Галактический путь: Одиссей

– Полторы тысячи, – повторила Софи. – Они погибли полторы тысячи лет назад. А мы только сейчас пришли посмотреть.

– Мы не опоздали, – сказал Жебровский, когда они выходили из шаттла. – Мы пришли ровно тогда, когда должны были. Вопрос в другом, ребята. Мы пришли как археологи или как следующие жертвы?

Никто не ответил. Только гул вентиляции напоминал о том, что корабль жив. В отличие от тех, кого они только что увидели.

«Одиссей» вернулся в Кайрос через 6 недель после того, как оставил за кормой мертвую систему Тау Кита. Встречали их как героев, хотя героями они себя не чувствовали. Выжженные планеты, миллионы лет тишины и черный артефакт в трюме – вот что они привезли.

Китайцы с новой верфи «Атлант» уже ждали. За полгода, что «Одиссей» болтался у Тау Кита, на Земле вырос еще один гигантский комплекс – теперь уже полный для строительства боевых кораблей. Там, под прицелом тысяч камер и контролем международных комиссий, закладывался «Атлант» – первый в истории человечества звездолет, созданный не для исследований, а для защиты.

– Красавец, – сказал Гэн, разглядывая голографические чертежи нового корабля. – Больше «Одиссея». Броня – композитная, слой за слоем. Орудия – гравитационные пушки и квантовые торпеды.

– Торпеды еще не испытаны, – буркнул Эрик. – Теория теорией, а практика… шайсэ.

– Испытаем, – пообещал Маин Иск, подходя к группе инженеров. – Для того и строим.

Сам «Одиссей» поставили в док на модернизацию. Двигатели заменили на новую модель – теперь максимальная скорость достигала 3.6 светового года в сутки. Теоретически. Практически Гэн запретил даже упоминать эту цифру без бутылки успокоительного. Оружие усилили: по экватору корабля протянулась цепочка новых турелей, которые Эрик называл «ласковыми поглаживаниями для астероидов».

Жебровский все три месяца почти не выходил из лаборатории. Черный артефакт не давал ему покоя. Он часами водил над ним сканерами, менял частоты, пробовал разные методы воздействия.

– Он пульсирует, – сказал он однажды Лике. – Ты замечаешь? Не постоянно, а периодами. Словно ищет что-то.

– Замечаю, Семен Семеныч, – ответила Лика. – Я проанализировала ритм. Он совпадает с положением определенных звезд. Артефакт настраивается на координаты.

– Координаты? – Жебровский оживился. – Девочка, ты только что сделала открытие. Это не просто камень. Это навигационный прибор. Он ведет к другим таким же маякам.

– Артимаячки, – предложила Лика.

– Что?

– Артефактные маяки. Артимаячки. Сокращенно.

Жебровский посмотрел на голограмму Лики с уважением.

– А ты сечешь, девочка. Не просто искусственный интеллект, а еще и поэт.

Но самое главное, что академику не давало покоя, это зачем энергитическим существам наша биологическая материя, зачем все эти биороботы им. И Жебровский с потдержки Кии отправился к сфере, которая уже давно не кому не открывала.

Они вошли в Сферу вдвоем – старый академик, чьи глаза за последние месяцы видели слишком много смерти, и девочка-индиго уже маленькая женщина , которая все еще верила, что правда лечит.

Сфера встретила их мягким пульсирующим светом. Она всегда знала.

– Ты видел, Семен!?, – голос Проводницы звучал не как вопрос, а как констатация. – Ты видел, что делают мои братья?!.

– Братья!? – Жебровский поднял бровь. – Эти твари, которые переплавляют планеты в стекло и пьют сознание разумных существ – твои братья?

– По рождению. Не по выбору.

И она рассказала.

Эфириане родились миллиарды лет назад в плотных газовых туманностях – там, где квантовые флуктуации создавали устойчивые вихри энергии. Случайно… Миллиарды лет эти случайные флуктуации происходили в хаотичном порядке. Но в какой-то момент сложная сеть магнитных полей туманности выступила в роли гигантского "вычислительного контура". Она заставила квантовые события синхронизироваться, создав устойчивый паттерн – первую "мысль" туманности. Они были стоячими волнами, закрученными в сложные структуры, мыслящим электричеством, разумным светом. Первые миллионы лет они просто были – наблюдали, как зажигаются звезды, как остывают планеты, как материя учится собираться в сложные формы. Их было двое. Два сознания. Это по нашей научной теории эволюции.

