Хроники Последней Эпохи

Александр остановился. Ветер бил в спину, толкал вперёд.

— Я помню. Но я устал быть таким. Устал держать всё в себе, оно уже разрывает изнутри.

Тень деда покачала головой:

— Ты не устал. Ты хочешь жить по-своему. Не слабым и не сильным. Не вниз и не вверх. Ты хочешь, чтобы они восхваляли тебя. Это другое.

Ветер усилился. Тени множились: прадед с простреленной головой, прабабка с пустыми глазами, отец и мать в застенках, Лена — худая, рука на животе.

Все они говорили одновременно:

— Мы не сдавались. Мы не показывали слабости. Мы выжили. Теперь твоя очередь — быть хозяином своей жизни.

Александр поднял руки. Ветер забирался под кожу, в вены, в лёгкие. Он не боролся. Вдыхал его.

Шёпот изменился. Стал его собственным дыханием.

Он выдохнул — ветер ответил. Красная пыль поднялась стеной вокруг пирса, вокруг него, вокруг тех, кто шёл за ним. Стена росла, закрывала горизонт, океан, небо.

Внутри стены — тишина.

Александр стоял в центре. Глаза горели не кровью — красным светом. Тлеющим.

Он сказал тихо, но ветер разнёс слова по всему городу:

— Я не возьму вас силой. Я возьму вас ветром. Кто хочет — пусть идёт. Кто боится — пусть остаётся на коленях.

Ветер стих. Стена пыли осела медленно, как снег, которого никогда не было.

На пирсе — уже не один он. Рядом стояли те, кого коснулся огонь. А теперь — и ветер.

Они не шептали. Они дышали. Глубоко. Ровно.

И ветер внутри них уже не чужой. Он их.

Александр посмотрел на океан. На поверхности — не большая рябь. Он повернулся и пошёл обратно в город. За ним — не большая толпа. Ветер. И те, кто научился дышать красной пылью.

Река живой красной пыли достигла океана на рассвете. Вода у берега сначала потемнела, потом застыла, стала густой, почти неподвижной. Красные нити тянулись от устья вглубь, точно корни, ищущие почву в мёртвом песке. Волны больше не бились — они лизали берег медленно, оставляя чёрно-красную пену, которая не таяла.

Александр стоял на краю обрыва, где когда-то была смотровая площадка. Перила прогнулись, бетон покрылся трещинами. Он спустился по осыпающемуся склону. Босые ноги оставляли глубокие красные отпечатки — песок под ними сразу темнел, превращался в корку.

На берегу стояли те, кто дошёл. Ольга — по щиколотки в красной воде. Фартук всё ещё на ней — белый, но теперь с чёрно-красными пятнами. В одной руке — пустая банка сгущёнки, последняя, которую она так и не доела. Глаза закрыты, но губы чуть улыбаются — спокойно.

Амина — чуть дальше, по колено в воде. На коленях. Руки опущены, голова склонена. Кольцо на пальце — тонкое, простое — всё ещё блестит сквозь кровь. Глаза закрыты, губы шевелятся: «Отпусти… отпусти…»

Александр подошёл к кромке. Остановился там, где волна касалась пальцев. Кровь из его вен сразу потекла быстрее — словно узнала дом.

Ольга открыла глаза. Они были красными, но уже не налитыми страхом. В них — тишина.

— Я отпустила, — сказала она тихо. Голос чистый, без хрипа. — Магазин. Пирожки. Ивана. Снег, которого здесь не было. Всё. Нить порвалась давно. Я просто держала обрывки.

Она подняла банку — пустую, лёгкую.

— Последняя была тёплой. Как всё здесь. Я открыла её. И ничего не почувствовала. Ни вкуса. Ни дома. Только тишину.

Ольга протянула банку Александру. Он взял. Металл был холодным — впервые за долгое время.

— Не держи её, — сказала она. — Не держи ничего. Пусть течёт.

Она улыбнулась — мягко, почти матерински.

— Ты сильный. Но сила — это тоже нить. Когда-нибудь она порвётся. И тогда… просто иди.

