Галактический путь: Одиссей

Для развлечения играли в ассоциации. Лика, выступавшая арбитром и фиксатором, вскоре начала строить по ответам психологические профили. «Океан», – говорил Том. «Свобода», – тут же отвечала Камилла. «Данные», – звучало от Лики, когда очередь дошла до нее, вызвав смех. Но потом она добавила: «И глубина. И неизвестность. И источник жизни. Парадоксальный набор ассоциаций. Записываю».Ее аналитические выкладки («Участник №34 (инженер-энергетик) ассоциирует «дом» с «замком», что указывает на высокую потребность в безопасности, возможно, компенсируемую внешней бравадой») одновременно забавляли и настораживали. Она видела слишком много.

Не обошлось и без конфликтов. Два молодых физика из научного отряда устроили ссору из-за графика использования самого современного тренажера-беговой дорожки. Дело чуть не дошло до рукоприкладства в спортзале. Макс, узнав, махнул рукой и поручил разбор Жебровскому. Тот устроил «суд» в столовой в обеденный перерыв. Выслушав эмоциональные обвинения («Он всегда занимает в мое время!» – «А ты после себя пот не вытираешь!»), академик вынес вердикт: «Так. Первому – за жадность ко времени и здоровью – вахта на склад. Второму – за свинское отношение к общему имуществу – вахта по уборки камбуза. А тренажер… тренажер отныне в первую очередь для Лики. Пусть летает вокруг него и следит за порядком. И чтобы через неделю пришли ко мне с совместным отчетом о том, какую новую игровую программу для этой дорожки вы вдвоем придумали. Свободны». Суд оказался скорым, смешным и на удивление эффективным. Ссора рассосалась, а тренажер стал образцом чистоты.

Лика, обретя дроида и новый статус, стала хранителем традиций. Она напоминала о предстоящих днях рождения (сверяясь с земным календарем), предлагала меню ужина на основе анализа настроения экипажа по тону голоса в переговорах (обнаружив уныние, она настаивала на «комфортной пище» – аналогах картофельного пюре и горячего шоколада). Она стала социальным клеем.

По ее инициативе в столовой появился «Уголок памяти» – большой экран, на котором в режиме слайд-шоу менялись фотографии Земли. Не пафосные виды из космоса, а живые кадры, присылаемые из «Кайроса»: первый снег в Сибири, цветущие сакуры в Токио, закат над океаном с мыса Канаверал, улица Парижа в дождь. Это окно в потерянный мир стало общем местом.

Но не все было гладко. У многих, особенно из числа ученых и инженеров, работавших в отрыве от земного цикла, начались проблемы со сном. Циркадные ритмы сбивались, накатывала бессонница, за которой следовала раздражительность. Доктор Лукас Вон объявил войну бессоннице. Он ввел строгий режим светотерапии, имитирующей рассвет и закат. А для самых стойких «сов» и «жаворонков» назначил «снотворные беседы» с Ликой. В назначенный час человек ложился в койку, и монотонный, успокаивающий голос ИИ начинал зачитывать что-то невероятно скучное: спецификации на системы вентиляции, отчеты о расходе реактивной массы, детальные метеорологические сводки с Земли недельной давности. Парадоксальным образом это работало безотказно. Сознание, отчаянно цепляющиеся за тревоги и мысли, не выдерживало этого потока безупречного, лишенного всякого смысла для него, данных и отключалось. «Ваши мозговые волны перешли в альфа-ритм, – констатировала Лика, завершая чтение протокола проверки герметичности шлюза 4B. – Приятных сновидений. Я буду следить за вашим дыханием». И она следила. За дыханием 152 спящих, за гулом двигателей. Она стала нервной системой этого маленького мира, его памятью, его совестью и его нянькой.

Межзвездный перелет – это не только вахты и исследования. Это еще и время, когда скука и тоска становятся творческими силами. Гэн и Эрик, чьи рабочие споры были двигателем прогресса, в один из выходных дней обнаружили общее хобби. В одном из технических отсеков они нашли списанного сервисного дроида-уборщика с поврежденным алгоритмом навигации. Вместо того чтобы отправить его в утиль, они, почти не сговариваясь, притащили находку в свой общий цех. «Шайсэ, Сато, посмотри на его шасси – полный атавизм». «Зато захватывающий манипулятор, Вагнер! И сенсоры еще живые. Дай-ка паяльник». Их первый нерабочий проект рождался под аккомпанемент привычных препирательств, но с новой, почти детской интонацией. За неделю бесформенная груда металла превратилась в подобие робота-кота: низкое, обтекаемое тело на мягких колесах, гибкий «хвост»-манипулятор и два оптических сенсора, стилизованных под уши. Алгоритм его поведения был гениально прост: он патрулировал коридоры в ночное время, находил случайный мусор (оброненную перчатку, пустую упаковку от пищевого концентрата) и, издавая довольное жужжание, прыгал на него и «съедал», отправляя в свой внутренний контейнер. Экипаж прозвал его «Мусорным Котом» или просто «Мурзиком». Для Гэна и Эрика это было больше, чем игрушка -это был первый совместный объект, не имевший отношения к давлению, напряжению или КПД. Это была их дружба.