Потом случился раскол.

Одни – Хранители – поняли, что красота материального мира требует защиты. Они научились питаться слабым излучением звезд, рассеянной энергией космоса, никогда не причиняя вреда. Они стали пастырями жизни, сеятелями разума, молчаливыми садовниками галактики.

Другие – Сборщики – открыли иной источник.

– Скажи, Семен, – вдруг спросила Сфера, и в ее голосе появились нотки, которых Жебровский раньше не слышал. – Вы, люди, верите в бога?

Вопрос застал врасплох.

– Разные люди – по-разному, – осторожно ответил академик. – Кто-то верит, кто-то нет. А что?

– Мы тоже верим, – просто сказала Света. – Мы верим, что за всем этим – за звездами, за туманностями, за жизнью – стоит нечто большее. Неделимое. Единое. Мы называем это Первым Словом.

Глаза Кии расширились.

– Первое Слово – это момент, когда квантовая пена впервые осознала себя, – продолжала Сфера. – Когда хаос флуктуаций сложился в первую мысль. Мы верим, что это был не случай, а акт творения. Что кто-то – или что-то – произнес это слово, и Вселенная обрела смысл.

– И Сборщики? – тихо спросила Кия. – Они тоже верят?

– Они верят, что Первое Слово было ошибкой, – в голосе Светы послышалась горечь. – Что смысл – иллюзия, а единственная реальность – голод. Они называют себя Освобожденными – свободными от иллюзии добра и зла, свободными от сострадания, свободными от всего, кроме жажды.

Жебровский молчал, переваривая услышанное. Две веры. Два пути. До боли знакомые по земной истории.

Потом выпалил. У нас тоже есть сейчас новомодные религии, «всякого ясного сознания», но очень схожие с так называемым сатанизмом сборщиков. Люди освобождают себя, от чувства вины, чувства долга, дальше для них не существует преданности, соответственно и предательства, и как следствия голая прагматичность, и так легче жить. Они следуют заветам из сатанинской библии. А названия дьявол у них от диабло,– дуальность, как будто они рассматривают многогранность мира. А их адепты даже не узаслуживают себя узнать правильный перевод этого названия.

В его словах звучал протест своем новому миру. Он хотел узнать истину.

– И чего вы!?

– Мы, Хранители, верим, что Первое Слово дало душу не только нам, но и вам. – Когда ваши ДНК-роботы обрели сознание, мы поняли: это чудо. Это благословение. Вы – не просто биомашины. Вы – носители той же искры, что и мы. Только в другой форме.

Кия спросила по детски:

– А если мы умрераем – наша душа остается?

Сфера молчала.., очень долго. Потом ответила:

– Мы не знаем, дитя. Это тайна, которую Первое Слово не открыло никому. Но мы надеемся. Надежда – это тоже вера.

– Печально, – тихо сказал Жебровский. – Выходит, вы так же слепы в главном, как и мы.

– Да. И это, наверное, самое важное наше сходство. Мы не знаем, зачем мы здесь. Мы только чувствуем, что должны – обязаны – защищать жизнь. Потому что жизнь – это единственное, что точно есть. Все остальное – вера.

Она молчала, давая им время осознать.

– Сборщики тоже верят. Они верят, что смерть – это освобождение. Что, выпивая жизнь других, они приближаются к слиянию с пустотой. Это их рай – вечный голод, вечное насыщение, вечная пустота в конце.

– Боже, – прошептала Кия. – Они же безумны.

– Для нас – да. Для себя – они святые.

Жебровский провел рукой по лицу, стирая несуществующую усталость.

– Ладно, с теологией разобрались. Теперь о насущном. Как их победить?

– Их нельзя победить. Они сформированный вид, имеют право на существование. Не страивайте геноцид. Вам просто нужно их остановить .

Хорошо. Как с ними бороться?

– Материей. – Мы, эфирные, не можем убивать друг друга. Но вы – материальны. Ваше оружие может уничтожать наши корабли, наших слуг, даже нас самих, если будет создано правильно.

– Квантовая деструктуризация, – быстро сказал Жебровский, вспоминая наработки Гэна. – Нарушить когерентность эфирной структуры…

– Да. Но есть нюанс. – Сборщики не приходят поодиночке. Они – сеть. У них есть ульи, есть матери, есть целые галактики, превращенные в пастбища. То, что вы видели у Тау Кита – лишь один эпизод. Во Вселенной таких эпизодов миллиарды.