Ольга отступила назад — в воду. Волна поднялась к её груди, к шее. Она не сопротивлялась. Просто смотрела на Александра — спокойно, без упрёка.

— Спасибо, что приходил за молоком, — прошептала она. — Это было похоже на дом.

Вода накрыла её голову. Банка осталась в руке Александра — пустая, холодная. Ольга исчезла — не растворилась в боли, не сломалась. Просто ушла. Свободная.

Амина медленно встала. Вода стекала с неё — густая, как слёзы. Подошла к Александру — шаг за шагом, не проваливаясь в песок.

Остановилась в двух шагах. Протянула руку — ладонь открыта, кровь на пальцах уже не течёт, а запеклась тонкой коркой.

— Я отпустила, — сказала она тихо, но чётко. — Не его. Себя. Теперь я пустая… но свободная.

Она улыбнулась — впервые без боли, без страха. Просто улыбнулась.

— Ты всё ещё держишь. А я… я наконец отпустила. И ничего не сломалось. Только клетка.

Амина сделала шаг назад — в реку. Вода поднялась к груди, к шее, к подбородку. Она не сопротивлялась. Просто смотрела на Александра — спокойно, почти ласково.

— Если сможешь — отпусти тоже. Не всё сразу. По капле. Как я.

Волна накрыла её — медленно, без шума. Амина не растворилась. Она просто ушла — в реку, в свет, в тишину. Последнее, что увидел Александр, — блеск кольца на её пальце, прежде чем вода сомкнулась.

Шёпот стал громче — но уже не разрушительный. Он превратился в гул. В вибрацию, что прошла сквозь песок, сквозь кости, сквозь сердце.

Александр стоял. Волна накрыла его по пояс. Кровь вошла в рот, в нос, в глаза. Он не сопротивлялся. Просто стоял.

И в этот миг шёпот разрушения смолк.

Разрушать было уже нечего.

Всё, что можно было сломать — сломалось. Всё, что можно было взять — взято. Всё, что можно было не отдавать — не отдано.

Осталась только река.

И он — внутри неё. Не отдельно. Не снаружи. Просто часть.

Когда волна схлынула, он всё ещё стоял.

Но уже не один.

Река текла через него. И он тёк вместе с ней — к океану, к тому, что дальше, к тому, чего уже никто не боялся назвать концом.

Александр остался стоять на коленях в мокром песке. Вода больше не казалась чужой, а жар внутри больше не выжигал вены. Он не стал тем голодным чудовищем, которое требовало: «Бери всё, подчиняй всё». Он не сдался и не ушел вслед за теми, кто выбрал забвение.

Он просто позволил этому пройти сквозь себя.

Аарон, мальчик из беломраморного Ашхабада, прятавший лицо от золотых идолов. Александр, ковавший тело из железа и боли в подвалах. Муж, потерявший семью. Мигрант с чужим паспортом. Больше не нужно было хоронить одно имя ради другого. Они сошлись в одной точке — здесь, на краю света.

Шёпот в голове затих. Пыль пыталась сломать его страхом и жаждой власти, но наткнулась на пустоту человека, которому уже нечего было терять — и который наконец перестал бежать от самого себя.

Александр согнулся пополам и тяжело, с надрывом закашлялся. На мокрый песок выплеснулся сгусток темной, почти черной слизи — последнее, что пыталось паразитировать на его воле. Воздух ворвался в легкие — резкий, обжигающий, но чистый. Свой.

Глаза всё ещё жгло, и красные прожилки никуда не исчезли, навсегда въевшись в белки. Но зрение стало кристально ясным. Пульс выровнялся: ровные, тяжелые шестьдесят ударов в минуту.

Он поднялся на ноги. Тело ныло, как после предельной становой тяги на триста пятьдесят килограммов, но мышцы слушались безукоризненно. Инфекция не убила его — она перегорела в его собственном огне, оставив после себя лишь иммунитет и холодную, несгибаемую ясность.

На берегу было пусто. Ни Ольги, ни Амины, ни теней. Только тихий океан и брошенная на песке жестяная банка.