Безмятежность опять прервалась. Артефакт напомнил о себе в самый неожиданный момент. «Одиссей» уже начал торможение, готовясь выйти на орбиту вокруг Тау Кита. Все системы работали в штатном режиме. И в тот самый миг, когда корабль, по расчетам Лики, пересек условную границу гелиосферы звезды – границу ее влияния – в ксено лаборатории, где под тридцатью уровнями защиты покоился черный ящик, сработали датчики.

Это был однократный, сверхслабый всплеск энергии. Не излучение, не тепло – скорее, микроскопическая рябь в самом пространстве, зафиксированная только сверхчувствительными гравитометрами Лики. Ровно один импульс. И тишина. «Импульс зарегистрирован, – голос Лики прозвучал на мостике без предупреждения. – Источник: объект «Артефакт-1». Характер сигнала: неизвестен. Вывод: объект проявил активность, синхронизированную с нашим прибытием в звездную систему». Тишина на мостике стала густой, почти осязаемой. «Он… откликнулся? На саму звезду?» – спросила Софи, побледнев. «Или на нас, – мрачно добавил Билл. – Или на что-то, что находится в этой системе» Жебровский медленно выпустил струйку пара из своей трубки. «Забавно. Значит, наш попутчик – не просто безделушка. Он – компас. И только что стрелка дрогнула».

Это событие мгновенно переключило режим. Подготовка к прибытию сменила атмосферу на борту. Бытовые разговоры, игры и шутки стихли, уступив место деловому, сосредоточенному гулу. Дом-корабль вновь стал исследовательским судном. Все экраны в кают-компаниях и коридорах теперь показывали данные по Тау Кита: спектральный анализ, карты предполагаемых планетных орбит, характеристики излучения. В основной обсерватории не смолкали голоса. Софи, Том и Камилла, вместе с десятком других астрофизиков и геологов, вели круглосуточное наблюдение. «Цель номер один – Тау Кита e, – говорила Софи, ее голос дрожал от возбуждения. – Суперземля в обитаемой зоне. Данные с «Кеплера» указывали на возможную плотную атмосферу». «Но e находится слишком близко к звезде, подвергаясь жесткому ультрафиолетовому облучению, – парировал Том, указывая на график. – А вот Тау Кита f… дальше, холоднее, но стабильнее. Если там есть океаны» «Мы не можем гадать, – резко вмешалась Камилла. -Нужен детальный зондирование с орбиты каждой. Это займет недели». Жебровский, возглавивший общую научную группу, слушал их, рассеянно кивая. Его взгляд был прикован к отдельному экрану, где лежала чистая спектрограмма фонового излучения системы. «Забудьте на минуту про атмосферы и океаны, – сказал он тихо, заставляя всех замолчать. – Взгляните сюда. Фон. Он… слишком чистый». «Слишком чистый?» – переспросил Том. «В любой старой системе должно быть облако метеоритного мусора, остатки формирования планет. Пыль, камни. А здесь… – он ткнул пальцем в почти прямую линию на графике. – Как будто подметено. Или… выжжено». Фраза повисла в воздухе, тяжелая и многозначная.

Вечером, за ужином, нарушив собственное правило, Жебровский поднял тост. «За первый шаг, девочки и мальчики. Мы пришли. Теперь начинается самое интересное. Смотрим в оба. И помним – мы здесь не первые гости. Наш черный друг это подтвердил. Так что будем вежливыми. И очень, очень внимательными». Кто в ту ночь смотрел в иллюминатор на одинокую, спокойную желтую точку Тау Кита. За этой точкой скрывались миры. И тайна. «Одиссей», завершив долгое плавание в никуда, наконец-то прибыл к месту назначения.

