Демонские игры часть вторая. Хроники Ада: Учение

— Ты решил уничтожить мир? — Её голос, как удар,раздался за спиной. Я обернулся — Лиана стояла позади, белоснежные крылья,прошитые золотом, отражали свет рун, отбрасывая причудливые узоры на моё лицо.Её глаза были наполнены болью.

— Да, — ответил я, чувствуя, как пустота уступаетместо решимости. — Он взрастил во мне то, что теперь его же и сожрёт. Ложь,предательство, жадность — это его корм. Я дам ему то, чего он заслуживает — очищающийогонь.

Лиана смотрела на меня с ужасом. Наверняка она неслучайно здесь оказалась, почувствовала всплеск магии, ещё когда я сорвался наотдыхе. Она понимала куда я отправлюсь в первую очередь. После того как Русланедва не погиб от моей руки она приглядывала за мной. Может из страха, нохотелось верить, что из-за беспокойства. Лиана открыла рот, чтобы возразить, ноя прервал.

— Не пытайся остановить меня, Лия. Не сейчас. Тыже видишь, чем я стал? Если хочешь спасти этот мир — стань сильнее. Возненавидьменя. Сделай мою смерть своей целью. И тогда, возможно, у тебя появится шанссделать то, что не удалось другим. Но ученика Люцифера не удержать. — последниеслова отдались эхом от стен серых зданий.

— Денис… — По её щеке текла слеза.

— Дениса больше нет, — произнес я тихо, — естьлишь Декраол. — руна перемещения вспыхнула подо мной, реальность треснула. Моёследующее явление будет концом всего.

— Пойдем, — сказалЛюцифер, и я шагнул за ним, оставляя за спиной всё, что когда-то было мной.

Первый урок

Мы ступали по той проклятой земле, что некогда едва не поглотила меня целиком. Под ногами трескалась её поверхность, будто живая шкура, готовая разорваться и выпустить наружу щупальца из раскаленного камня. Она помнила меня. Помнила, как играла с моим разумом, показывая худший кошмар. Помнила, как я вырвался из её скальных ловушек и как почти поглотила мою плоть чёрной лавой. И теперь она дрожала от ярости, не желая терпеть моё возвращение. Это был зверь, притаившийся в засаде. Она жаждала наброситься из тени, вгрызться в горло и раздирать артерии, пока жизнь не погаснет в глазах. Но рядом шел хозяин, и она сдерживалась, выражая ярость лишь глухими вибрациями, что поднимались от земли в ноги. Моё сердце сжимал холодный ужас, будто невидимые когти уже скребли по ребрам изнутри.

Люцифер двигался с невозмутимостью древнего бога. Его шаги были ровными, будто ярость земли была для него легким дуновением ветра. Он не замечал, как почва шевелилась под нами, формируя мелкие трещины, из которых вырывались пары жгучего вулканического газа. Я же чувствовал каждый толчок, каждый спазм этой враждебной сущности. Но, глядя на невозмутимость Люцифера, я позволил себе подумать, что опасность мнимая, что эта земля смирилась с моим присутствием. И в тот же миг нога зацепилась за невидимый выступ. Я упал, пропахав лицом пыль, пропитанную пеплом. Макушка врезалась во внезапно материализовавшийся камень с такой силой, что рога треснули, как сухие ветки. Боли не было, лишь чувство стыда, что так легко потерял бдительность. Кровь выступила из рассеченной кожи, теплая и солёная, стекая по лицу, капала на землю. Она впитывалась мгновенно, словно почва жадно пила её. Земля подо мной хохотала — её смехом были вибрации, поднимавшимся из самых тёмных глубин. Однажды она уже распробовала мою кровь и требовала продолжения.

Когда я поднялся, шатаясь, как раненый зверь, от камня не осталось и следа — он растворился в почве, точно никогда не существовал, оставив лишь напоминание в виде сломанных рогов. Земля продолжала насмехаться, её поверхность теперь казалась гладкой, но я знал, что под ней таилась ненависть, готовая в любой миг вырваться и разорвать меня на части.

— Ничего, она привыкнет к тебе. Наверно… — произнес Люцифер, его голос был спокойным, но с оттенком забавы. Он молча смотрел, как я стряхиваю пыль с себя.

— И что это значит — «наверно»? — мой голос звенел холодной враждебностью и недоверием. Неужели он так шутит надо мной?

— У неё свой нрав, упрямый и жестокий. Я редко вожу гостей в замок, и она не привыкла к чужакам, — ответил он, и в его глазах мелькнула искра садистского удовольствия, моя тревога была для него изысканным развлечением.

