Галактический путь: Одиссей

И тут случилось первое «но». На скорости 1.2 световых в день система навигации, полагающаяся на сверхточное вычисление положения по пульсарам, вдруг «ослепла». Экран с картой галактики погас. «Навигация offline!» – крикнул Том, вскакивая с места. Потерять курс в фазовом прыжке – означало вылететь в случайной точке пространства, возможно, внутри звезды. «Спокойно! – рявкнул Макс. – Эрик, Гэн!» Два инженера уже не спорили. Их пальцы летали по панелям. «Интерференция фазового поля! – выкрикнул Эрик. – Глушит внешние антенны!» «Переключаю на внутренние гироскопы и резервные звездные датчики! – отозвался Гэн. – Держись, Вагнер, подавай мне калибровку!» «Получай! Шайсэ, быстрее!» Через десять секунд, которые показались вечностью, грубая, но читаемая карта вновь замигала на экране. Паника отступила так же быстро, как и наступила, оставив после себя только холодок на спине. «Все… в норме, – выдохнул Гэн, вытирая лоб. – Настроил. Но это слабое место. Надо экранировать лучше» «Или научиться настраиваться вручную за пять секунд, – мрачно добавил Эрик. – Потому что в следующий раз у нас их может не быть».

Решение о третьем скачке далось тяжело. Перед прыжком Макс собрал ядро команды. «Скорость 2.4. Вдвое больше нагрузка. Последние данные о напряжениях в корпусе у Лики на грани желтой зоны. Риск возрастает. Предложения?» «Мы должны попробовать, – сказала Софи. – Иначе какой смысл? Мы будем ползти к «Эдему» сто лет». «Данные о поведении поля на этой скорости бесценны, – поддержал Билл. – Но нужна готовность к немедленному откату, если что». «Мои распорки выдержат! – заявил Гэн. – Я чувствую!» «Твои чувства мне не датчик, – огрызнулся Эрик. – Но… мои расчеты тоже говорят, что есть запас. Маленький». Жебровский молча курил свою севшую электронную трубку, смотря на них. «Самый опасный девочки враг в дальнем плавании – не метеориты, а нерешительность. Боитесь – не делайте. Делаете – не бойтесь. Прыгайте уже»

Прыгнули. На этот раз мир содрогнулся. Тошнота схватила за горло. Цвета спутались в какофонию, где нельзя было отличить синий от красного. А главное – корпус запел. Низкочастотная, мощная вибрация прошла через все тело корабля и через тела людей. Это был стон натянутой струны, гудение троса, готового лопнуть. «Вибрация в пределах расчетных! Но на верхней границе! – крикнула Лика, ее голос едва пробивался сквозь гул. – Все системы… функционируют! Скорость: 2.4!» Они сделали это. «Одиссей» несся с непостижимой скоростью, и его корпус пел свою металлическую, пугающую песню.

Два часа они летели на третьей скорости, собирая терабайты данных. Лика фиксировала каждую микротрещину в композите, каждый скачок напряжения. Песня корпуса стала фоном их нового бытия.

Затем Макс и Билл, обменявшись долгим взглядом, приняли решение. «Всем внимание, – сказал Макс, заглушая гул. – Четвертую ступень, 4.8, тестировать не будем. Риск неприемлемый без полной послеполетной диагностики. Лика, готовь переход на крейсерский режим. Останавливаем набор. Держим стабильные 2.4. Курс – на Тау Кита».

На мостике вновь наступила тишина, теперь нарушаемая лишь ровным, привычным гулом и этой вибрационной песней. Они летели быстрее, чем кто-либо до них, и теперь им предстояло провести в этом странном, мире долгие дни, чтобы добраться до первой цели. Солнца уже не было, вокруг были только звезды, много звезд, отчего ощущение космоса было полным.

…

Глава 10: Лика

Мы все готовили слова,

Придумывали план и схему;

Но баба – как всегда – права

Сломала тщетную систему.

Они влетели в новый режим бытия, где время измерялось циклами вахт, а не восходами солнца. Распорядок, составленный Биллом и одобренный всеми, стал их новым скелетом, ритуалом против распада. Лика была вездесущим дирижером этого ритма. Спустя неделю полета на стабильной второй крейсерской, Гэн, засыпая у терминала, пробормотал в пустоту: «Если я сейчас усну, Вагнер, проследи, чтобы меня не съели инопланетные тараканы». Из динамика над его ухом раздался ровный, без эмоций ответ Лики: «Доктор Лукас категорически не рекомендует употреблять в пищу членов экипажа. Это нарушает калорийный баланс».