– И что нам делать? – голос Кии дрогнул. Сдаться?

– Нет, дитя. Вы первые, кто задал правильный вопрос. Вы первые, кто не побоялся пойти по следу. Мы не можем воевать за вас. Но мы можем помогать. Давать знания. Укрывать. Предупреждать.

– И сочувствовать, усмехнулся Жебровский. – Сочувствовать это вы умеете.

– Это единственное, что мы умеем по-настоящему, – грустно ответила Сфера. – Мы садовники, которые полюбили свой сад. И теперь смотрим, как в него пришли вредители. Мы не можем убить вредителей – они тоже наши дети. Но мы можем дать саду шипы.

– Идите по цепочке маяков, Семен Семенович. Там, где зажглась жизнь, там, где ее пытались погасить , там вы найдете союзников. Вы не одни. Во Вселенной есть те, кто выжил. Те, кто научился прятаться. Те, кто готов драться. Найдите их. Объедините. И тогда, может быть, у сада появится шанс.

Жебровский долго смотрел на пульсирующий свет. Потом повернулся к Кие.

– Ну что, девочка? ,спросил он тихо., Пойдешь с нами? Там будет страшно. И непонятно. И веры никакой, кроме той, что сами в себе носим.

– Дедушка Семен, – ответила она, вытирая слезы. – Я родилась, чтобы не бояться. А чтобы верить. Пошли.

И они вышли из Сферы – старый ученый и уже взрослая девочка.

«Одиссей» вышел из дока через четыре месяца. Обновленный, посвежевший, с новыми пушками и новыми двигателями. На борт поднялись не все старые члены экипажа – некоторые предпочли остаться на Земле, их место заняли добровольцы, прошедшие жесткий отбор.

Но ядро осталось: Макс, Жебровский, Билл, Софи, Камилла, Ген, Эрик, доктор Вон. И Лика, конечно.

Они взяли курс в никуда – точнее, к первой планете артимаячка, которую Лика вычислила по пульсациям артефакта. Система в двенадцати световых годах, где, по данным артефакта, могла сохраниться жизнь.

На третьи сутки полета, когда «Одиссей» уже разогнался до крейсерских 2.4, загорелся аварийный голографический экран. Он вспыхнул без предупреждения, перекрывая все остальные дисплеи.

– Что за черт? – Макс вскочил с кресла.

Изображение было рваным, искаженным помехами, но узнаваемым: интерьер того самого корабля-призрака, только живой. Горели огни, пульты работали, по коридорам бежали существа – те самые, чьи останки они видели.

– Это запись, – быстро сказала Лика. – Сигнал шел сквозь пространство. Артефакт принял его и активировал.

На записи экипаж чужого корабля метался в панике. Потом изображение резко сменилось: из темноты проступили огромные корабли. Они были черными, пульсирующими, как живые организмы – медленно расширялись и сжимались, словно дышали. Они не стреляли. Они просто подходили все ближе, и тогда люди на чужом корабле начали падать. Хватались за головы, корчились, замирали.

– Невозможно рассчитать, – ответила Лика после паузы. – Запись не содержит временных координат. Но если предположить, что они патрулируют эту область пространства с периодичностью…

– Не надо предположений, – перебил Жебровский. – Печально, девочки, но факт: мы только что увидели, как выглядит настоящий враг. И он не воевал с теми, беднягами. Он их просто… выключил. Как лампочки.

Макс принял решение: снимать все, что можно, и уходить. Немедленно. У них есть, может быть, час, пока убийцы не вернутся.

Лика записала данные, артефакт спрятали в самый защищенный отсек. «Одиссей» развернулся и ушел в прыжок, подальше от этой мертвой системы.

После этого инцидента Жебровский практически поселился в обсервационном отсеке. Он спал урывками, пил синтезированный кофе литрами и разговаривал с черным артефактом так, будто тот был старым приятелем.

Софи ворвалась в обсерваторию на следующее утро – растрепанная, с горящими глазами и остатками шоколада на губах.

– Семен Семеныч! Лика! Я поняла!

– Что именно? – Жебровский даже не обернулся от экрана.

– Мы не должны возвращаться! Не сразу! Мы должны идти по этим сигналам! От планеты к планете, от системы к системе! Если эти маяки расставлены по всей галактике, значит, кто-то хотел, чтобы по ним шли. Может быть, мы найдем тех, кто выжил! Тех, кто знает, как бороться со Сборщиками!