— Отлично. А если она всё же решит прикончить меня? Случайно обрушится подо мной, кинув на острые камни или поглотит, оставив от меня кровавое пятно? — представил в деталях: земля расступается, камни, острые как кинжалы, впиваются в ноги, тянут вниз, разрывая сухожилия, ломая кости с хрустом, что эхом разносится по Аду, пока кровь смешивается с грязью, а крики тонут в её безжалостном рычании.

— Не прикончит. Она не осмелится разозлить меня. — Последние слова были обращены не столько ко мне, сколько к земле под нами, как строгий приказ, от которого она содрогнулась всем своим телом, вибрации прошли волной, заставив меня пошатнуться. Почва под нами затихла, будто обиженный зверь, но в глубине ощущал её затаенную ненависть, бурлящую магмой под тонкой коркой. Эта покорность казалась ложной, маскировкой для будущей атаки. Мысль о том, что мне предстоит делить пространство с этим монстром, чья неприязнь была взаимной, странно подстёгивала, точно мы были соперниками в вечной битве.

Впервые я приближался к замку так близко — ранее видел его лишь издалека. Это было колоссальное сооружение, возведенное из тел миллионов демонов, сплетенных в единую массу вечных страданий. Их плоть срослась в стены. Они пульсировали, как живое сердце, и источали ауру ярости, боли и безысходности. Каждый демон был частью общей души замка. Их личные крики были заглушены, но эхо общей боли вибрировало в воздухе. Атмосфера была густой от запаха гнили, крови и серы, от которого кожу сводило мурашками. Замок был не менее опасен, чем земля, на которой он стоял. В нём дышала тьма тех, чьи тела были вмурованы в эти стены. Их ненависть кипела, готовая вырваться и вонзиться в меня тысячами невидимых клинков. Моё присутствие раздражало его, словно заноза в плоти исполина, вызывая желание вырвать, раздавить, сделать частью себя. На входе стояли огромные железные ворота, украшенные черепами, в которых словно тлели огоньки. Десятки чёрных провалов смотрели мне прямо в душу, следя за каждым движением. От этого места обычный смертный сошёл бы с ума. Даже мне, привыкшему к ужасам Ада, было некомфортно здесь. Это место было сгустком, квинтэссенцией Ада — вся его жестокость, сила и тьма собраны здесь.

— Откройся, — приказал Люцифер тоном, не терпящим возражений, и ворота раскрылись со скрипом, что эхом разнёсся по окружающим землям, объявляя о возвращении хозяина.

Он напомнил мне земные замки — те же башни, те же тёмные залы. Только там пытки скрывали в подземельях, а здесь они были архитектурой. Если не вдаваться в детали материала, сходство поражало: очертания с башнями по углам, возвышающимися, как когти, готовые вонзиться в небо, и центральной башней — подобной сжатому кулаку, готовому раздавить зажатую в нём душу. Возможно, земные крепости послужили прообразом для этого замка, или наоборот — адские корни проникли в мир смертных, неся с собой искусство строить. Но в отличие от холодного мёртвого камня, здесь всё было живым, дышащим, готовым в любой миг ожить.

Коридоры замка раскинулись передо мной — кишки исполинского зверя, чьи стены пульсировали живой плотью. Стены, сотканные из тел демонов, шевелились, их сросшаяся кожа вздрагивала, будто в агонии. На стенах горели факелы, их чёрное пламя отбрасывало зловещие тени, танцующие призраки. Этот огонь ярко освещал путь, в отличие от пламени в моих крыльях, которое поглощало свет, превращая меня в ходячую бездну.

Вдоль коридоров, словно рыцарские доспехи в нишах, стояли фигуры демонов. Но это были не статуи, а живые оболочки, запертые в бесконечной муке руной вечной смерти. Один из них был пронзен тысячами игл, тонких, точно паучья нить, но острых, впивающихся в каждую пору, разрывая мышцы изнутри.

Его глаза открылись, когда я приблизился, полные невыносимой агонии. Он прохрипел: «Убей меня… прекрати это…». Его голос был надломленным, каждое слово давалось неимоверным трудом. Иглы шевелились в его теле, медленно вращаясь, вспарывая внутренности, оставляя его корчиться в луже собственной крови. Заклинание вечной смерти держало их в петле: они переживали миг гибели снова и снова, каждый раз чувствуя, как жизнь уходит в агонии, но никогда до конца.