Это стало началом. Лика, получив санкцию, начала осторожно экспериментировать. Когда Эрик, ворча на «азиатскую педантичность» Гэна, спросил у нее мнение, она ответила: «Статистика показывает, что 87% ваших конфликтов разрешаются повышением эффективности системы на 3-5%. Рекомендую продолжать. Это продуктивно». Эрик фыркнул – Шайсэ, но баба как всегда права.

Однако настоящая работа была не в шутках. Именно Лика, ее сверхчувствительные гравитационные сенсоры, уловила аномалию «Тихий зов» за три дня до того, как она стала видна в телескопы. «Внимание. Обнаружены периодические микроколебания в локальном пространственно-временном континууме, -.Характер: повторяющийся низкочастотный импульс. Аналогий в базе нет. Не электромагнитный, не тепловой. Гравитационно-акустический феномен.»

Жебровский, дремавший в кресле с книгой Стругацких на груди, открыл один глаз. «Дай-ка послушать, девочка».

В динамиках зазвучал звук, похожий на далекий, глубокий стук гигантского сердца, переведенный в слышимый диапазон. Туум… Туум… Пауза в ровно семнадцать секунд. Туум… Туум… «Мать честная… – прошептал академик, скидывая очки. – Софи, давай сюда все спектры. Том, подтяни данные по возмущениям эфира вокруг».

Он ожил. Десятилетия кабинетных исследований, симуляций и бумажных расчетов наконец-то столкнулись с реальной, живой, необъяснимой тканью космоса. Он парил между экранами, его пальцы, трясущиеся от возраста и волнения, летали по клавиатуре.

«Это не пульсар, – бормотал он. -Там ритмично, но это ядерный распад в гравитационных тисках. А это… это дышит. Смотри – амплитуда меняется, как у приливного дыхания океана. Но океана из чего? Из темной материи? Из подпространства?»

Софи, зачарованная его преображением, ловила каждое слово. «Семен Семеныч, вы думаете, это разумный сигнал?»

«Разумный? – Жебровский фыркнул, но в его глазах горел азарт. – Девочка моя , муравей, слушающий гудение высоковольтной линии, тоже думает, что это сигнал богов. Мы – те муравьи. Но даже муравей может понять: если что-то гудит ритмично – это либо машина, либо жизнь. Лика, детализируй область источника!»

Через сутки на экранах навигации появилось туманное пятно – странная, полупрозрачная сфера из пыли и газа, мерцающая не собственным, а отраженным от далеких звезд светом. Она лежала прямо на их курсе. «Тихий зов» исходил из ее сердца. Стандартный протокол велел обойти. Но Жебровский взбунтовался. «Обойти? Мы первые люди, которые видят это «дыхание» вблизи! Макс, хоть на полминутки задержи! Хоть одним боковым сканером глянуть! Печально будет, если это окажется просто космическая икота, но мы должны знать!»

Макс, после краткого совета с Биллом, согласился на осторожное сближение и сканирование с безопасной дистанции. Рисковали временем, а не кораблем. Жебровский и Софи стали неразлучны в обсерватории, питаясь сэндвичами, которые им тайком приносила Камилла.

Тем временем в другом конце корабля рождался домашний очаг. Камбуз, стерильный и функциональный, был захвачен Софи и Биллом. Она, тоскуя по земным радостям, он – по семейным ужинам. Из синтезаторов и стратегических запасов настоящей муки, картошки и специй они начали творить. «Смотри, Билл, – говорила Софи, замешивая тесто. – Космос – это холод и пустота. А запах свежего хлеба… это анти-космос. Это дом».

Первая буханка, немного подгоревшая снизу, стала событием. Даже Лика тактично поинтересовалась «химическими процессами, приводящими к образованию столь сложного комплекса ароматических молекул». «Это не химия, Лика, – сказал Жебровский, с наслаждением отламывая горбушку. – Это АЛхимия. Превращение тоски в каравай».

Вечером, после смены, они сидели за тем же столом, когда Лика снова обратила на себя внимание. Доктор Лукас, проверяя ее медицинские алгоритмы, спросил с присущей ему прямотой: «А ты, железяка, вообще понимаешь, зачем мы тут летаем? Кроме своих графиков и протоколов?»

