Жнец душ: 40 дней

– А почему ты здесь, а не в детском отделении? – спросил я тише.

Ирли опустил взгляд и стал перебирать лапы медведя. Только что он так решительно защищал своё имя, а теперь медленно сползал спиной по подушке, словно собирался снова спрятаться под одеяло. Я пожалел, что спросил так прямо.

– Там закрыто.

– Где?

– Где мы – дети. В другом доме.

Он ещё раз пригладил медвежье ухо.

– Нас должны были… – Ирли запнулся и нахмурился. – Пе-перевезти. Потом.

Я подождал, но он больше ничего не добавил.

– А когда?

– Когда скажут!

Ответ прозвучал быстро, почти без выражения и слегка на повышенных тонах. Наверное, именно так отвечали ему самому.

Я посмотрел на соседние кровати. Взрослые мужчины, чужие голоса, тяжёлый воздух палаты. Здесь и мне было не по себе. Ирли сидел посреди всего этого, поджав под одеялом ноги и прижимая к себе потрёпанную игрушку.

– Люба сказала, здесь пока, – продолжил он. – Рядом с ней.

– С ней давно знаком?

– Она приходит, – кивнул в ответ Ирли.

В этих словах было столько уверенности, что я не стал сразу задавать следующий вопрос.

– А ты зачем спрашиваешь? – поинтересовался пацан, подтянув медведя к животу и посмотрев на меня:

– Просто хотел понять.

– Меня потом переведут, – сказал Ирли, ещё немного изучая моё лицо.

– Понятно, – сказал я, хотя понятнее почти ничего не стало.

Мальчик внезапно выпрямился.

— У тебя есть мммишка или зайка?

Я не сразу поспел за переменой темы.

– Нет.

– А машинка?

– Тоже нет.

Ирли озадаченно оглядел мою кровать.

— А у меня есть мишка, машинка, платочек есть… Карточки, телефончик детский, с буквами, смешной. Книжечка.

С каждым новым предметом он оживлялся всё больше.

– Есть у тебя? Есть? Ну хоть салфеточки?

– Салфеточек тоже пока нет.

Он посмотрел на меня с таким выражением, будто отсутствие всего перечисленного было серьёзным упущением, а я почему-то до сих пор не попытался его исправить.

– Совсем ничего?!

– Получается, что так. Но когда появятся, я обязательно с тобой поиграю и подарю тебе, – с сожалением развёл я руками.

– Ооо, хорошо, – полностью успокоился мальчишка. – Поиграешь? Да? Да? Подаришь? Ладно...

После нашего небольшого разговора, он отвлёкся на свою подушку, точнее на сокровища, которые были ему очень дороги и спрятаны под нею за семью матрасами, в виде различных вещей и детских игрушек.

Ирли доставал их по одному и раскладывал перед собой. Сначала машинку, потом карточки, книжечку, сложенный платочек. Игрушечный телефон появился последним. Каждой вещи предназначалось своё место. Когда карточка легла слишком близко к машинке, Ирли тут же поправил её.

– У тебя здесь целый склад, – удивился я невольно улыбнувшись.

– Что? – спросил пацан, настороженно подняв глаза.

– Много всего, говорю.

Мальчик ещё пару секунд смотрел мне в лицо, проверяя, не скрывается ли в моих словах насмешка, затем вернулся к своим вещам. Телефон он взял обеими руками и нажал кнопку. Раздался короткий электронный звук. Ирли посмотрел на меня, ожидая реакции.

– Работает, – отметил я.

– Конечно работает, – восторгнулся он, нажал ещё раз и придвинул телефон ближе, чтобы мне было видно.

Я наклонился. Ирли показал кнопки с буквами, потом переложил телефон на прежнее место и занялся машинкой. Её он протянул не сразу. Сначала повертел в руках, провёл большим пальцем по крыше и только потом подал мне. Я потянулся за ней, но он вдруг отвёл руку.

– Только здесь! На кровати.

– Хорошо, – улыбнулся я в ответ.

– На пол не надо!

Он серьёзно смотрел на меня, ожидая ответа и на это условие.

– На пол не буду, – вновь с улыбкой согласился я.

Когда машинка легла мне в ладонь, Ирли ещё пару секунд придерживал её за задние колёса, прежде чем окончательно отпустить. Я осторожно прокатил её по одеялу и переднее колесо угодило в складку, от чего машинка накренилась.

