину камня «Iron Man» — как дань Тому, Кто знал цену предательства и хруста перебитых костей.

Иордан: он вошёл в мутную, пахнущую илом воду прямо в ветхой рясе. Вода обожгла ноги холодом. Павел поднял инструмент над головой и ударил по открытым струнам один-единственный раз. Низкий басовый аккорд рассёк гладь реки, уйдя эхом в тростники.

Бог не требовал от него тишины. Богу нужна была его правда — со всеми шрамами, грязью и кровью.

Сан, ставший кровью на струнах

Рим, 1995 год. Павлу двадцать два.

Семинария подошла к концу без фанфар. Для консилиума профессоров Павел так и остался чужаком — странным угрюмым волчонком с криво сросшейся ключицей и тяжёлым взглядом исподлобья. Он не блистал богословской эквилибристикой на диспутах, не заискивал перед инспекторами и сидел на задних скамьях, кутаясь в потрёпанное сукно, словно в саван. Но когда его вынуждали отвечать, каждое его слово падало свинцовым грузилом. Преподаватели морщились и отводили глаза: от него пахло не библиотекой, а гарью.

Накануне рукоположения состоялась последняя исповедь. Отец Иоанн встретил его в той же сумрачной келье. Павел опустился на колени перед стариком, уперев кулаки в холодный мрамор.

— Я не умею каяться по чину, отче, — глухо сказал он. — Я не очистился. Я всё ещё ненавижу отца за побои и помню хруст челюсти Марко под моим кулаком. Я до сих пор вою по ночам из-за матери, которой не принёс ампулы. Но на Синае я видел огонь. Бог не просил меня стать ветошью. Он принял мой рев. Если церкви нужны рабы, шепчущие по углам, — гоните меня вон. Но если Ему нужны те, кто готов орать правду в лицо преисподней — возлагайте руки.

Отец Иоанн долго молчал, вглядываясь в жесткие черты молодого лица. Затем медленно перекрестил его склоненную голову: — Ты выбрал страшный путь, Павел. Церковь держится на послушании, а в тебе клокочет буря. Этот сан не принесёт тебе мира. Он станет твоей Голгофой. Но иди. Говори громом, пока не сорвешь голос.

Хиротония прошла без пышности в боковом приделе. Ни родных, ни цветов. Сухие, пергаментные ладони епископа на затылке, короткая формула рукоположения на латыни — и тяжесть священнической благодати легла на плечи не легким голубем, а раскаленным железным ярмом. Гром внутри Павла глухо отозвался, замкнув цепь.

Ему отдали то, от чего открещивались остальные: полуразрушенную часовню на рабочей окраине Рима. Стены в серых разводах плесени, просевший купол, ржавый, перекошенный крест и контингент, от которого сытые клирики из центра шарахались, как от чумы.

В первое же воскресенье на скрипучих лавках сидела его паства:

Старухи в траурных платках с серыми, пергаментными лицами;

Бездомные с фабричных свалок, дрожащие от утреннего озноба;

Беспризорники с вороватыми повадками и синяками под глазами.

Они ждали дежурной проповеди о смирении, после которой можно будет урвать миску бесплатной баланды.

Павел вышел к ветхому алтарю. Ни белых расшитых риз, ни кадила. Чёрная ряса с засаленными манжетами и старая, склеенная из кусков гитара через плечо. Он не стал раскрывать богослужебные книги. Он просто сел на ступени солеи, положил иссечённые пальцы на струны и вдавил медиатор в металл.

Тяжёлый, утробный рифф с рваным перегрузом разорвал затхлый воздух часовни, ударив в грудину собравшихся почище колокола. Это был не гимн и не молебен. Это был стон заводских трущоб, скрежет фабричных станков, боль всех невыплаканных уличных слёз и грохот Синайской грозы, загнанный в шесть струн.

Павел запел — низко, хрипло, выхаркивая слова прямо в сырую пустоту под куполом: о Боге, Который не прячется в золоте Ватикана, а висит на кресте в каждой подворотне; о материнских разорванных пальцах; о надежде, которую нельзя вымолить шепотом, но можно вырвать из глотки тьмы.