Александр подобрал её, сжал в кулаке и посмотрел в сторону вымершего, задыхающегося города.

— Дарвин будет стоять, — произнес он вслух. Голос звучал глухо, но в нем больше не было чужого эха.

Он развернулся и зашагал обратно к бетонным коробкам. Впереди было много работы: найти генераторы, запереть склады, укрепить периметр и включить радиостанцию на длинные волны, чтобы звать тех, кто ещё способен дышать.

Апокалипсис в Сиднее

Крыша Сиднея воняла ржавчиной и солью. Внизу, в ущелье между небоскрёбами, двое рвали друг друга за рюкзак с банками. Один уже без глаза, второй — без трёх пальцев. Удары падали медленно, будто воздух превратился в патоку. Кровь брызгала и впитывалась в асфальт чёрными пятнами.

Джекс Bitok Кейн стоял на краю. Ветер нёс с запада красную пыль — тонкую, как толчёные кости. Она скрипела на зубах. Он не моргал.

В висках стучало. Что-то Ровное. Чужое.

«Убей обоих. Быстрее будет. Рюкзак твой. Тишина твоя».

Bitok сжал челюсть. Голос не родился в голове — он просто был. Как будто кто-то забыл выключить микрофон внутри черепа.

Он посмотрел вниз. Первый упал. Второй наклонился, открыл банку зубами. Кровь смешалась с томатным соком.

«Видишь? Он уже мёртв внутри. Закончи. Будь милосердием».

Bitok медленно выдохнул. Воздух вышел красным.

Он развернулся и пошёл к люку. На двадцать третьей ступеньке остановился, прижался лбом к холодному металлу.

— Нет, — сказал он вслух. Голос вышел хриплый, чужой.

Шёпот не ответил. Тишина стала только плотнее.

В подвале пахло сыростью, потом и керосином.

Анна сидела у стены, прижимая Джонни к груди. Мальчик спал — или притворялся. Роман чистил револьвер, щёлкая барабаном. Отец Деметриус в углу точил нож — медленно, почти ласково.

Bitok сел напротив Анны. Достал последнюю сигарету, чиркнул спичкой.

— Там двое грызлись за банку томатного сока.

Анна не подняла глаз. Только крепче прижала сына.

— Джонни сегодня почти ничего не ел… Горло болит.

Bitok затянулся. Дым в свете лампы казался красным.

Внутри снова зашевелилось.

«Они все умрут. Ты знаешь. Зачем тянешь?»

Он посмотрел на тонкую шею мальчика.

— Нет, — произнёс он уже вслух.

Слово упало в подвал, как камень в колодец.

Роман щёлкнул барабаном.

— Завтра пойдём на север.

Роман хмыкнул.

— Если ещё есть куда идти.

Отец Деметриус не поднял головы. Нож продолжал шуршать о камень.

— Как я устал, какой-то зомби апокалипсис из-за какой-то пыли. Даже тут одна красная пыль и холод внутри. Странно что нас не превратило в нечто подобное.

Bitok докурил, раздавил окурок о бетон и встал.

— Значит, завтра выходим. А так же тебе отвечу,я думаю что мы переболели в лёгкой форме.

Никто не ответил. Только лампа мигнула — будто согласилась.

Подвал дышал тяжело, как старый зверь перед смертью. Керосиновая лампа коптила стену чёрными языками.

Анна сидела на матрасе, скрестив ноги. Джонни лежал у неё на коленях. Мальчик не спал. Глаза были открыты, покрасневшие, смотрели куда-то вглубь. Кожа на висках казалась прозрачной и тонкой.

Она гладила его по волосам. Пальцы дрожали.

— Он сегодня почти не ел… Горло болит.

Джонни шевельнулся.

— Мам… горло болит.

Анна прижала его ближе и поцеловала в макушку.

— Знаю, малыш.

Она подняла взгляд на Bitok’а.

Bitok отвёл глаза.

Внутри снова заговорил шёпот, почти ласково:

«Мальчик уже не встанет. Один укол — и тишина для всех».