Не менее пятисот таких фигур заполняли коридоры. Каждая умирала ежесекундно от пыток, что могли сломать даже самый стойкий дух. Один был разорван цепями, чьи звенья впивались в плоть, выдирая куски мяса, оставляя рваные раны, из которых хлестала кровь. Другой горел в вечном огне, его кожа пузырилась, лопалась, обнажая дымящиеся мышцы, и снова восстанавливалась. Обычный человек извергнул бы содержимое желудка, даже представив эту картину, его разум рухнул бы под тяжестью ужаса. Я же смотрел с холодным любопытством, изучая искусство причинения боли: как иглы вонзаются в сердце, медленно прокручиваясь, разрывая его волокна; как цепи стягивают ребра, дробя их в кашу, пока легкие не захлебнутся кровью. Люцифер явно питал страсть к иглам — тонким орудиям, что сеяли хаос в теле.

Коридоры вели к бесчисленным комнатам. Двери — массивные плиты черного железа — выделялись на фоне живой плоти. Они были покрыты ожогами, расцарапаны, будто когти дракона терзали их веками, и помяты, словно пережившие взрыв. Ожоги проступали на металле, как шрамы на коже, каждый штрих — след от адского пламени. Все двери были идентичны, до мельчайшей вмятины, до каждой царапины, вырезанной с идеальной точностью, словно одна воля выковала их в горниле Ада.

За дверями скрывались комнаты, неотличимые друг от друга, зеркальные отражения кошмара. В каждой — кровать, но вместо матраса — ложе из гвоздей, острых словно кинжалы. Рядом — письменный стол, стул, шкаф, набитый книгами и свитками. Всё было идентичным: от пылинки на полке, осевшей, как пепел, до гнутого гвоздя, торчащего под углом, готового вспороть вену при неосторожном движении.

— Для тебя все комнаты одинаковы, не так ли? — спросил Люцифер. Его голос проник в мой разум, будто он читал мои мысли.

— Они идентичны, до последней мелочи, — подтвердил я, не видя смысла скрывать очевидное.

— На самом деле, здесь лишь половина настоящих комнат, остальные — западни, — сказал он и кивнул в сторону ближайшей.

Одна из живых статуй, повинуясь зову повелителя, встала со своего постамента и поспешила внутрь. Демон дошёл до середины комнаты, обернулся и посмотрел на нас, в его глазах читалась благодарность за избавление. В тот же миг отовсюду вырвались шипы, длинные и зазубренные, заполняя пространство, словно пасть чудовища, закрывающаяся на жертве. Они вонзались в тело демона, разрывая плоть на лоскуты, дробя кости в кашу, прокалывая глаза и горло, оставляя лишь кровавую массу, что растекалась по костяному полу.

— Эта моя любимая, — добавил Люцифер. Его улыбка сверкнула холодным блеском знатока, оценивающего идеально исполненную работу.

— Кто бы сомневался… — ответил я, чувствуя, как холод пробегает по спине, но где-то в основаниях разума вспыхнул огонь любопытства, жаждущий изучить эти механизмы смерти, чтобы самому стать их мастером.

По коридорам сновали тени — марионетки, чьи нити дёргал безжалостный кукловод. Это были не те вольные демоны, что рыскали по Аду. Эти существа были меньше, их тела — изможденные оболочки, чьи лица напоминали пустые маски, вырезанные из кости, лишенные даже искры разума или эмоций. Их глаза — черные провалы, где некогда пылала злоба, ныне были мертвы, погасшие угли в адском пламени. На шее каждого сверкал ошейник, металлическое кольцо, пропитанное темной магией, которое пульсировала тусклым светом. Эти ошейники были не просто украшением — они были цепями, что держали их души в вечном подчинении, заставляя тела двигаться, несмотря на агонию. Они занимались обслуживанием замка.

— Для чего эти ошейники? — спросил я, наблюдая, как один из бесов шаркал мимо, его движения были механическими, как у куклы. — Чтобы лишить их разума и сделать послушными?

— Нет, смотри, — ответил Люцифер. Щелчок, подобный похоронному звону, разнесся по коридору, и бес рухнул. Его шея взорвалась фонтаном — из ошейника вырвались острые, как кинжалы, шипы, вонзившиеся в плоть с такой силой, что почти отрубили голову. Кровь хлынула, густая и вязкая, заливая пол, где она пузырилась, пока замок поглощал её. Голова болталась на тонком лоскуте плоти, глаза закатились, а тело дернулось в конвульсиях. Двое других слуг, бесстрастные, как мертвецы, подошли, унесли тело, волоча его по полу, оставляя за собой багровый след.