В часовне повисла мёртвая тишина, разорванная лишь вибрацией дребезжащих витражей. Никто не ушёл. Никто не перекрестился с испугом. Бездомные подались вперед, расправляя плечи; старуха в первом ряду беззвучно заплакала, сжимая в кулаке истёртый платок. В этой дикой музыке они впервые услышали собственную боль — признанную, освящённую и вознесённую к небесам.

Когда затих последний аккорд, старая женщина медленно подошла к ступеням и с сухим стуком уронила в раскрытый футляр медную монету: — Спасибо, сынок... Ты спел за нас.

Павел поднял на неё глаза, в которых больше не было растерянности. Только чистый, не знающий жалости огонь. — Я спою ещё, — ответил он тихо. — И они услышат.

Сан не стал для него броней или привилегией. Он стал открытой раной, с которой он добровольно содрал повязку. Впереди был Рим, глухой к крикам нищих, и Ватикан, благоухающий дорогим ладаном. Но Лжепавел уже вышел на свою войну.

И за его спиной неотступно гремел Синай.

Красное платье и гром в сердце

Рим, 1996 год. Павлу двадцать три.

Сан священника висел на нём тяжелым черным саваном. Приход на рабочей окраине дышал сыростью: облупленные фрески осыпались серыми хлопьями на щербатый пол, а медный крест на колокольне перекосило от ветров точно так же, как его собственную, криво сросшуюся ключицу. По воскресеньям он хлестал свою паству перегруженными риффами, выбивая из старых струн вопль уличной боли. Нищие, заводские работяги и спивающиеся шлюхи слушали его, разинув рты — в его аккордах они узнавали свои разбитые судьбы. Но когда смолкал последний такт и железные ворота часовни закрывались, внутри оставалась лишь ледяная, гулкая пустота. Гром с Синая, казалось, истаял, оставив после себя лишь глухое эхо: «Ты кричишь громко, Павел. Но ты по-прежнему пуст».

После вечерни он уходил бродить по Риму — смыть с себя запах пота и кадила. Рим девяностых жил лихорадочным чадом: рев мотороллеров «Веспа», чад горелого машинного масла, терпкий дух эспрессо и смех сытых туристов, гуляющих по камням, пропитанным кровью тысячелетий.

Он увидел её на Пьяцца Навона.

Она стояла у кромки фонтана, и в сером вечернем мареве её красное шерстяное платье, казалось, открытой, пульсирующей раной. Цвет не просто кричал — он дрался с этим городом. Подол облегал сухое, гибкое тело; вязаная алая шапочка с дурацким круглым помпоном сбилась набок, а из-под неё тяжелыми черными волнами падали волосы, пахнущие дождем и дешевым табаком.

Она не просила подаяния. Она продавала рисунки. Пальцы — с тонкими запястьями, сплошь покрытые въевшейся угольной пылью, — молниеносно чертили по плотному картону. На картоне оживали не открыточные виды Рима, а лица прохожих: обнаженные, злые, искаженные скрытыми спазмами.

Павел замер в тени аркады, сжимая ремень заплечного чехла с гитарой. Сердце дало глухой сбой.

Девушка резко вскинула голову, будто её толкнули в плечо. Взгляд — черный, цыганский, лишенный всякого страха. Нижняя губа была рассечена старым косым шрамом, из-за чего её усмешка казалась надломленной и злой.

— Эй, падре! — хрипло окликнула она через гул толпы; в голосе звенел хриплый, прокуренный неаполитанский акцент. — Чего застыл, как мраморный святой у костёла? Грехи мои считаешь или карманы проверяешь? — Ничего я не считаю, — Павел сделал шаг вперед, чувствуя, как деревенеют ноги в тяжелых ботинках. — Просто смотрю. — Смотрит он... За погляд денег не берут только в морге. Хочешь портрет? Двадцать тысяч лир. Или отсыпь мне парочку индульгенций за сквернословие, а то местный клирик обещал, что я сгнию в аду. — В аду места заняты теми, кто сыт, — невольно усмехнулся Павел. — А у меня нет двадцати тысяч лир. Только гитара за спиной и медяк на автобус. — Нищий поп? — она вскинула тонкую бровь, смерила взглядом его засаленные рукава и стоптанную обувь. Потом фыркнула, сплюнув табачную крошку на брусчатку. — Ладно, садись на парапет, чучело. Бесплатно набросаю. Слишком уж рожа у тебя подходящая... Будто тебя только что сняли с виселицы, да веревка лопнула.