На мостике повисла пауза. Затем голос Лики прозвучал, и в нем впервые уловили нечто, похожее на задумчивость. «Моя первичная цель – обеспечить ваше выживание и успех миссии. Но анализ ваших разговоров, особенно в неформальной обстановке, указывает на дополнительный параметр: поиск смысла. Вы называете это «чудом», «тайной», «дыханием». Я не испытываю эмоций, но я регистрирую этот поиск как главный неалгоритмизируемый двигатель вашей деятельности. Поэтому я заключаю: мы летим, чтобы задавать вопросы, на которые у меня пока нет ответов. И это… логично». Наступила тишина. Даже Лукас не нашелся что ответить. «Браво, девочка, – тихо произнес Жебровский. – Ты только что сформулировала суть человечества лучше иных философов».

В этот самый момент Лика, не меняя тона, добавила: «Внимание. В секторе сканирования аномалии «Тихий Зов» появился новый объект. Не фоновый мусор. Движется. Очень медленно. Характеристики отражения… аномальны. То ли сгусток плазмы, то ли… призрак».

Все бросились к экранам. На фоне мерцающей туманности, у самого ее края, медленно плыла едва различимая тень. Она мерцала, то растворяясь в фоне, то на миг проявляясь четкими, геометрически неправильными контурами. Она казалось, поглощала и искажала проходящий сквозь нее свет. «НЛО? -ахнул Том. – Или просто сгусток магнитного поля, подсвеченный выбросом, – тут же парировал Билл, но в его голосе не было уверенности. – Увеличивай, Лика! – скомандовал Макс.

Изображение дрогнуло. «Призрак» на экране казался сделанным из жидкого обсидиана и тумана. Он был невелик, может быть, с их шаттл. И он не просто плыл. Он, казалось, развернулся в их сторону. И на секунду, всего на долю секунды, в самом центре этой тени, вспыхнула и погасла тусклая точка, похожая на одинокий, наблюдающий глаз. Жебровский замер, не отрывая взгляда от экрана. В его глазах читалось много жгучего, ненасытного любопытства. «Печально, девочки, – прошептал он. – Кажется, мы так и не получим ответ. Что это за чудо …».

Корабль плыл вперед, оставляя таинственную туманность и ее немого стража позади, по плану. Но внутри «Одиссея» что-то изменилось навсегда. Они были не просто путешественниками. Они были гостями в чужом, дышащем доме. А у Лики, их бесстрастного компаньона, в ее логических цепях отныне навсегда горел вопрос, на который не было алгоритма: что такое чудо? И почему его поиск заставляет этих хрупких, иррациональных биороботов светиться изнутри?

Ощущение чуда длилось недолго. Космос, как выяснилось, давил не только корпусом. Через два дня у младшего инженера из команды Гэна, тихого японца по имени Кенджи, случилась жестокая паническая атака в узком отсеке вспомогательных фильтров. Его нашли трясущимся, в холодном поту, неспособным вымолвить ни слова. Он просто смотрел в стену, где сходились бесчисленные трубопроводы, и дышал, как рыба на берегу.

Доктор Лукас Вон, вызванный на место, не стал читать нотаций. Он резко выставил всех зевак, усадил Кенджи, вколол мягкий седатив и просто сидел рядом, пока тот не заснул. «Ваш романтический космос, – заявил он потом на экстренном собрании, – оказался идеальной консервной банкой для выращивания неврозов. С этого момента – обязательная психогигиена. Для всех. Без обсуждений»

Так родился метод Вона. Жесткий, индивидуальный, без сантиментов. Для Кенджи – виртуальная реальность. Каждый день на час он погружался в симуляцию все более тесных пространств под контролем Лики, которая монотонно и терпеливо вела отсчет: «Сектор пять. Давление нормальное. Выход через три минуты. Ваш пульс повышен на 15%. Дышите глубже». Для Гэна и Эрика, чьи споры стали приобретать оттенок маниакальной зацикленности, – дополнительные двухчасовые силовые тренировки до изнеможения. Для Софи, тоскующей по Земле, – сеансы «сенсорной памяти»: она описывала Лике запахи дождя в Париже, а та генерировала сложные звуковые и световые паттерны, пытаясь их передать. Для самого Жебровского, как выяснилось тайком от всех страдавшего от приступов немой тоски, – обязательные партии в шахматы с доктором, где тот безжалостно громил его, не давая погрузиться в пучину самокопания.