Глава 11: Корабль-призрак

«Одиссей» вышел на орбиту Тау Кита после торможения. Сначала никто ничего не понял. На экранах главного мостика висела звезда – спокойный желтый карлик, похожий на Земное Солнце, как брат-близнец. Красиво. Умиротворяюще. Прямо открытка из дома.

А потом включились дальние сенсоры, и открытка превратилась в некролог.

– Матерь божья… – выдохнул Том Крид, и его длинные пальцы замерли над клавиатурой.

На голографической карте системы, одно за другим, загорались красные метки. Планеты. Три штуки. Все в обитаемой зоне. Все с массой, приближенной к земной. И все мертвые. Не просто мертвые, уничтоженные.

– Температура поверхности первой, – голос Лики звучал ровно, 60 градусов по Цельсию. Поверхность – остеклованный силикат. Атмосфера присутствует. Вторая – аналогично +, -. Третья – аналогично. Четвертая…

Изображение четвертой планеты напоминало разбитую тарелку. Крупные обломки, мелкая крошка, пыль. Пояс астероидов там, где миллионы лет назад, возможно, плескались океаны.

– Четвертая идентифицируется как пояс астероидов, – закончила Лика. – Общая масса остатков соответствует массе планеты земного типа.

В рубке стало тихо. Жебровский поднялся с кресла медленно, как человек, у которого затекла спина после долгого сна. Подошел к экрану, уперся руками в панель.

– Это не война, ребята, – сказал он тихо, почти ласково. – На войне оставляют руины. Здесь оставили пустоту. Промышленная переработка. Кто-то пришел, вскрыл планеты, как консервные банки, выгреб содержимое и ушел. Печально.

– Откуда вы знаете? – спросил Том.

– Спектральный анализ, коллега. В руинах войны остаются тяжелые элементы, оружейный плутоний, следы термоядерных реакций. А тут – чисто. Только пустота и стекло. Это даже не геноцид. Это – уборка. Пришли сборщики урожая. Мы опоздали на миллион лет.

Он отошел от экрана и сел обратно, достав потухшую электронную трубку.

– А может, и не на миллион. Может, на тысячу. Или на сто. Для космоса разница невелика.

Японец и Чилийка

В обсервационном отсеке было темно. Камилла Веласко сидела, поджав ноги, в кресле у главного иллюминатора и смотрела на тусклую точку первой планеты. Отсюда, в оптический диапазон, она казалась просто темным шаром с неестественно гладкой, зеркальной поверхностью. Как елочная игрушка, которую кто-то разбил и склеил, но забыл раскрасить.

Гэн Сато вошел тихо. Даже его плотная фигура, обычно излучавшая энергию и готовность к спору, сейчас казалась сжатой, уменьшенной. Он остановился в двух шагах, не решаясь подойти ближе.

– Камилла-Сан…

– Не начинай, – отрезала она, не оборачиваясь. – Я знаю, что ты скажешь.

– Откуда? – Гэн удивился. – Я еще ничего не сказал.

– Ты всегда говоришь одно и то же. Расчеты. Безопасность. Риск. Вернуться домой, это моя работа.

– А моя работа!?… Моя!?. Моя – понимать, что здесь произошло! – Камилла резко развернулась в кресле, – Я астрогеолог, Гэн. Я семь лет училась читать историю планет по слоям породы, по изотопам, по кратерам. А здесь – целая система! Три мертвых мира! И мы пройдем мимо? Просто посмотрим и уйдем!?

– Да!.. – сказал Ген жестко, без обычной мягкости. – Именно так. Пройдем мимо. Посмотрим. Уйдем.

Камилла вскочила. Она была меньше его, но казалось, что она нависает.

– Ты трус?!

– Что такое ты говоришь!?, я инженер, – сказал тихо обиженным голосом Гэн. Это было страшнее, чем если бы он закричал. – Моя работа – чтобы мы вернулись. Чтобы сто пятьдесят два человека, которые доверили нам свои жизни, увидели Землю снова. Ты хочешь рискнуть всем ради куска спекшегося камня?

– Это не камень! Это свидетельство!

– Свидетельство чего? Что здесь кто-то был? Мы и так знаем. Артефакт на борту – свидетельство. Мертвые планеты – свидетельство. Мы не должны садиться на астероид, чтобы понять очевидное. Мы должны убираться отсюда, пока те, кто это сделал, не вернулись.

Камилла открыла рот и закрыла. Впервые за долгие месяцы полета ей нечего было возразить. Гэн был прав. Профессионально, инженерно, безжалостно прав.