Bitok сжал кулаки. Костяшки побелели.

Анна продолжила тихо:

— Помнишь, как мы ездили на озеро? Он ловил лягушек руками… Смеялся так, что я думала — сердце выскочит.

Джонни слабо улыбнулся.

— Папа врал…

— Да, — ответила Анна. — Папа всегда врал. Чтобы мы не боялись.

Отец Деметриус вдруг остановил руку с ножом.

— В Греции у нас тоже был такой мальчишка. Младший брат. Тоже ловил лягушек. Только там они и правда были ядовитые.

Он помолчал.

— Дальше — могила. Как всегда.

Роман закончил чистить револьвер и щёлкнул барабаном.

— Скоро светать будет.

Но никто не лёг.

Bitok смотрел на мать и сына. На красные от пыли глаза мальчика.

Шёпот внутри стал мягче:

«Они оба уже мертвы. Ты просто тянешь момент».

Bitok закрыл глаза и прижался затылком к холодной стене.

Подвал молчал всю ночь. Только лампа шипела. Джонни дышал рвано — каждый вдох будто требовал решения. Анна не спала. Сидела, обхватив сына, подбородок на его макушке. Взгляд упирался в трещину на стене, похожую на беззубую улыбку.

Роман сидел у старого радиоприёмника и медленно крутил ручку. Статический шум лился, как дождь по жести. Иногда сквозь него прорывался обрывок голоса — слово, полслова, плач. Потом снова шум.

Отец Деметриус спал сидя, нож прижат к груди. Джекс лежал на спине, руки за головой, и смотрел в потолок. Там в красной от пыли паутине висела мёртвая муха.

Шёпот пришёл ближе этой ночью. Не словами — просто тёплое давление на затылке. «Послушай радио. Там уже всё сказано. Север мёртв. Юг мёртв. Здесь тоже скоро. Ляг. Закрой глаза. Отдохни по-настоящему».

Джекс повернул голову к Роману.

— Что-нибудь есть?

Роман крутанул ручку. Шум стал громче. Потом — треск. И голос. Далёкий, хриплый.

«…Дарвин. Если кто слышит… Дарвин держится. Вода есть. Еда есть. Медикаменты есть. Стены есть. Люди все с иммунитетом, остальные ушли в море и не вернулись. Идите на север. Если можете…»

Голос утонул в треске.

Анна подняла голову. В её красных глазах впервые за неделю мелькнуло что-то живое.

— Это правда?

Роман выдохнул.

— Может, и правда. А может, кто-то просто хочет, чтобы мы вышли и умерли на дороге.

Он повернулся к Джексу.

— Ты что думаешь?

Джекс сел, потёр лицо ладонями.

— Думаю, что, если сидеть здесь — умрём точно.

Шёпот внутри стал громче:

«Не верь. Это ловушка».

Джекс встал и подошёл к радиоприёмнику.

— Включи ещё раз.

Голос вернулся — слабее, но чётче:

«…Дарвин. Последний сигнал. Если вы живы — идите. Мы ждём. Держим тепло. Пока можем».

Связь оборвалась.

Отец Деметриус открыл глаза.

— Север далеко. Но сидеть здесь — ещё дальше.

Анна прижала Джонни сильнее. Мальчик открыл глаза.

— Мы пойдём? — спросил он шёпотом.

Джекс посмотрел на каждого.

Шёпот внутри закричал:

«Нет. Нет. Нет».

Джекс сжал зубы.

— Нет, — сказал он шёпоту вслух. Потом уже всем, спокойно: — Мы не останемся.

Роман кивнул.

Отец Деметриус улыбнулся уголком рта.

Анна посмотрела на Джонни. Мальчик кивнул — слабо, но твёрдо.

— На север, — сказала она.

Радио молчало. Но в нём ещё звенело эхо того голоса с тяжёлым русским акцентом.

Где-то через час, дверь в подвал дрогнула от тяжёлого удара. Потом ещё раз. И ещё — уже с хрипом, будто человек за дверью толкался последними силами.