— У тебя явная склонность к шипам, — констатировал я, чувствуя, как эта тема пронизывает замок, словно нить, связывающая все его ужасы.

— Иглы — моя страсть. Они тонкие, смертоносные, проникают незаметно, — ответил он, и его голос был твёрже и холоднее стали. — Я научу тебя их призывать, для этого нужно сконцентрировать большую силу в малом объёме.

— Я умею это делать, — возразил я, ощущая, как в груди раздувается гордыня. Неужели он считает меня новичком, несмотря на все мои победы?

— Да? Тогда убей меня, — бросил он с усмешкой, полной уверенности в своей неуязвимости, но этот вызов разжёг во мне огонь азарта. Я знал, что не смогу уничтожить дьявола, но попытка была шансом показать, на что я способен, доказать, что моя сила достойна его учения.

— Иглы! — выкрикнул я, и они родились из воздуха, толстые, как гвозди, но в бесчисленном множестве, каждая объята пламенем. Вложил в них всю энергию, что бурлила в венах, чувствуя, как магия распирает меня изнутри. Иглы впились в Люцифера с сухим хрустом. Его тело задёргалось, кровь хлынула, и он рухнул на пол. Я замер, не веря, что смог убить повелителя Ада.

— Плохо, очень плохо, — раздался его голос сзади, и я, вздрогнув, обернулся. Люцифер стоял невридимым, его глаза сверкнули насмешкой.

— Как… Я же… Убил? — Мой взгляд метался между ним и трупом, где иглы всё ещё торчали, дымясь, пропитанные чёрной жижей.

— Ты можешь уничтожить тело, но не меня, — пояснил он. Его голос был тихим и безжизненным, словно шелест савана. — Твои иглы никудышны, слишком грубые, как дубины. Посмотри на мою.

Внезапно я почувствовал, как ледяная сталь вонзилась в мой позвоночник, пробивая хребет, как нож сквозь масло. Игла закрутилась внутри, извиваясь, вспарывая печень, легкие, сердце, каждый виток — взрыв боли, раскаленный прут, вращающийся в плоти, разрывающий органы на волокна. Она вышла через грудь, словно прямая снаружи, но внутри — лабиринт разрушений, превративший мои внутренности в дроблёную плоть. Кашлянул, жидкость заполнила рот, горячая, с привкусом железа, стекая по подбородку, капая на пол. Люцифер кивнул, и игла исчезла, оставив раны, которые горели адским пламенем, а тело дрожало от шока, готовое рухнуть.

— Ты должен сосредоточить великую силу в одной тончайшей игле, а не в этих гвоздях, — сказал он, и мои иглы рассыпались в пыль. — Попробуй снова, но одну.

Магия едва затянула раны. Я закрыл глаза, собирая мощь в крошечный объем, чувствуя, как энергия сопротивляется, жжет вены, разрывает разум. Это было мучительно, словно сжимать звезду в кулаке. Её жар плавил мои кости, а сила грозила взорваться в любой момент. Люцифер смотрел, не вмешиваясь, его присутствие давило.

— Игла! — выкрикнул я, и она родилась. Одна, тонкая, как нить, но с мощью, что могла пронзить горы. Она влетела в Люцифера на скорости молнии, пробивая его грудь, и взорвалась внутри ослепительным смерчем, что разнёс ошмётки по коридору, повредив стены, которые тут же зажили. — Проклятье! — вырвалось у меня, когда я потерял контроль. Кашлял кровью, чувствуя, как тело горит от истощения, а разум трещит, как стекло под давлением.

— Хорошая игла, жаль, контроль подвел. — Люцифер снова стоял позади меня. Его голос звучал с холодным одобрением, но в нем чувствовалась угроза, лезвие, приставленное к горлу. — Ты потратил почти все силы, чтобы сконцентрировать энергию, а в сам удар вложена лишь малая часть, и в этом твоя слабость.

Я чувствовал, как сердце бешено колотит в груди, жадно хватал воздух ртом. Люцифер стоял надо мной, его голос эхом отражался от стен. Он смотрел на меня сверху вниз своим холодным взглядом, ощутимым даже закрытыми глазами.

— Ты силён, но этого мало, — продолжил он, его слова резали, словно лезвие, вонзающееся в сердце. — Ты должен стать сильнее, пока ты лишь птенец, едва проклюнувшийся из яйца.