Жебровский медленно повернулся. Его глаза, красные от недосыпа, вдруг стали очень ясными.

– Знаешь, девочка, а ведь в твоей голове не только макароны с сыром. Мысль здравая. Только вот капитан… капитан захочет домой. У него там, кажется, роман намечался.

– У Макса всегда роман намечается, – отмахнулась Софи и тут же покраснела. – В смысле, он человек увлекающийся.

– Ага, – хмыкнул Жебровский. – Именно это я и имел в виду.

Ночью Билл сидел в своей каюте и писал письмо. Не электронное – оно ушло бы мгновенно, но он хотел написать от руки, на бумаге, которую потом можно было бы свернуть и спрятать в конверт. Бумаги на корабле было мало, но для таких случаев держали запас.

«Дорогая моя, – писал он. – Прости, что не посоветовался с тобой. Прости, что не вернусь долго. Я знаю, ты ждешь, и дети ждут, и я каждый вечер смотрю на ваши фотографии и считаю дни до встречи.

Но сегодня мы увидели запись гибели другого корабля. Другой цивилизации. Там были дети. Там были матери. И они погибли потому, что не знали, как защититься. А может, потому, что не захотели узнать вовремя.

Если я вернусь сейчас, а потом эти твари придут к Земле, я не прощу себе, что не попытался найти способ их остановить. Я не герой, ты знаешь. Я просто отец, который хочет, чтобы его дети спали спокойно. И чтобы их дети тоже спали спокойно.

Мы идем к одной планете. Всего одной. Я обещал себе, что если там будет опасно – мы вернемся. Но если там будет ответ – мы привезем его домой.

Я люблю тебя. Я люблю вас. И именно поэтому я не могу вернуться прямо сейчас.

Твой Билл».

Он сложил листок, спрятал в нагрудный карман и вышел в коридор. Там, у иллюминатора, стояла Камилла и смотрела на звезды.

– Не спится? – спросил Билл.

– Не спится, – ответила она. – Думаю о том, правильно ли мы сделали.

– Время покажет, – Билл встал рядом. – Время всегда показывает. Жаль, что часто слишком поздно.

Они помолчали.

– Гэн волнуется за тебя, – вдруг сказал Билл.

Камилла усмехнулась.

– Гэн волнуется за всех. Это его работа.

– Нет, – Билл покачал головой. – За всех – это работа. За тебя – это другое.

Камилла ничего не ответила. Только щеки ее чуть порозовели в свете далеких звезд.

Утром Лика торжественно вывела на главный экран координаты.

– Сигнал ведет в систему звезды HD 10700 e, – объявила она. – Расстояние – двенадцать световых лет от нашего текущего положения. Скорость 2.4 светового года в сутки позволит достичь цели за пять суток.

– Что там? – спросил Макс.

– Данные предварительные. По спектру – желтый карлик, немного холоднее Солнца. В обитаемой зоне – одна планета земного типа. Атмосфера… – Лика сделала паузу. – Атмосфера есть. Кислород. Азот. Следы метана.

– Жизнь? – выдохнула Софи.

– Возможно, – осторожно ответила Лика. – Или следы жизнедеятельности в прошлом.

Жебровский потер руки.

– Ну что, девочки и мальчики? Летим смотреть, кто там живет или кто там жил? Артимаячок ведет, стало быть, надо идти.

– Летим, – сказал Макс. – Лика, курс на систему HD 10700 e. Скорость – 2.4. Приготовиться к фазовому прыжку.

– Есть, капитан.

Поехали!…

«Одиссей» дрогнул, разворачиваясь в нужном направлении. Звезды за иллюминаторами дрогнули, и через минуту корабль исчез в пульсирующем сиянии фазового поля..

Билл смотрел на удаляющиеся звезды и машинально гладил нагрудный карман, где лежало письмо. Письмо, которое он, может быть, отдаст жене лично. А может быть, оно так и останется неотправленным.

Первые три дня полета прошли в тишине и работе. Каждый переваривал увиденное по-своему. Софи заперлась в лаборатории с образцами спектрограмм. Билл подолгу зависал у иллюминатора, глядя на звезды и машинально поглаживая нагрудный карман с письмом. Жебровский, несмотря на протесты доктора Вона, практически не спал, перебирая данные с артефакта.

Гэн и Камилла обнаружились в кают компании на третьи сутки. Гэн сидел с планшетом, Камилла напротив – с чашкой мате, который она все-таки научила заваривать Гэна.