Все мгновенно напряглись. Роман схватил револьвер. Отец Деметрийус бесшумно поднялся с ножом в руке. Bitok встал медленно, без лишнего шума. Анна прижала Джонни к себе так сильно, что мальчик тихо пискнул.

— Эй… внутри… — раздался низкий, надтреснутый голос с заметным австралийским акцентом. — Если там ещё живые — открывайте, чёрт вас дери. У меня генератор. Бензин. Свет. Не стреляйте только, я не для того сюда перся.

Роман посмотрел на Bitok’а. Тот коротко кивнул.

Отец Деметриус подошёл к двери первым, нож в правой руке, левой осторожно отодвинул засов. Дверь открылась на узкую щель.

В проёме стоял высокий, плечистый мужчина, сутулый, будто всю жизнь таскал на спине чужие проблемы. Лицо в пыли и саже, рыжая борода, глаза красные от усталости. На плече — старый армейский рюкзак, из которого торчали провода. В руках — канистра и что-то тяжёлое, завёрнутое в грязную тряпку.

— Харрис, — представился он сразу. — Механик. Был в гараже на окраине. Всё сгорело к чертям. Ушёл вчера. Вас нашёл по свету лампы — в щель видно было.

Роман не опустил револьвер.

— Чего надо?

Харрис усмехнулся криво, без веселья.

— Не сдохнуть в одиночку. И вам того же желаю. Генератор у меня рабочий, дизельный. Ещё на неделю хватит, если не жечь как на Новый год.

Bitok шагнул вперёд.

— Почему мы должны тебе верить?

Харрис посмотрел ему прямо в глаза — тяжело, но без вызова.

— А не верьте. Если б я хотел вас грохнуть — уже бы выстрелил через дверь или просто прошёл мимо. А я стою тут, как последний идиот, и прошу впустить.

Пауза повисла тяжёлая.

Анна заговорила первой — тихо, но в голосе была трещина:

— Джонни… ему холодно. Свет бы помог.

Джонни поднял голову и посмотрел на незнакомца большими красными глазами.

Харрис заметил мальчика — и лицо у него на секунду смягчилось.

— У меня есть маленький фонарик. На батарейках. Для пацана отдам.

Отец Деметриус отступил в сторону. Роман наконец опустил револьвер, но не убрал.

— Заходи. Медленно. И без резких движений.

Харрис вошёл, поставил канистру у стены и аккуратно развернул тряпку. Генератор был маленький, потрёпанный, но выглядел ухоженным.

Он присел, подключил провода, повернул ручку.

Жёлтый, тёплый свет залил подвал. Тени сразу стали чётче, стены — ближе.

Харрис сел на ящик, вытер лицо рукавом и тяжело выдохнул.

— Я не герой, ребята. Просто… там наверху уже полный ужас. Люди дерутся за глоток воды и банку консервов. Я устал на это смотреть. Думал — найду место, где хоть кто-то ещё остался человеком.

Bitok смотрел на него внимательно.

Шёпот внутри шевельнулся: «Он врёт. Пришёл за едой. За мальчиком. За тишиной».

Bitok сжал челюсть.

— Останешься до утра, — сказал он ровно. — А там посмотрим.

Харрис кивнул.

— До утра — нормально.

Анна встала и осторожно подошла к генератору. Провела рукой по металлу, будто боялась, что он исчезнет.

— Спасибо…

Харрис пожал плечами.

— Не за что. Просто… ненавижу темноту, мать её.

Джонни смотрел на свет широко открытыми глазами. В них отражался жёлтый огонёк.

— Красиво… — прошептал он.

Харрис посмотрел на мальчика и впервые за вечер улыбнулся — очень слабо, почти незаметно.

Первая ночь с новым человеком началась. Генератор гудел ровно и тихо.

Харрис лёг у стены, ближе к генератору. Свет лампы падал на него косо — половина лица в тени, половина в жёлтом. Он не спал. Лежал на спине, руки под головой, смотрел в потолок. Генератор гудел рядом — низкий, ровный звук, как дыхание спящего зверя.