— Для этого я и здесь, — прошипел я, и в голосе послышался не только вызов, но и одержимость, заставляющая идти до конца.

— Да, я выкую из тебя идеально орудие в руках смерти, ты станешь генералом армии Ада, — его глаза загорелись маниакальным огнем, углями, в которых тлеют видения битв.

— Армия Ада? Но у Ада нет армии, — возразил я, представляя хаотичные орды демонов, что рвут друг друга в бессмысленной ярости, где союзники становятся жертвами раньше врагов.

— А орды кровожадных тварей, что рыщут по преисподней? Чем не армия? — Его голос был полон уверенности.

— Они звери, их нельзя сплотить даже в малый отряд, — ответил я с изрядной долей скепсиса. — Они скорее пожрут друг друга, чем врагов.

— По моему зову они выстроятся в ряды, дисциплинированные легионы, готовые беспрекословно исполнять приказы и уничтожать врагов без жалости, — сказал он. Я представил, как эти твари маршируют в строю, их глаза горят, а лапы оставляют следы из крови и пепла.

— А зачем тогда я? Ты сам можешь вести их, — спросил я, чувствуя, как подозрение вонзается в разум. Почему столь могущественное существо делится властью?

— Правитель мира бессмертных не в праве покидать своих владений, в другом мире моё тело тут же обратится в прах, а сущность вернётся в обитель, более того, собственный мир будет блокировать какие-либо попытки вмешаться в конфликт — пояснил он, его голос стал тяжелым, как нависающая свинцовая туча. — Поэтому в войне я не могу вести армии сам, но могу выбрать генерала, который станет клинком в моих руках. Ты будешь этим клинком — достаточно силен, чтобы раздавить врагов, осталось лишь заточить тебя и закалить в горниле битв.

— Но однажды ты передал мне силы, когда я был в Раю, — картина того, как я нёс Руслана и Лиану до сих иногда приходила ко мне во сне.

— Ах да, та твоя дерзкая выходка, — Люцифер закрыл глаза, смакуя свои слова. — Сквозь твоего демона мне удалось влить в тебя крупицу силы, но теперь этот канал закрыт навсегда. Но и без этого ты станешь достаточно могущественным.

— Что ж, похоже, лучшей кандидатуры тебе не найти, — язвительно бросил я. Я видел себя во главе армии, стоя на скале, а подо мной бесчисленное войско марширует ровными рядами, готовые броситься в самое пекло сражения по одному моего слову.

— Гордыня… она погубит тебя, но я уважаю её, — сказал он, и его рука легла на мое плечо, создавая связь, как между наставником и учеником, пропитанную темной энергией.

Но миг единения лопнул — боль пронзила плечо. Хруст костей эхом разнесся по коридору. Мой крик разорвал воздух, стены задрожали, почувствовав мой гнев, будто угрозу, их плоть шевельнулась, готовая раздавить любого, кто осмелится бросить вызов. Кровь хлынула из раны, горячая и липкая, стекая по руке.

Я посмотрел на него исподлобья. Глаза заволокло красной пеленой. Магия мгновенно регенерировала плечо, кости встали на место с не менее неприятным хрустом. Силуэт меча мелькал в моей руке, пылая чёрным пламенем, шепча: «Возьми меня, разорви его, отними его жизнь». Самообладание рухнуло, как стена под ударом тарана, и меч вспыхнул, материализовавшись до конца и устремившись к его шее. Но перед лицом Люцифера возник клинок — сотканная из чистой тьмы рапира. Металл встретил металл с оглушительным звоном, вибрация прошла по костям. Я не отступил: пламя моего меча разгоралось всё сильнее, поглощая свет. Внезапно я почувствовал, как тьма его клинка течет ко мне, усиливая мою мощь, обещая победу. Раньше Люцифер давал мне силу по собственной прихоти, но сейчас я дерзнул взять без спроса. По его лицу скользнула тень уважения, едва заметная, словно трещина в камне перед тем, как он расколется. Моя сила восполнялась, вены горели, готовые лопнуть, и я видел, как его клинок дрожит, еле сдерживая напор. Красная пелена в глазах сменилась белой — режим силы Люцифера.

Голова раскалывалась, тело не выдерживало, сосуды лопались, кровь сочилась из пор, покрывая панцирь, а разум трещал. Но внезапно боль ушла, белая пелена сменилась золотым сиянием, что обволакивало меня вселенским спокойствием, абсолютным и равнодушным. Я ощущал себя одновременно богом, сжимающим галактики в кулаке, и ничтожной песчинкой, тонущей в океане вечности. Моё «я» расплывалось, теряя границы. Мой меч начал резать его клинок, как заточенное лезвие режет бумагу, приближаясь к его лицу, готовый прервать жизнь.