– Тут дорога плохая, – подметил я.

Ирли быстро посмотрел мне в лицо, затем потянул одеяло на себя и разгладил ладонью складку. Вот бы все дорожные службы так оперативно работали.

– Вот здесь езжай.

Я провёз машинку по расчищенному месту, а паренёк, следя за ней, чуть подавшись вперёд, уже не прятал руки под одеяло.

– Так? – спросил я, зная заранее ответ.

– Угу. Только теперь поворачивай. Там овраг.

В его детском голосе появились взрослые деловые нотки. Он показывал, где можно ехать, где нужно остановиться, и сердился, когда я выбирал слишком крутой поворот. Где ты был, когда я принял столб? Мне бы твою навигацию несколько дней назад.

– Ты неправильно держишь.

– Я так и знал. Покажешь?

Ирли забрал машинку, как истинный сотрудник ДПС, поставил перед собой и придержал двумя пальцами за крышу. Здесь уже в теме и чей-то эвакуатор.

– Вот. Ты сильно давишь.

– Понял, – ответил я Ирли, вспоминая педаль газа своей приоры.

Он прокатил её до края подушки, развернул и снова подвинул ко мне. Вот истинный инструктор по вождению. Где он был до аварии? Я сделал небольшой круг и вернул игрушку. В моём случае – тачку. Ирли машинально провернул колесо, затем положил машинку между нами. Не убрал к себе, хотя место возле его подушки было свободно. Я заметил это и почему-то обрадовался.

– Когда у меня появятся игрушки, обязательно с тобой поиграю, — сказал я. — И машинку тебе подарю.

– Мне?

– Тебе, – гордо ответил я, осознавая, что пообещал подогнать кобылу. Одну, не более.

– А какую подаришь?

Я уже открыл рот, собираясь ответить что-нибудь про большую и красивую, но замолчал. Он ждал совершенно конкретного ответа. Смотрел мне в лицо, даже немного приподняв подбородок, чтобы ничего не пропустить.

– Ещё не знаю, – признался я. – Какую ты хочешь?

Ирли задумался. Провёл машинкой по короткому участку одеяла, вернул её обратно.

– Чтобы двери открывались.

– Хорошо. Постараюсь найти с дверями.

– Только чтобы не отваливались. А то бывают такие.

– Теперь бывают. Будем искать крепкую, – ответил я, понимая, что моя битая приора за подарок не канает.

Он кивнул, но почти сразу спросил:

– А когда?

Вот об этом я не подумал. Обещание прозвучало так легко, словно я мог сейчас выйти из палаты, дойти до ближайшего магаза и через полчаса вернуться. Я посмотрел на дверь, сам ещё толком не понимая, когда смогу отсюда выйти.

– Не знаю пока, Ирли. Не хочу говорить неправду.

Он опустил глаза на машинку. Мне захотелось тут же назвать какой-нибудь день, только бы вернуть прежнее выражение его детского лица. Удержаться оказалось труднее, чем я ожидал.

– А ты не забудешь?

– Не забуду.

Ирли внимательно посмотрел на меня и слегка придвинул машинку к моей руке, которую я взял осторожно, опасаясь её повредить. Теперь мне уже не казалось, что я просто поддерживаю разговор с ребёнком. Я успел дать ему обещание, и он принял его всерьёз. Нужно было помнить об этом и потом, когда наш разговор закончится. Пока он был занят, я обратил внимание на его миниатюрность в росте и на узкие плечи, указывающие на его беззащитность и хрупкость. Видно невооружённым взглядом, что Ирли из-за беспомощности нуждается в постоянном уходе и внимании. Его легко ранить и обещание что-то ему подарить, в любом случае, надо исполнять. Он похож на маленького мышонка, который, копошась у себя в сокровенном, реагирует на всякие посторонние звуки и мимикой выражает опасение и беспокойство. Его недоверчивый взгляд способен любого просверлить насквозь и записать в недруги без права на обжалование.

Ирли приподнял подушку, что-то поправил под ней, заглянул с другой стороны. Я невольно следил за его руками: маленькими, с узкими запястьями, торчащими из рукавов. Одной он придерживал медведя, другой осторожно подталкивал под подушку край платочка.