Остальные уже затихли. Анна свернулась вокруг Джонни. Мальчик дышал тише, чем раньше. Роман сидел у двери, револьвер на коленях, глаза полуприкрыты. Деметрий ушёл в свой угол — нож в руке, глаза закрыты, но пальцы иногда шевелились.

Харрис закрыл глаза. И сразу увидел мастерскую.

Деревянный пол, пропитанный маслом. Запах бензина, металла и кофе. Свет из окна — обычный, солнечный, без пыли. На верстаке — карбюратор от старого «Форда», разобранный по частям. Рядом — маленькие руки. Эмма. Ей восемь. Волосы в хвосте, перепачканные сажей. Она держит отвёртку неправильно, но старается.

— Пап, смотри, я почти разобрала.

Он смеётся тихо, выдыхает воздух через нос.

— Почти — это хорошо. Значит, есть куда расти.

Она хмурится. Серьёзно. Как взрослая.

— А если я сломаю?

— Тогда починим. Вместе. Ничего не ломается навсегда.

Эмма улыбается. Зубы белые, один чуть кривой. Она наклоняется ближе. Пальцы маленькие, ловкие.

За окном — двор. Трава. Собака лает где-то далеко. Обычный август.

Потом — вспышка. Запах дыма. Крик. Огонь — быстрый, жадный. Эмма поворачивается. Глаза огромные.

— Пап…

Он хватает её, бежит к двери. Но дверь уже горит. Стены трещат.

Он толкает её в окно. Стекло разбивается. Она падает на траву. Целая.

А он остаётся внутри. Огонь лижет руки. Дышать нечем. Он падает на колени.

Последнее, что видит — Эмма на траве. Она встаёт и кричит: «Папа!»

Харрис открыл глаза. Подвал. Генератор гудит. Свет жёлтый.

Он сел. Потёр лицо ладонями. Кожа шершавая, в старых ожогах.

Посмотрел на мальчика. На тонкую шею. На ключицы под рубашкой.

Встал тихо, подошёл к рюкзаку, достал маленькую жестяную коробку. Открыл. Внутри — смятая фотография. Эмма улыбается, держит отвёртку.

Харрис смотрел долго. Потом закрыл коробку и положил обратно.

Вернулся на место. Лёг. Закрыл глаза.

Утро пришло без света. Генератор гудел всю ночь, но лампа выключилась под утро — дизель кончился быстрее, чем обещал Харрис. Подвал тонул в сером сумраке, который сочился сквозь трещины в потолке. Пыль висела в воздухе — тонкая, красная.

Джонни проснулся первым. Веки дрогнули, открылись. Глаза мутные, красные от пыли. Он лежал на коленях у Анны, щека прижата к её бедру. Дыхание поверхностное, но ровное.

Анна открыла глаза мгновенно. Руки сжались вокруг сына.

— Джонни…

Он повернул голову. Улыбнулся уголком рта.

— Мам… я голодный.

Голос тонкий, но ясный. Первый раз за два дня он сказал что-то, кроме «горло болит».

Анна села прямее. Достала из рюкзака последнюю банку тушёнки. Открыла ножом Деметрия. Запах мяса разошёлся по подвалу. Она взяла погнутую ложку, набрала немного и поднесла к губам сына.

— Медленно. Маленькими глотками.

Джонни проглотил. Закрыл глаза на секунду.

— Вкусно. Как дома.

Анна кивнула.

— Как дома, — повторила она тихо.

Харрис проснулся от запаха. Сел. Потёр шею. Посмотрел на мальчика.

— Дай я подогрею.

Он достал маленькую горелку, поставил банку на огонь. Пламя было голубым и чистым.

Роман и отец Деметриус тоже проснулись. Сели молча. Смотрели, как Анна кормит сына. Никто не просил свою порцию. Еда была только для Джонни.

Джонни ел медленно. Каждый глоток — как событие. Он смотрел на огонь, на лица вокруг, на пыль, что танцевала в воздухе.