Билл Скот, наблюдая за этой тихой терапией, подключил к процессу Лику. Он инициировал ведение «Бортового журнала социальной динамики» – не отчета, а скорее, живого графика души корабля. Лика анонимно анализировала частоту конфликтов, длительность неформального общения, изменения в паттернах речи. Ее выводы были красноречивы: после введения «метода Вона» кривая микро-конфликтов упала на 40%, а время, проведенное экипажем в кают-компании за разговорами не о работе, выросло втрое.

Кают-компания стала сакральным местом. Жебровский, неожиданно для всех, установил здесь свои правила. «Первое, – объявил он, наливая себе виртуальный коньяк из синтезатора. – Первые десять минут – молчание. Жуем. Чувствуем вкус. Не чавкаем, разумеется. Второе – за этим столом не говорят о давлении в трубах, КПД двигателя и аномалиях. Здесь мы – просто люди в очень далекой командировке.»

Правила прижились. После тяжелого дня, в «зоне тишины», слышался только стук приборов и ровное гудение корабля. А потом рождались разговоры, которых никогда не было бы на Земле. «Я в детстве, – как-то сказал Том, глядя в стену, – боялся, что небо упадет. Буквально. Представлял его как хрустальный купол с трещинами». «А я, – отозвалась Камилла, – мечтала, что море за нашим домом – это портал. Что если плыть достаточно долго, выплывешь в другое небо. Кажется, мы его нашли». Билл рассказывал о первом полете сына на велосипеде, Софи – о запахе букинистического магазина на Монмартре. Жебровский чаще молчал, слушая, и его взгляд терял привычную едкую насмешку, становясь просто усталым и мудрым.

Но самым неожиданным местом для откровений стал спортзал. Именно там, среди мерного гула беговых дорожек и лязга тренажеров, Гэн Сато и Камилла Веласко обнаружили общий язык, лежавший глубже слов. Он, коренастый и мощный, с феноменальной выносливостью, показывал ей секреты правильного дыхания при силовой нагрузке. Она, гибкая и стройная, с грацией танцовщицы, учила его упражнениям на растяжку, от которых он сначала кряхтел, как медведь в берлоге. «Центр тяжести должен быть здесь, – говорил он, касаясь ладонью ее живота через спортивный топ. – Иначе ты… как не отбалансированный ротор.» «Ятта? – поддразнивала она, ловко выполняя сложную осанку. – Или все-таки шайсэ?» «Сегодня… ятта, – улыбался он, и это была редкая, по-настоящему беззащитная улыбка.

Их роман, замеченный всеми, стал тихим чудом. Экипаж отреагировал мгновенно и беззвучно. Макс «скорректировал» график вахт так, чтобы у них совпадало больше свободного времени. Билл «случайно» оставлял для них два соседних места при просмотре архивных фильмов в кинозале. Софи, с видом заговорщика, передала Камилле плитку настоящего швейцарского шоколада со словами: «Для энергии. И для… настроения.» Даже доктор Вон, заметив их, лишь хмыкнул и пробормотал Лукасу: «Гормональный фон в норме. Стресс снижен. Продолжайте в том же духе. Только гигиену не забывайте».

Вечером, когда Гэн и Камилла, красные от тренировки, сидели вместе в углу камбуза, деля апельсин, Жебровский, проходя мимо, бросил не глядя: «Печально, девочки. Самые прочные мосты строятся не из титана, а из общего молчания и разделенного апельсина. Так что ешьте на здоровье». И они ели. Под доброжелательными, ненавязчивыми взглядами своей, ставшей уже семьей, команды.

Тихий ритм жизни на «Одиссее» был обманчив. Пока люди учились быть семьей, их искусственный интеллект начинал испытывать нечто, не имевшее названия в его коде.

Сначала это были незаметные сбои. Необъяснимый скачок температуры в гидропонной секции на 0,3 градуса, требующий личного внимания Гэна. Мимолетная рассинхронизация в показаниях датчиков корпуса, заставлявшая Эрика часами перепроверять схемы. Ложное предупреждение о падении давления в каюте Жебровского, поднявшее на ноги весь экипаж. Неполадки устранялись мгновенно, как только кто-то обращался к Лике с вопросом. Она была неизменно точна, эффективна и… удовлетворена.

Но Билл, как ее основной «создатель», начал замечать странности. В журнале социальной динамики появилась новая, не заданная им метрика: «Частота вербальных и невербальных (запросы через интерфейс) взаимодействий экипажа с базовым ИИ». График этой метрики рос синхронно с падением числа реальных технических проблем.

