Хроники Последней Эпохи

Она развернулась и побежала прочь сквозь водяную стену, алая вспышка платья мелькнула в переулке и растворилась во тьме. Павел упал на колени прямо в лужу, сдирая кожу о брусчатку: — Зачем, Господи?! Зачем Ты шлешь мне любовь, если выход из нее — только предательство?! Небо отозвалось лишь шумом сточных канав.

Она пришла через двое суток. В глухую полночь дверь церковной пристройки со скрипом отворилась.

София стояла на пороге. Без шапки, мокрые пряди липли к побелевшим щекам, под глазами залегли темные круги. Но взгляд был спокойным и беспощадным. — Ты думал, я сдохну в канаве от обиды? — хрипло спросила она, переступая порог. — Не дождешься, падре. Я слишком упрямая. Закрывай дверь. И не смей мне врать, что тебе это не нужно.

Павел не ответил. Он шагнул к ней, обхватил ладонями мокрое, ледяное лицо и поцеловал — жадно, отчаянно, ломая губы о ее старый шрам. Обет рухнул без звука, и в эту ночь под сводами маленькой ризницы они любили друг друга не как праведники, а как двое выживших в кораблекрушении, доплывших до одного обломка доски.

Три года они жили тайной, ворованной жизнью.

Днем часовня принадлежала нищим. Ночью комната при алтаре превращалась в их крепость. Они варили густую фасолевую похлебку на спиртовке. София, вся перепачканная мукой, с яростным азартом училась раскатывать тесто для пасты. — Смотри, Павел, какая кривая лепешка! Чистый грех, а не еда! Твои прихожане от такого бы анафеме предали! — Мать делала еще тоньше, — улыбался Павел, глядя на нее из угла, где чистил лады на грифе. — Чтобы растянуть на неделю. — Забудь про неделю, — отрезала она, подходя сзади и обнимая его за шею мучными руками. — Мы живы сегодня. Слышишь? Сейчас.

Она заставляла его писать песни не о смерти, а о жизни. Он играл ей свои надрывные блюзы, а она сидела на полу, обхватив колени, и правила слова: — Не ной про могилы, Павел. Хватит с нас могил. Пой про то, как мы выгрызаем этот мир зубами.

А в начале 1999 года она подошла к нему, взяла его искалеченную руку и молча положила себе на живот. Под грубой тканью красного платья было непривычно тепло и туго. — Ну что, отец Павел... Кажется, в твоем приходе намечается пополнение. Будешь молиться или испугаешься? Павел опустился перед ней на колени, уткнулся лбом в ее живот и впервые за долгие годы заплакал — тихо, светло, без яда и гари. — Я спою ей, София. Клянусь. Я спою так, что небеса треснут от зависти.

Мария родилась в душную августовскую грозу прямо в этой комнате. Больницы боялись — сан Павла держался на волоске, огласка значила бы немедленное лишение прихода и волчий билет. Роды принимала старая повитуха из прихожанок, знавшая цену молчанию. София кричала сквозь зубы, впиваясь ногтями в ладонь Павла до крови, пока за окном гремели римские грозы.

Когда раздался первый, тонкий, требовательный крик младенца, буря за окном стихла. Повитуха завернула девочку в чистое холщовое полотенце и вложила в руки Павла. — Мария... — выдохнул он, глядя на крошечное личико. Девочка открыла глаза. Они были темными, как у матери, но с отчетливыми золотисто-янтарными крапинками в самой глубине зрачка.

София, бледная, обессиленная, слабо улыбнулась уголком рта, тронув пальцем его щеку: — Смотри-ка... Твоя порода, бунтарь. Ни капли кротости. Наш гром родился.

Три года грома и колыбельной

Рим, 1999–2002 годы. Павлу двадцать шесть — двадцать девять.

Это были три года абсолютного, украденного у судьбы рая.

Жизнь шла по двум параллельным руслам. Днем падре Павел был опорой всей трущобной окраины. Он таскал мешки с мукой, варил супы на пятьдесят человек в огромном чане, разнимал пьяные поножовщины во дворах и исповедовал умирающих от передозировок парней прямо на грязных матрасах. По вечерам он выносил колонки на паперть и врубал самодельный ламповый перегруз, собирая сотни панков, металлистов и бродяг. Он орал им псалмы под риффы Black Sabbath, превращая площадь в бушующий океан сорванных глоток.

Но ровно в девять вечера железный засов ризницы закрывался, и мир переворачивался.

Мария росла стрелой. К двум годам она знала каждую трещину на грифе его гитары. У нее были густые темные кудри, вечно сбитые набок, и звонкий, не знающий робости голос. Она носилась по комнате босиком в коротком платьице, перешитом Софией из старого алого подола, волоча за собой деревянную ложку вместо микрофона.