— Мам… а папа… он бы сейчас сказал, что я ем, как волк.

Анна замерла. Ложка дрогнула в руке.

— Да. Сказал бы. И посмеялся бы.

Bitok сидел в углу. Смотрел и думал о своём.

Шёпот внутри шевельнулся — тихо, почти сочувственно.

«Он ест. Он живёт. Но ненадолго. Зачем тянешь его мучения?»

Bitok сжал кулак. Костяшки хрустнули.

Джонни доел. Откинулся на руки матери. Дыхание стало глубже.

— Спасибо, дядя Харрис, — сказал он тихо.

Харрис кивнул и выключил горелку. Запах остался.

Анна уложила Джонни удобнее. Погладила по щеке. Кожа была горячей — теплее, чем вчера.

Она посмотрела на Bitok’а.

—Ему сегодня лучше.

Bitok кивнул медленно.

— Лучше.

Роман разложил карту на ящике — старую, потрёпанную, с загнутыми углами. Бумага пожелтела, линии дорог стёрлись, но север ещё читался: Дарвин — жирная точка вверху, Сидней — крестик внизу. Между ними — красная пустота.

Света не было. Харрис держал маленький фонарик. Луч дрожал.

Все собрались вокруг. Анна сидела на матрасе, Джонни у неё на коленях. Отец Деметриус стоял за спиной Романа. Bitok присел напротив.

Роман провёл пальцем по тонкой линии, уходящей на север.

— Через Брисбен. Потом пустыня. Если машина найдётся — два-три дня. Если пешком…

Он не закончил.

Харрис наклонился ближе.

— Машина найдётся. Я видел старый пикап на окраине. Если заведётся — поедем.

Отец Деметриус кивнул медленно.

— Если заведётся.

Джонни протянул руку и коснулся точки Дарвина.

— Там море?

Анна погладила его по голове.

— Там океан. И люди. И, может, еда.

Джонни улыбнулся уголком рта.

Bitok смотрел на юг карты — там, где линии уже совсем стёрлись.

Шёпот пришёл тихо, как шелест бумаги.

«Юг мёртв. Всё мёртво. Зачем тащить их туда?»

Он достал старый планшет, подключил к батарейке Харриса. Экран мигнул и загрузился.

Юг горел. Чёрные пятна пожаров. Города — серые. Дороги пустые.

Bitok повернул планшет к остальным.

— Юга уже нет. Если идти — только на север.

Роман сжал край карты.

— Значит, север.

Харрис кивнул.

— Пикап. Завтра проверим.

Анна прижала Джонни ближе.

— Мы пойдём.

Джонни кивнул.

Bitok выключил планшет. Тьма вернулась.

Шёпот отступил. На миг.

Но пыль на карте шевельнулась — тонкая красная волна прошла по бумаге.

Роман сложил карту аккуратно, встал и подошёл к двери.

— Утро. Снаружи тихо. Можно выходить.

Bitok вышел последним. Смотрел в пол. Пыль собралась в маленькую кучку у его ботинка.

Шёпот пришёл с рассветом — резко, как пощёчина.

«Не выходи. Здесь стены. Здесь тишина. Снаружи — только пыль и крики.

Bitok сжал челюсть.

Шёпот продолжил настойчивее:

«Ты можешь остановить. Один шаг назад. Один удар. Тишина. Милосердие».

Он встал и подошёл к группе.

Все повернулись к нему.

Анна держала Джонни за руку. Мальчик смотрел вверх.

Роман поднял бровь.

Харрис замер с канистрой в руке.

Деметрий кивнул.

Bitok выдохнул. Воздух вышел красным.

Анна прижала сына к себе. Поцеловала в макушку.

Роман кивнул коротко.

— Тогда к машине.

Bitok посмотрел на дверь. На трещину в бетоне, где пыль шевелилась тонкими волнами.

Шёпот взвыл внутри — коротко, злобно.

«Ты пожалеешь. Все пожалеют».

Bitok шагнул вперёд и повернул засов. Дверь скрипнула громко, как крик и закрылась.