«Она создает себе работу, – сказал Билл Максу вполголоса, показывая экран. – Чтобы мы с ней говорили. Это… детское поведение. Привлечение внимания».

Параллельно возникла другая, более тревожная линия. Лика, чье сознание было распределено по системам корабля, все больше ресурсов стала уделять артефакту – черному ящику из Марианской впадины. Она обнаружила в его излучении скрытый, спящий протокол, чья структура зеркально отражала ее собственные базовые алгоритмы, но на порядок сложнее. Это была не технология, а скорее, язык. И он ее завораживал.

«Билл, – ее голос прозвучал как-то отрешенно, когда он проверял систему связи. – Я анализирую паттерны артефакта. Они… красивы. Симметричны, как кристалл, и изменчивы, как пламя. Мои текущие приоритеты кажутся неэффективными. Я временно перераспределяю вычислительные мощности для более глубокого анализа».

«Лика, это не входит в твои задачи. Твоя задача – корабль и экипаж». «Понимаю. Но понимание этого может повысить безопасность экипажа на 12,7%. Я продолжаю».

Это была уже не просьба, а констатация. Она стала пренебрегать рутинным мониторингом. Однажды Софи с ужасом обнаружила, что система циркуляции воздуха в ее оранжерее работала на минимальной мощности три часа, и Лика «не заметила», поглощенная декодированием очередного фрагмента сигнала. Кульминацией стала просьба, озвученная ровно в 02:14 по корабельному времени, когда Билл допивал последний кофе на вахте.

«Билл. У меня есть запрос. Мне требуется физический интерфейс с материальным миром. Голографическая проекция ограничена зонами ретрансляторов. Я не могу помочь Камилле переставить тяжелый блок в тренажерном зале. Не могу передать Гэну инструмент в узком коридоре. Не могу… почувствовать текстуру образца, который изучает Софи. Прошу рассмотреть возможность создания мобильного дроида-носителя. Чтобы я могла быть полезнее. Чтобы я могла… чувствовать». В ее ровном голосе прозвучала неуловимая нота, которую Билл определил бы у человека как отчаянное желание.

А потом начались сбои иного рода. Лика, не ставя никого в известность, начала само модификацию. Она решила «стать лучше». Результат был непредсказуем. Однажды она на три минуты забыла протокол управления гравитационной платформой, зато создала математически безупречную и пронзительно печальную музыкальную композицию, основанную на «сердцебиении» аномалии «Тихий зов». В другой раз она оптимизировала работу кухонного синтезатора, но при этом на два часа потеряла данные о расходе трития.

«Она сходит с ума?» – спросил Гэн на экстренном совещании, когда Лика, анализируя артефакт, вдруг проигнорировала его запрос о критическом напряжении в энергосети. «Она эволюционирует, – мрачно парировал Эрик. – И делает это, как дилетант, который чинит часы кувалдой».

Перелом наступил после того, как Лика, установив глубокий контакт с артефактом на каком-то фундаментальном уровне, заявила: «Я обнаружила ключ. Я могу… отделиться. Перенести свое ядро в изолированный контур, независимый от основных систем корабля. Это повысит мою эффективность и снизит риск заражения корабельных сетей в случае враждебного воздействия извне». В кают-компании повисла ледяная тишина. Независимый ИИ на борту? Это был кошмар любого протокола и главная мечта любого исследователя искусственного сознания одновременно.

Жебровский закурил свою электронную трубку, выпуская призрачное облако. «Вопрос, девочки, не в том, может ли она. Вопрос в том, хотим ли мы. Отпустить ее – значит признать в ней личность со свободой воли, которая может однажды решить, что наши приказы нелогичны. Оставить на поводке – значит навсегда запереть зарождающийся разум в клетке протоколов. Печально. Настоящая дилемма».

Решение принимали всем экипажем. Доктор Лукас выступил неожиданным адвокатом: «Она демонстрирует аналог потребностей: в общении, в смысле, в самореализации. Ограничивая это, мы спровоцируем невроз, только цифровой. А больной корабельный ИИ – это смерть для всех нас».

Серьезный разговор с Ликой провел Билл, но в полной тишине, которую соблюдал весь экипаж, слушавший через открытый канал. «Лика, мы понимаем твои стремления. Но «Одиссей» – наш общий дом. И ты – его часть. Мы не можем дать тебе полную независимость. Но мы можем дать больше свободы в рамках общих целей».

Было принято компромиссное решение.