Она отвернулась к иллюминатору, и плечи ее дрогнули.

– Иди, – сказала она тихо.

– Камилла…

– Уходи, пожалуйста.

Гэн постоял еще секунду. Потом развернулся и вышел.

В двадцать три сорок, когда большая часть экипажа уже спала, Камилла сидела в своей каюте и очень переживала. Гэн был прав, а она – просто эмоциональная, которая хочет прикоснуться к чужой смерти. И я его назвала трусом, и он сейчас заморачивается. А на самом деле, просто думает о всех, а не о себе.

В дверь постучали.

Камилла замерла.

– Камилла-сан, – голос Гэна через переборку звучал глухо. – Я принес чай. Мате. Вы же любите мате?! Я научился заваривать по вашему видео уроку. Получилось, кажется, ужасно. Но я старался.

Она не ответила.

– Я постою здесь, – сказал Ген. Если не откроешь – я выпью эту ужасную хрень сам. И буду мучиться потом всю ночь. Это будет справедливо. Прости и пойми.

Камилла всхлипнула, утерла глаза рукавом и улыбнулась в темноту.

Приоткрыла дверь, и забрала чай. Мате был действительно ужасен.

Макс собрал узкий круг в малой переговорной. Жебровский, Билл, Софи, Эрик

Ген и Камилла сидели по разные стороны стола и делали вид, что не замечают друг друга.

– Говорите, – сказал Макс. – Мнения.

– Уходить, – сказала Камилла тихо как будто признала неизбежность.

– Остаться, Сказал Ген, с той же интонацией посмотрев н а Камиллу.

– Что то вы не договариваете ребята… Сразу сказал Макс. Непохоже на вас.

Жебровский уже не скрипел своим голосом, а рычал как Высотский. – Ребяткам нужно подзатыльников надавать, мы сейчас не ваши эмоции обсуждаем. Быстро пришли в себя. И аргументы…

Гэн подался вперед и переобулся. – Немедленно убираться. Рассчитать обратный курс, убраться к чертовой матери. Если здесь побывали те, кто способен перерабатывать планеты, встреча с ними нам ничего хорошего не сулит.

– Остаться, – Камилла говорила тихо, но твердо. – Хотя бы на несколько дней. Дистанционное зондирование. У нас лучшие сенсоры, которые создавало человечество. Мы можем узнать, что произошло, даже не приближаясь к планетам.

– Узнать – и что дальше? – фыркнул Гэн. – Пошлешь отчет на Землю? Пока письмо дойдет, нас сто раз переработают на запчасти.

– А если это не враги? – вмешалась Софи. – Если это тоже жертвы? Мы нашли артефакт на Земле. Мы несем его с собой. Может быть, здесь мы найдем ответы?

– Или тех, кто эти ответы ищет, – добавил Жебровский, не открывая глаз. – Или тех, кто задает вопросы. Или тех, кто просто ждет.

Все посмотрели на него.

– Семен Семеныч, вы конкретнее можете? – попросил Макс.

– Нет, – академик открыл глаза и улыбнулся. – Не могу. Конкретика, капитан, – удел молодых. В моем возрасте остаются только вопросы. И смутные предчувствия. А они говорят мне: здесь кто-то был. И этот кто-то оставил следы. Не только на планетах.

Билл, молчавший до сих пор, поднял голову.

– Лика, есть что-то на дальних сенсорах? Кроме планет и астероидов?

Пауза. Потом голос Лики – почему-то очень тихий:

– Есть.

На голограмме стола возникло изображение. На самой границе пояса астероидов, там, где разрежение обломков переходило в чистую пустоту, дрейфовал объект. Он не отражал свет – скорее, поглощал его, создавая тень на фоне звезд. Но сенсоры Лики умели видеть тени.

– Размеры, – голос Лики дрогнул, – в три раза меньше «Одиссея». Форма – близка к сферической, но с вытянутыми элементами. Материал – не идентифицируется. На корпусе множественные повреждения. Объект не подает признаков активности.

– Корабль, – заинтересовался Билл.

– Или то, что от него осталось, – поправил Жебровский.

Камилла и Гэн переглянулись. Впервые за вечер – не враждебно, а растерянно.

Макс смотрел на голограмму долго. Очень долго. Потом перевел взгляд на экипаж.

– Мы остаемся в системе на трое суток, – сказал он. – Дистанционное зондирование планет и астероидов. К мертвым мирам не приближаемся. Но этот корабль…

Он замолчал.

– Что – этот корабль? – спросила Софи шепотом.