– Не помнётся? – спросил я.

– Что? – переспросил малыш сразу оглянувшись.

– Всё, что ты туда складываешь.

Ирли просунул ладонь под подушку и проверил ещё раз.

– Нет, я аккуратно, – сказал он серьёзно, почти с укором.

Я кивнул: понял, мол, напрасно беспокоюсь.

Медведя он под подушку не убрал. Усадил рядом, поправил надорванное ухо, но оно снова загнулось. Ирли попробовал ещё раз и, когда ничего не получилось, оставил как есть. Некоторое время мы молчали и мне казалось, что разговор закончился. Мальчик уже не поглядывал на меня с прежней настороженностью, но и продолжать знакомство, видимо, не собирался. Я хотел отодвинуться, дать ему спокойно разложить своё нехитрое имущество, когда он вдруг поднял голову.

– В субботу.

– Что в субботу?

Вместо ответа Ирли положил правую руку поверх одеяла и растопырил пальцы. Потом чуть согнул их, чтобы обозначились костяшки, и стал касаться их указательным пальцем левой руки. Губы его едва заметно шевелились. Я уже открыл рот, чтобы переспросить, но он нахмурился и начал сначала, от чего мне пришлось подождать. Палец двигался по одному ему понятному порядку: задерживался на костяшке, скользил в промежуток, возвращался. Ирли смотрел на свою руку так внимательно, будто там действительно были написаны числа, которых я не видел. Исчезли торопливые вопросы, беспокойные взгляды по сторонам. Даже медведь, завалившийся ему на бок, пока оставался без внимания. Наконец палец остановился.

– Завтра, – сказал Ирли.

Он ещё раз дотронулся до той же костяшки и посмотрел на меня.

– Завтра мама придёт. Да?

– Ты её ждёшь в субботу?

– В субботу, – подтвердил он и протянул руку, показывая место, на котором закончил считать.

Я посмотрел на его костяшки и почему-то кивнул, словно это что-нибудь мне объясняло.

– Ты так дни считаешь?

– Дни и числа.

– Любые? – заинтересовался я, от чего Ирли чуть приподнял подбородок.

– Скажи.

Я задумался. Назвать дату оказалось неожиданно трудно – в голову лезли только собственный день рождения да Новый год с восьмым марта.

– Ну… первое октября.

– Какого года?

– 1989, – произнёс я дату, уж очень отдалённую от сегодняшнего дня.

Он снова опустил глаза. Теперь я уже не мешал. Следил за его пальцем и пытался уловить хоть какую-нибудь закономерность, но быстро сбился. Ирли же закончил подсчёт, назвал день недели и посмотрел на меня в ожидании.

– Воскресенье.

Ирли оказался прав. Он точно вычислил этот день. Хоть память меня в последнее время и подводит, но день рождения своего младшего брата я не забуду никогда.

– Быстро ты, – похвалил я паренька, от чего уголки его рта дрогнули.

– Ещё скажи.

Я назвал 02.04.1959. Потом 20.04.1988. Он считал с той же сосредоточенностью, иногда начиная заново, если в палате кто-нибудь громко кашлял или скрипела кровать. Я терпеливо ждал и мне было очень любопытно, но ещё больше хотелось снова увидеть это выражение на его лице – спокойное, уверенное. Сейчас ему не требовалась моя помощь. Это я сидел рядом и не понимал, как у него получается.

– Люба тоже спрашивает, – сообщил он после очередного ответа.

– Даты? – заинтересовался я ещё больше, на что Ирли утвердительно кивнул.

– И про тебя спрашивала, – произнёс он это негромко.

– Да ладно! Что говорила? – воспрянул я от того, что Люба проявила ко мне интерес.

Он опустил голову и поправил медведя. На этот раз не стал бороться с надорванным ухом, просто пригладил его ладонью. А мой вопрос остался без ответа. Я уже собирался завалить Ирли кучей других вопросов про санитарочку Любу, когда он вернулся пальцем к прежней костяшке.

– А завтра мама.

Всё, что мы только что считали, сразу стало неважным.

– Придёт? – спросил он настойчиво. – Да?

– Конечно, придёт, – поддержал я Ирли, не переставая в это время думать о Любе.