— Достаточно, — произнес он, и боль в груди взорвалась раскаленным шипом, вонзившись в сердце. Оно билось так яростно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди, разорвав ребра, и убежит, оставив меня задыхаться. Я рухнул на колени, хватаясь за грудь обеими руками, глотая воздух, который жёг легкие. Каждая клетка тела горела, будто меня бросили в котел с расплавленным железом.

— Что… это… было… — прохрипел я, чувствуя, как тело корчилось, а разум скользил в тёмную пустоту, цепляясь за обрывки мыслей.

Люцифер смотрел на меня, и в его бездонных глазах впервые за всю нашу встречу не было ни насмешки, ни садизма. Было... изумление.

— Сила древнейших… — прозвучало наконец, и эти слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые. — Не думал, что увижу это когда-либо…

Скрытая сила

— Что за сила древнейших? — прохрипел я, еле сдерживаясь, чтобы не упасть вобморок.

— В начале времен существовали три высших существа, — его голос прозвучалкак эхо из бездны. — Каждое было воплощением целого мира, а их сила моглаперекраивать реальность. Они сотворили три мира, и отзвук их воли до сих порзвучит в сердцевине мироздания. — Он шагнул ближе, и воздух вокруг задрожал. —Старшая, названная Матерью, была мудрейшей и сильнейшей. Её сила была подобнаокеану, который мог принести жизнь и процветание или похоронить всё под толщейводы. Она создала мир смертных — Землю, где люди получили свободу разума. Ноони лишены магии, вместо этого они получили нечто более ценное. Она вдохнула вних души, но этим же и обрекла на страдания: бессмертная душа, освободившись отоков плоти, была вынуждена провести вечность в одиночестве.

Я слушал, чувствуя, как его слова вонзаются в разум, вызывая видения:трещины в пустоте, из которых изливалась первозданная материя, и воля, кующаяиз неё звёзды. И среди этих трещин идёт женщина, чья кожа светится подобнобесконечному солнцу. В её присутствии все страхи уходят, а боль исчезает. От еёвзора не укроется зло, но даже в нём она отыщет свет.

— Старшая дочь, Сестра, была не такой мудрой, но бесконечно доброй, —продолжал он, и его голос стал мягче, но в нем таилась горечь. — Она создалаРай, вечную гавань для душ, где сама материя была соткана из утешения. Но еёдоброта стала её слабостью, и она заплатила за это собственной кровью.

— Кто смог убить её? — Неужели даже такие могущественные существа могутбыть просто убиты.

— Младший сын, Брат, — ответил Люцифер, и в его глазах мелькнула тень древнейзлобы. — Он был полон зависти, его сердце — котел, в котором кипели ненависть ижажда разрушения. Он создал Ад, этот мир, где души, отягощённые грехом, былиобречены корчиться в вечных муках. Ад — противоположность Раю, его зеркало, гдекаждая песчинка — это насмешка над светом Сестры. Но Брату было мало создатьсвой мир. Он хотел уничтожить Рай, стереть его в порошок, и заманил Сестру вАд, где предал её. Своими когтями он вспорол её плоть, кровь хлынула, как река,заливая преисподнюю, а её крики до сих пор эхом звучат в этих местах.

Я представил это: тело Сестры, разорванное на куски, её кровь, бурнымпотоком текущая по камням Ада, пропитывая их, пока адские животные, с жадностьюпьют её.

— Что стало с Матерью? — спросил я, чувствуя, как холод пробегает по спине,словно когти, царапающие позвоночник.

— Мать приняла единственное верное, как ей казалось, решение, — продолжилон, его голос стал тяжелее. — Она использовала всю свою силу, чтобы расколотьмощь Брата. Разбила её, как стекло, на тысячи осколков, что разлетелись по Аду,извратив души грешников, обратив их в первых демонов. Один из самых сильныхосколков воплотил в себе Геенну Огненную. Но цена была велика: Мать отдала всюэнергию, лишившись физической формы, став лишь тенью, что витает над миромсмертных, неспособная управлять им. Её жертва спасла Рай, но оставила Землю беззащиты. Люди, предоставленные сами себе, рвали друг друга на части, устраиваябесконечные войны. Однако, благодаря этой жертве, удалось вернуть энергиюСестры в Рай, благодаря чему самые достойные души стали ангелами.