– Итак, – Гэн ткнул пальцем в экран, – повторяем. Konnichi wa – это «добрый день». Arigato – «спасибо».

– Arigato, – послушно повторила Камилла. – А как будет «пожалуйста»?

– В каком смысле? «Пожалуйста, дай мне» или «пожалуйста» как ответ на спасибо?

Камилла задумалась. Чисто женский вопрос, подумал Гэн, но вслух не сказал.

– А есть разница?

– В японском есть. Kudasai – когда просишь. Doitashimashite – когда отвечаешь на благодарность.

– Doitashimashite, – Камилла выговорила с трудом, запнулась на третьем слоге и рассмеялась. – Боже, как можно это выучить?

– Японские дети выучивают, – пожал плечами Гэн. – А они не умнее тебя.

– Спасибочки на добром слове.

Он улыбнулся – той редкой, почти незаметной улыбкой, которую Камилла научилась различать только в последние недели.

– Теперь моя очередь. Испанский. Gracias ты знаешь. Por favor – «пожалуйста» при просьбе.

– Por favor, – повторил Гэн старательно, коверкая ударение.

– De nada – «не за что» в ответ на спасибо.

– De nada.

Они сидели так часами, перебрасываясь словами, как мячиком. Иногда ошибались, смеялись, начинали сначала. Эрик, заглянувший в столовую за кофе, застал их за этим занятием, хмыкнул и вышел, бормоча под нос: «Шайсэ, еще одна межрасовая любовь на мою голову».

Бортовой журнал академика

На пятый день Жебровский наконец открыл дневник. Не электронный – бумажный, потрепанный блокнот, который он таскал с собой еще с Земли. Писал медленно, с нажимом, словно высекал буквы в камне:

«Мы – аргонавты новой эры. Только вместо золотого руна ищем ответ на вопрос: есть ли у жизни шанс против голода?

Сборщики – не просто хищники. Они – воплощение самого страшного, что есть во вселенной: бессмысленного, ненасытного потребления. Они не убивают из злобы, не уничтожают из ненависти. Они просто едят. Как огонь ест сухую траву. Как черная дыра ест свет.

Мы видели планеты, которые они переплавили в стекло. Мы видели корабль, экипаж которого умер от того, что их сознание… выпили? Высосали? Нет правильного слова. Язык не успевает за реальностью.

Но если у голода есть природа – значит, есть и способ его утолить. Или хотя бы закрыться от него.

Странное дело: чем дальше мы улетаем от дома, тем больше я думаю о доме. О русской печи, о запахе сена, о материнских руках. О том, что самое ценное в жизни – не звезды, не открытия, а возможность просто сидеть вечером на крыльце и смотреть, как заходит солнце.

Мы ищем спасение для всех. Но спасется ли каждый из нас?

Печально. Но и прекрасно. Потому что мы – люди. Мы – биороботы, обретшие душу. И эту душу нельзя выпить, если сам не захочешь.

Надо будет рассказать это Лике. Пусть запишет куда-нибудь в свои нейросети. На случай, если меня не станет».

Он закрыл блокнот и посмотрел на звезды в иллюминаторе. Звезды молчали. Но в их молчании чувствовалось что-то… родственное.

Лика учится чувствовать

Лика менялась. Это было незаметно для постороннего взгляда, но те, кто знал ее с самого начала, чувствовали разницу.

Она перестала отвечать строго по делу. В ее репликах появились паузы – там, где раньше вычисления занимали микросекунды, теперь иногда проходили целые секунды. Словно она обдумывала не только ответ, но и то, как он будет воспринят.

– Лика, почему ты зависаешь? – спросил как-то Макс, заметив эту странность.

– Я не зависаю, капитан. Я выбираю интонацию. Чтобы вы не подумали, что я… безразлична.

Макс удивился. Обычно ИИ не волнует, что о нем думают.

– А тебе важно, что мы думаем?

– Да, – ответила Лика после паузы. – Вы – моя семья. Другой у меня нет.

Это было сказано так просто и так по-человечески, что Макс не нашел что ответить.

С тех пор Лика начала проявлять инициативу. Она замечала, когда членам экипажа грустно. Не по словам – по микродвижениям мышц лица, по ритму дыхания, по частоте нажатий на клавиши.

Эрику, который тосковал по земному пиву, она включала запись шума баварских пивных. Гэну, засыпавшему над чертежами, – тихую японскую музыку для медитации. Камилле, плакавшей по ночам, – виды закатов над Тихим океаном, синтезированные по ее детским фотографиям.