Ирли посмотрел на меня с таким облегчением, что мне стало не по себе. Я ведь ничего не знал. Ни о его матери, ни о том, как часто она навещает сына, ни о том, обещала ли прийти именно завтра. Просто сказал то, что обычно говорят ребёнку, когда хотят его успокоить.

А он поверил.

– Завтра, – повторил парнишка уже тише.

Я не решился поправить себя. Сказать теперь «наверное» означало бы отнять у него очень многое.

До этой минуты мне казалось, что он легко отвлекается: игрушки, вопросы, какие-то салфеточки, числа. Только теперь стало понятно, куда он всё время возвращался. Он мог считать август, чей-то день рождения, любую предложенную мной дату, но ждал одну лишь субботу, а вместе с ней и маму. Я вспомнил, как пообещал ему поиграть и что-нибудь подарить. Тогда это были простые слова, почти способ поддержать разговор. Теперь я понимал: он их запомнил. И, скорее всего, уже отвёл им место в своём маленьком упорядоченном мире – рядом с игрушками под подушкой и днём, когда должна прийти мама.

Ирли вдруг потянул медведя к себе. Сначала я решил, что тот снова сползает, но мальчик прижал его к животу обеими руками и замер.

– Что такое? – заволновался я, не получив ответ.

Взгляд его остановился где-то за моим плечом. Я обернулся: кровати, проход между ними, стена. Ничего, что объясняло бы такую перемену.

– Ирли?

– Боюсь, – чуть слышно прошептал он.

– Кого? – спросил я, повернувшись к нему.

Мальчик сидел, чуть втянув голову в плечи. Ещё минуту назад его руки спокойно лежали на одеяле, а теперь пальцы так глубоко вдавились в игрушку, что потёртая ткань собралась между ними складками.

– Здесь нет никакой опасности, – сказал я. – Посмотри вокруг.

Сказал и только потом понял, что он как раз смотрит. Его глаза медленно прошли по потолку в сторону окна. Голова при этом почти не двигалась. Я тоже поднял взгляд. На потолке виднелись неровности старой краски, а возле окна сгущалась тень. Всё выглядело обыкновенно. Я постарался рассмотреть угол внимательнее, но так ничего и не заметил.

– Она приходит, – сказал Ирли.

– Кто? Люба?

Он сглотнул.

– Пугает меня.

– Тебе что-нибудь приснилось? – искренне испугался я за Ирли, придвинувшись к нему чуть ближе.

Он быстро покачал головой.

– Я маленький.

– Знаю.

– Маленький, – повторил он настойчивее и посмотрел мне прямо в лицо. – Ребёнок. Почему она этого не видит?

Я обомлел и не сразу нашёл, что ответить. В его голосе не было капризного возмущения. Он словно объяснял мне очевидную вещь, которую кто-то никак не хотел учитывать. Он ребёнок, а значит, с ним нельзя так поступать. Видимо это не Люба. Она души не чает в этом мальчике.

– Кто она, Ирли? Я не понимаю.

Он вновь посмотрел в сторону окна. Я ждал. Не стал повторять вопрос, хотя пауза затянулась. Из коридора донёсся скрип подошв, где-то негромко хлопнула дверь. Ирли вздрогнул и подтянул к себе ноги под одеялом.

– Б-бабайка.

Слово было детское, знакомое. От него полагалось улыбнуться, сказать что-нибудь про страшные сны, про тень на стене. Но, глядя на мальчика, я не смог улыбнуться.

– Она тебе снится? – спросил я осторожнее.

Он прижал медведя ещё сильнее.

– Животик болит… и тошнит часто.

– Сейчас болит?

Ирли не ответил на вопрос.

– Скажи, чтобы она так не делала.

Я посмотрел на его руки, прижатые к животу. Он и вправду мог плохо себя чувствовать. Нужно было позвать кого-нибудь, а я сидел и расспрашивал его про какую-то там бабайку.

– Давай я позову…

– Фею! – перебил Ирли. – Позови фею!

– Кого позвать?

Он коротко втянул воздух. Губы задрожали, и нужное слово никак не получалось.

– Л… Л…

– Любу?

– Любу. Позови, – вымолвил Ирли и часто закивал.

– Хорошо, сейчас.

Я едва успел договорить, как мальчик схватил край одеяла и резко натянул его на голову, увлекая за собой медведя. Под тканью торопливо задвигались локти, потом всё стихло, а на месте Ирли остался небольшой бугорок.