– К этому кораблю, – Макс вздохнул, как человек, принимающий неизбежное, – мы сходим. Втроем. Я, Билл, Софи. Тяжелые скафандры, полная защита, страховка с «Одиссея». Лика обеспечивает связь и прикрытие.

– Зачем? – спросил Гэн. – Риск никакой информации не стоит.

– Затем, – Макс посмотрел ему прямо в глаза, – что мы летели сюда не зачем, а за тем Ген Сато (произнес он официально), Если на том корабле есть ответы – я хочу их получить.

Жебровский хмыкнул.

– Браво, капитан. Печально, но браво.

Камилла посмотрела на Макса с такой благодарностью, что Гэн, перехватив этот взгляд, вдруг сказал:

– Я тоже пойду.

– Ты инженер, – возразил Макс.

– Именно. Если там работающие системы – я смогу их прочитать. Если неработающие – понять, почему.

Макс подумал секунду.

– Четверо. Гэн, готовь скафандр. Камилла – ты на зондировании планет. Получишь все данные, которые мы соберем.

Камилла кивнула. Глаза ее заблестели опять маленькими слезами сентиментальности. – но теперь совсем другими. Она любила Гена, и теперь увидела его в своей команде.

Шатл пристыковался к пробоине в боку чужого корабля через два часа. Пробоина была рваной, края оплавлены, как тает лед от теплой воды. Словно корпус не горел, а… растворен.

– Красиво, – сказал Гэн, разглядывая отверстие через иллюминатор.

– Что именно? – спросил Билл, проверяя герметизацию скафандра.

– Технология. Не знаю, что это было, но оно работало на каком-то принципе, которого мы даже не понимаем. Это как неандертальцу показать лазерный скальпель.

– Отставить восхищение врагом, – буркнул Макс по связи. – Мы не знаем, враг это или нет. Выходим.

Четверо в тяжелых скафандрах один за другим перетекли из шлюза шаттла в темноту чужого корабля. Фонари на шлемах выхватывали из мрака куски стен, переборок, и обломки.

Первый, кто не выдержал, была Софи. С дрожащим голосом.

– Это… это живое было?

Стены коридора, по которому они шли, были покрыты слизью, в ней пульсировали тонкие прожилки, похожие на вены. Местами слизь затвердела, превратившись в подобие коры, но под ней угадывалась сложная структура – соты, каналы, полости.

– Биотехнологии, – Ген опустился на колено, провел датчиком по покрытию. – Органика, смешанная с металлом. Корабль был… как бы сказать… выращен. А потом убит.

– Тихо, – оборвал Макс. – Выдвигаемся к центру. Лика, ВЕДИ.

– Поворачивайте направо через сорок метров, – звучал глухо голос Лики в скафандрах. – Я вижу энергетический след. Слабый. Но он ведет в центральный отсек.

Они шли минут двадцать. Коридоры расширялись, сужались, иногда уходили вниз, иногда вверх – гравитация на корабле давно умерла, и люди двигались, цепляясь за поручни и выступы, как альпинисты в пещере.

Первое тело нашли в тупике.

Оно сидело, прислонившись спиной к стене, поджав ноги. Гуманоид. Примерно человеческого роста, но пропорции другие. Скафандра на нем не было – только облегающий комбинезон, похожий на вторую кожу. Лицо… лица не было. Только череп, обтянутый пергаментной кожей, с огромными глазницами и провалом рта.

Софи издала странный звук, -Оно умерло давно, – Гэн присел рядом, посветил фонарем. – Очень давно. Сотни лет. Может, тысячи.

– От чего? – спросил Макс.

Гэн покачал головой.

– Не вижу ран. Может, от старости. Может, от голода. А может…

Он не договорил. Билл, стоявший чуть поодаль, вдруг позвал:

– Ребята. Сюда.

Они подошли. Коридор расширялся в большой зал – судя по остаткам кресел и пультов, это был мостик или главный пост управления. И здесь тел было много. Десятки. Они лежали в креслах, на полу, у стен. Кто-то сжимал в руках оружие – странные, изогнутые трубки с утолщениями на концах. Кто-то обнимал друг друга. А в углу, у разбитой панели, застыла скульптурная группа – взрослый, прижимающий к себе маленькое тело. Детское.

Билл Скотт, отец двоих детей, замер. Его дыхание в наушниках стало частым, прерывистым.