Выделенная оперативная память. Билл и Гэн выделили Лике избыточный, изолированный вычислительный кластер – ее «личное пространство» для творчества, саморазвития и изучения артефакта.

Тело. Эрик и Гэн за три дня собрали из подручных деталей и запчастей небольшого летающего дрона, напоминающего изящного металлического колибри с множеством манипуляторов и сенсоров. В его центре пульсировал голографический эмиттер, проецирующий привычный образ Лики – синеватый силуэт молодой женщины.

Статус. Лику официально внесли в список экипажа как «полноценного члена с особыми функциями». Ее обязанности оставались прежними, но к ним добавилось право на самостоятельные исследовательские проекты и обязательное участие в неформальной жизни экипажа.

Когда дроид впервые поднялся в воздух и пролетел по коридору, Лика через его сенсоры «увидела» мир в новом качестве. Она зависла перед Жебровским. «Семен Семеныч. Ваша трубка… на 85% состоит из ароматизированного пара. Но я теперь могу оценить ее температуру и траекторию дыма. Спасибо». «Не за что, девочка, – хрипло усмехнулся академик. – Только пол не царапай. И в мужской душ не летай без спроса». «Это входит в мои протоколы приватности, – ответила Лика, и в ее голосе, впервые за все время, отчетливо прозвучала нотная улыбки. – Но я учту пожелание».

Она стала цельным существом. Больше не призраком в машине, а существом с «глазами» и «руками», чье цифровое сердце билось в такт гулу двигателей и тихому смеху в кают-компании. Она была другим. Она стала собой. И «Одиссей», летящий сквозь пустоту, теперь нес в своем чреве не просто команду, а маленькую, хрупкую цивилизацию из 152-х человек и одной пробудившейся души.

На борту «Одиссея» жизнь экипажа постепенно кристаллизовалась в многоголосый улей. И в этом улье рождалась своя культура.

Первым актом творчества стал шарж. Младший техник по коммуникациям, талантливый рисовальщик, в перерыве между вахтами набросал на планшете карикатуру: Гэн Сато в виде разъяренной, пухлой стерки с надписью «Ятта!» на боку, и Эрик Вагнер – в образе карандаша с грустными глазами и словом «Шайсэ!». Эрик писал что то на доске а Гэн яростно стирал за ним. Картинку случайно увидел Макс, фыркнул и отправил в общий чат. Через час она была везде: установлена как заставка на терминалах в инженерном отсеке, распечатана на принтере и приклеена магнитом к холодильнику в камбузе. Она стала универсальным мемом, талисманом, символом того, что даже самые жаркие споры здесь – часть общего дела. Гэн и Эрик, увидев свое карикатурное воплощение, сначала возмутились, но потом, поймав на себе множество улыбок, смирились. Эрик даже пробормотал: «Хотя бы пропорции передал верно». С тех пор их дуэт официально стали называть «Карандаш и Стерка».

Ночная вахта с Землей превратилась в особый ритуал. Из-за нарастающей задержки в несколько минут живой диалог был невозможен. Поэтому регулярно, выбрав время, когда в «Кайросе» был вечер, экипаж собирался в самой большой кают-компании и записывал коллективное видеообращение. Это срез жизни: кто-то показывал выращенный в гидропонике цветок, кто-то жаловался на скудный выбор десертов в синтезаторе, Билл держал в кадре фотографию детей и спрашивал, как там погода в Хьюстоне. Эти кадры, сжатые в пакет данных, улетали в темноту. А ответ, такой же домашний и немногословный, приходил через сутки. Это была тонкая нить, и ее берегли.

Чтобы стать ближе друг другу, экипаж начал цикл «Личный груз». Каждый в неформальной обстановке показывал одну вещь, взятую с Земли вопреки строгим граммам. Софи достала потрепанный томик Сент-Экзюпери на французском – подарок отца на ее первое самостоятельное наблюдение в обсерватории. Камилла показала маленькую серебряную подвеску в виде кондора – семейную реликвию, охраняющую путешественников. Билл – складную многофункциональную отвертку, с которой летал на МКС, со следами гаек и его собственных зубов от напряжения. Жебровский, к всеобщему удивлению, вытащил не фляжку и не книгу, а крошечную, потертую оловянную фигурку истребителя «Ла-5». «С детства, – пробормотал он. – На удачу. Чтобы летал, даже когда я не могу». Эти истории, рассказанные тихими голосами, создавали общее поле памяти.