– Позову её, — повторил я.

Ответа не было.

Протянул руку, собираясь коснуться его плеча, но остановился. Не хотелось, чтобы он ещё и от меня шарахнулся. Положил ладонь на матрас, рядом.

– Ирли, ты меня слышишь?

Одеяло чуть шевельнулось. Ещё недавно я считал его почти беззаботным. Игрушки, похвала санитарки, радость от удачно посчитанной даты — мне казалось, за всем этим ему проще переносить больницу. Теперь передо мной лежал ребёнок, который спрятался под тонким одеялом и не отзывался. Я не знал, чего он испугался. Но страх был настоящим. Это было видно по тому, как он держал медведя, как следил за потолком, как торопился укрыть голову. И мне стало стыдно за своё уверенное: «Здесь нет никакой опасности». Я ничего не проверил. Даже не спросил толком, что с ним происходит. Успокаивал, потому что сам не понимал, что ещё делать. Одеяло приподнималось от его дыхания. Я подумал, не жарко ли ему там, хватает ли воздуха, но вытаскивать его наружу не решился. Пусть пока побудет так, с медведем, которого успел забрать с собой.

– Я за Любой, – сказал я негромко и поднялся.

– Быстро все по койкам! – голос Ирины ударил так резко, что я замер.

Она стояла у входа в палату и смотрела в нашу сторону.

– Кому сказано – отбой! Кого увижу бродящим по отделению, того сразу примотаю к кровати без суда и следствия. Ясно вам?!

Под одеялом снова дёрнулись плечи.

– Ему плохо, – сказал я. – Он Любу просит.

– Ложись! Разберёмся.

– У него живот…

– Я сказала: отбой!

Несколько человек повернули головы, а Ирина продолжала смотреть на меня, ожидая, когда я наконец подчинюсь. Немного помедлив, я сел на свою кровать. Спорить через всю палату, заставляя Ирли слушать ещё один крик, не хотелось, но и оставлять всё так было неправильно. Ирина постояла в дверях и пошла дальше. Её шаги ещё некоторое время были слышны в коридоре. Я наклонился к соседней кровати.

– Ирли, я здесь.

Он не ответил. Край одеяла был плотно подвёрнут возле подушки. Я смотрел на него и ждал: вдруг покажется рука, надорванное медвежье ухо или хотя бы один глаз. Ничего. Я лёг, повернувшись к нему лицом, решив дождаться Любы – она должна была ещё пройти по отделению – и обязательно сказать ей про живот, про тошноту, про этот испуг.

Сон уже тянул меня вниз, мысли путались. Чтобы не забыть, я мысленно повторял: позвать Любу. Резко накрывшись одеялом с головой, Ирли тем самым спрятал себя и своего медведя от какой-то опасности, то ли мнимой, то ли настоящей – мне не известно. Последующие мои попытки окликнуть малыша ни к чему не привели. Он просто ушёл и спрятался в том месте, куда тропинка не приведёт ни одного взрослого. Там у каждого ребёнка есть свой защитник из мира игрушек, который не позволит обидеть своего друга, до тех пор, пока малыш в нем нуждается. Это вселенная, построенная в атмосфере доброжелательности и любви родителей, готовых оказать помощь и поддержку в любом деле. А ребенок, в свою очередь, посвятит радость своего достижения именно им, маме и папе. Ирли спрятался там, где статус «почемучки» только умиляет и формирует огромный спектр чувств и эмоций. И место это называется детством.

Эпизод 8

В этот раз проснуться, как положено, по подъёму мне не дали. Сначала в сон пробился грохот, как будто в дальнем конце отделения уронили что-то тяжёлое, а потом решили не поднимать, а протащить по полу. Следом раздался мужской крик. Открыв глаза, я некоторое время лежал, пытаясь сообразить, где нахожусь и почему опять кому-то не спится. Надо мной темнел знакомый потолок. У входной двери переговаривались сразу несколько человек, и среди голосов отчётливо выделялся один – низкий, хриплый и настолько злой, что спросонья захотелось натянуть одеяло на голову и превратиться в кокон. Вместо этого я приподнялся на локте. Звук гулял под четырёхметровым потолком, отражался от стен и возвращался в палату, словно ругались не у входа, а возле моей кровати. В старом здании даже обычный разговор умел разрастись до ссоры. Сейчас же казалось, что туда разом согнали весь ночной персонал и предложили каждому высказаться. Я посмотрел на часы с корабликом.