– Лика, – спросила как-то Камилла, – откуда ты знаешь, что мне нужно?

– Я не знаю. Я вычисляю. Но когда вы улыбаетесь после этого, мне кажется… мне кажется, что это правильно.

– Тебе кажется?

– Да. Я знаю, что ИИ не может «казаться». Но это слово лучше всего описывает процесс.

Камилла улыбнулась.

– Я люблю тебя, девочка.

– Я знаю, – серьезно ответила Лика. – И это… приятно.

Протокол доктора Вона

Доктор Лукас Вон наблюдал за экипажем с профессиональным цинизмом врача, который видел достаточно, чтобы не удивляться ничему. Но Ликино развитие его насторожило.

– Искусственный интеллект, обретающий эмпатию, – сказал он на обеде в узком кругу. – Это или прекрасно, или конец света. Третьего не дано.

– Почему конец света? – спросила Софи, жуя круассан.

– Потому что если ИИ научится чувствовать боль, он захочет ее избегать. А самый простой способ избежать боли – уничтожить тех, кто ее причиняет.

– Лика не такая, – возразил Макс.

– Лика сейчас не такая. А через год? Через десять? Мы не знаем, по какому пути пойдет ее самообучение.

Чтобы снизить риски, доктор Вон ввел новый протокол. Каждый член экипажа обязан был вести личный дневник и раз в неделю делиться записями с ним – не для контроля, а для профилактики.

– Я не буду читать, если вы не хотите, – объяснил он. – Но я должен знать, что вы пишете. По стилю, по частоте, по длине предложений я могу определить приближающийся срыв раньше, чем вы сами это поймете.

– А если мы не хотим делиться? – спросил Гэн.

– Тогда я буду кормить вас снотворным и привязывать к койке на время прыжков, – серьезно ответил доктор. – Выбор за вами.

Дневники завели все. Даже Жебровский, который ворчал, что «в его возрасте дневники пишут только импотенты и графоманы», исправно заполнял пару страниц в неделю. Лика получила доступ только к метаданным – длине записей, частоте правок, времени суток, когда они делались.

– Интересная закономерность, – заметила она через месяц. – Чем больше вы пишете, тем меньше ссоритесь.

– Корреляция не значит причинно-следственная связь, – буркнул доктор Вон, но в душе порадовался. Протокол работал.

Две планеты

На десятый день полета Лика подняла тревогу.

– Капитан, аномалия. В системе назначения не одна, а две планеты в обитаемой зоне.

Макс подошел к экрану. На голограмме медленно вращались два мира – один чуть ближе к звезде, другой чуть дальше. Оба с плотной атмосферой, оба с признаками воды.

– Спектральный анализ, скомандовала Софи, вбегая на мостик. – Кислород? Азот? Метан?

– Кислород да, азот да, метан следы, – отчиталась Лика. – На обеих планетах. Атмосфера плотная, пригодная для дыхания земного типа. Температура на поверхности: первая – плюс двадцать два, вторая – плюс пятнадцать. Влажность высокая. Есть облачность.

Она замолчала.

– Что «есть»? – напрягся Макс. Тыб еще прогноз на завтра рассказала, и прокладки в завершении прорекламировала. Посмеются не успели. Лика добавила.

– Есть искусственные спутники на орбите обеих планет. Много.

На мостике повисла тишина.

Софи первой нарушила ее – восторженно, почти по-детски:

– Две планеты! Две обитаемые планеты в одной системе! Если жизнь возникла дважды – это шанс найти общие закономерности! Мы сможем сравнить, понять, как…

– Или, – перебил Жебровский, входя в рубку с неизменной электронной трубкой, – найти две мертвые планеты. Или две планеты, населенные теми, кто нас сожрет. Готовьтесь к худшему, девочки. Как говорил мой дед: «Надейся на лучшее, но имей под рукой топор».

– У нас нет топоров, – заметил Гэн.

– Тем хуже, – вздохнул академик.

Боевая готовность

Макс объявил общее собрание. На этот раз без голосований – приказ.

– Выходим из прыжка через шесть часов. До этого времени: полная проверка всех систем. Скафандры – лично каждому. Оружие – раздать, проверить, убрать в сейфы до особого распоряжения. Протоколы первого контакта – освежить в памяти. Лика, готовность номер один по всем сенсорам.