Павел сел на влажный холодный камень. Вода за спиной мерно шумела. Уголь с резким шуршанием впивался в картон.

— Как звать-то тебя, святой отец? — спросила она, не отрываясь от листа. — Павел. — София. Будем знакомы, падре Павел. Только крестить меня не вздумай — святая вода на мне шипит. — На мне тоже, — тихо ответил он.

Она замерла на секунду, вгляделась в его лицо из-под мокрой челки, и кривая усмешка со шрама сползла: — Заметно. В глазах у тебя не благодать, Павел. Там пепелище. Кто тебя так отделал? — Жизнь. Отец с ремнем. Сепсис, сожравший мать на матрасе. — Знакомая песня, — сухо бросила она, и штрихи угля стали жестче, яростнее. — Мой старик на юге лупил мать бутылками, пока не проломил висок. А потом перешел на меня. В шестнадцать я воткнула ему сапожный нож в бедро и ушла по шпалам в Рим. Спала на вокзале Термини, дралась с сутенерами за угол под лестницей. Два раза вскрывала вены в сортирах, да оба раза откачали какие-то сердобольные идиоты. Жить — это вообще паршивая работа, падре. Но мы рисуем. Я мажу углем по бумаге, чтобы не сдохнуть от злости. А ты зачем таскаешь это бревно на спине? — Я кричу в струны, — ответил Павел. — Чтобы Бог на том конце провода хоть раз подавился своей тишиной.

София опустила руку с куском угля. Посмотрела на него долго, не моргая. В глубине её зрачков зажглись точно такие же злые искры, какие тлели в нем самом. — Ну надо же, — прошептала она с горьким восхищением. — Настоящий псих в сутане. Держи.

Она протянула картон. С листа на Павла смотрел он сам — но без сутаны, весь сотканный из резких рваных линий, с гитарой, занесенной над головой, словно топор, и грозовым небом вместо глаз.

— Красиво, — выдохнул он. — Это не красиво, дурак, — отрезала София, вытирая испачканный лоб тыльной стороной ладони, отчего на коже осталась черная полоса. — Это правда. А правда красивой не бывает. Приходи завтра к фонтану, падре. Я куплю самого дешевого кьянти, будем греться.

Красное платье в ночи

Рим, 1996–1999 годы. Павлу двадцать три — двадцать шесть.

Они сходились медленно, как два диких волка, привыкших ждать удара железом под ребра.

Гуляли по ночному Трастевере, прячась от дождя в подъездах. София смеялась над его неуклюжестью, курила одну за другой крепкие ментоловые сигареты и яростно материлась, когда подол ее красного пальто задевал лужи. Она учила его смотреть: показывала репродукции Караваджо, тыча пальцем в грязные пятки апостолов на картинах. — Смотри, тупица! Он писал святых с трущобных оборванцев и шлюх! Вот она, твоя вера — в грязи под ногтями, а не в золоченых залах твоего начальства!

Павел слушал ее, затаив дыхание. В ее дерзкой, изломанной душе было больше света, чем во всем Ватиканском совете. Но обет жег грудь каленым железом. Он был священником. Инструментом бури. Он не имел права на человеческое тепло.

Развязка наступила в ноябре. Шел проливной ледяной дождь, заливавший мостовые. Они стояли под аркой у того самого фонтана. София прижалась к нему — мокрая насквозь, дрожащая всем телом, пропахшая дождевой водой и табаком. Красное платье липло к телу, обрисовывая ребра. — Забери меня отсюда, Павел, — прошептала она прямо ему в губы, глядя снизу вверх. — Забери. Мне холодно. Я устала от подвалов с крысами. Я хочу спать рядом с тобой. Павел отшатнулся, словно его огрели крестом: — София... нет. Нельзя. Сан. Я дал обет перед алтарем. Если я паду — мой гром замолчит навсегда. Я стану просто лицемером. — Лицемером?! — её голос сорвался на яростный визг, перекрывший шум ливня. Она ударила его кулаком в грудь, прямо в крест под рясой. — Твой Бог сожрал твою мать! Он выбил тебе кости отцовским сапогом! И ты все еще кланяешься Ему?! А я здесь, живая! Из плоти и крови! Я люблю тебя, идиот! Не твою сутану — тебя, переломанного урода с гитарой!