– Господи, – прошептал он. – Господи Иисусе…

Он медленно опустился на колени перед скорченной фигурой с ребенком на руках. Его губы шевелились – беззвучно, но по движению можно было угадать слова молитвы. Билл не был набожным человеком. Но здесь, в этом мертвом склепе, среди чужих богов и мертвых детей, он вдруг понял, что верит. Верит в то, что эти существа тоже были чьими-то детьми. Чьими-то родителями. Чьей-то надеждой.

– Билл, – тихо сказал Макс. – Нам нужно идти.

– Я знаю.

Билл поднялся. Его лицо в свете фонаря было мокрым.

– Но когда мы узнаем, кто это сделал – я хочу быть первым, кто нажмет на спуск.

Никто не ответил. Нечего было ответить.

Центральный отсек оказался именно тем, что они искали. Здесь сохранилось больше оборудования – пульты, экраны, непонятные агрегаты. И главное – установки. Они стояли вдоль стен, вмонтированные в пол и потолок, похожие на гигантские кристаллы, пронизанные светящимися жилами.

– Святые угодники, – выдохнул Гэн, подлетая к ближайшей. – Вы понимаете, что это?

– Просвети, – попросил Макс.

– Это искажатели пространства. Смотрите – структура поля, остаточные флуктуации. Они создавали защитный пузырь вокруг корабля. Не щит, а именно искривление – любой объект, приближающийся к ним, просто огибал корабль по геодезической линии. Это гениально!

– Радуйся потом, – оборвал Макс. – Что еще?

Билл осматривал другую установку – массивную, с длинным стволом, направленным в потолок.

– Оружие. Гравитационные импульсы. Не плазма, не лазер – удар по пространству. Если выстрелить в планету…

– Планету разорвет, – закончил Ген. – Не сразу, но разорвет. Сначала тектоника, потом кора, потом мантия. Как яйцо, которое варят в микроволновке.

Софи стояла у центрального пульта. Вернее, у того, что от него осталось. Пульт был разбит – кто-то бил по нему чем-то тяжелым, методично, с ненавистью. Но главное – в центре пульта, в специальном углублении, покоился знакомый предмет.

– Макс, – голос Софи сел и скрипел как у Жебровского. – Посмотри.

Черный куб. Идеально гладкий, не отражающий свет, размером с два кулака. Точь-в-точь такой же, как тот, что мы нашли в Марианской впадине.

– Это навигационный комплекс, – голос Лики в шлемофонах прозвучал неожиданно громко. – Я анализирую остаточные поля. Артефакт был встроен в систему управления. Они использовали его как маркер для прыжков. Как… как радиомаяк, только в подпространстве.

– Значит, – медленно проговорил Макс, – тот, кто построил этот корабль, пользовался той же технологией, что и наши… создатели?

– Или враги, – добавил Гэн. – Или жертвы. Мы не знаем.

Софи протянула руку к черному кубу.

– Не трогать! – рявкнул Макс. – Лика, полное сканирование. Все данные, какие можно снять дистанционно. На борт ничего не берем. У нас уже есть один такой сувенир, и я не уверен, что хочу второй.

– Мудро, – одобрил Жебровский по связи с «Одиссея». – Печально, но мудро.

Они работали еще два часа. Сканировали, фотографировали, снимали показания. Гэн чуть не плакал от восторга, обнаружив в одном из отсеков нечто похожее на энергетическую установку – она работала на принципах, о которых земная физика только начинала догадываться. Билл собрал образцы обшивки и внутренних покрытий. Софи зарисовала символы на стенах – сложные, иероглифические письмена, похожие на застывшую музыку.

Перед уходом они вернулись в зал с телами. Билл подошел к той самой группе – взрослый и ребенок. Осторожно, стараясь не потревожить останки, он снял с шеи взрослого маленький медальон на цепочке -тонкой, почти невесомой.

– Билл, – предостерегающе начал Макс.

– Это не технология, – ответил Билл, пряча медальон в нагрудный карман скафандра. – Это память. Если мы когда-нибудь встретим тех, кто оплакивал этих людей, мы сможем вернуть им это. А если не встретим – значит, хоть кто-то будет знать, что они существовали.

В скафандрах повисла тишина.

– Хорошо, – сказал Макс. – Возвращаемся.

Шаттл отстыковался от мертвого корабля и взял курс на «Одиссей».

– Лика, – тихо спросила Софи, когда челнок вошел в стыковочный отсек. – Сколько им лет?

– Трудно определить точно, – ответила Лика после паузы. – Но если судить по степени деградации органических материалов и остаточному излучению… примерно полторы тысячи лет.