Время 23:59.

Вот спасибо. Даже до полуночи поспать не дали. Секундная стрелка стояла неподвижно. Я подождал, щурясь в лунном свете, потом моргнул и посмотрел ещё раз. Ничего. Скорее всего, батарейка села. Здесь, судя по всему, вещи меняли только после того, как они окончательно переставали выполнять свои обязанности. Некоторые – вместе с сотрудниками.

У двери снова загрохотало, и я переключил внимание на место кипиша. Под тусклыми потолочными лампами два полицейских пытались удержать под руки мужчину лет шестидесяти. Оба молодые, на вид не старше двадцати пяти, оба уже изрядно вспотевшие. Мужик оказался выше каждого почти на голову и, несмотря на возраст, явно не собирался облегчать им работу. Рост под два метра, широкие плечи, ни намёка на пивной живот. Седая борода топорщилась на лице, а на мокрой от пота голове творился полный нечёсаный ужас. Грязные волосы прилипли ко лбу. Под одним глазом темнел отёк, а по щеке размазалась кровь. Один из полицейских перехватил его руку повыше, но мужчина дёрнул плечом, и парень едва удержался на ногах.

– Откуда ты такой на нашу голову свалился? – спросила медсестра Ирина.

Спросила без особого любопытства. Ответ не нужен, надо только найти, на кого накричать. Она коротко посмотрела на санитаров и те подошли с двух сторон. Я не разглядел, кто именно втащил новенькому под ребро, но отчётливо услышал, как оборвался его вдох.

– За руки, за ноги тащите его! В первый ряд, на койку!

Первый ряд – это, между прочим, ко мне соседа волокут. Я невольно убрал с края кровати свисающую руку.

– Отпустите! Не трогайте меня, пи….ы! – взревел мужчина, снова набирая воздух. – Мне надо обратно в храм! Поставьте на ноги, суки! Только дайте до вас дотянуться – и вам звезда на всё тело!

На угрозу никто не обиделся. Видимо, не первая за смену. Мужика потащили вдоль ряда, а он упирался пятками в пол, выворачивался, пытался выдернуть локоть. Однажды ему почти удалось встать, и вся сцепившаяся компания качнулась в мою сторону. Я отодвинулся к стене раньше, чем успел об этом подумать. Свободная кровать рядом скрипнула, приняв нового жильца. Дальше всё происходило быстро и с неприятной деловитостью. Один санитар навалился ему на плечи, другой занялся ногами. Полицейские продолжали держать руки, пока вокруг запястий затягивали тканевые вязки.

– Из храма поступил вызов, – начал рассказывать один из парней в прапорских погонах, когда смог наконец выпрямиться. – Наша группа прибыла на место. Заходим внутрь, а там этот буянит. Лавками бросается, иконы швыряет.

Прапорщик перевёл дыхание и поправил форменную одежду.

– Говорит, что знает, как на самом деле выглядят святые. Совсем иначе, говорит. Видимо, дурак. Поэтому к вам и привезли.

– Да, дурак… – негромко произнесла Ирина.

При этом смотрела она не на полицейского, а на привязанного мужчину. Долго, пристально. Новенький тоже перестал ругаться и несколько секунд глядел на неё снизу вверх. Видимо он просто выбирает следующую угрозу.

– Как его называть? – спросила Ирина. – Я имею в виду фамилию.

– Казаков. Но, пока сюда ехали, требовал называть Атаманом.

Мужчина с силой дёрнул руками. Кровать ответила коротким металлическим стуком.

– Ну, вроде всё, мы поедем, – продолжил прапорщик, явно не желая задерживаться. – Дальше сами. И иконы уберите, а то он на них кидается как умалишённый… Парень запнулся, оглядел отделение и неловко добавил:

– Ну да…, конечно. Всего хорошего.

– Прощайте, – едва слышно ответила Ирина.

Полицейские ушли. Их шаги ещё некоторое время раздавались в коридоре, потом хлопнула дверь, и стало заметно тише. Атаман лежал, тяжело дыша через открытый рот. Под его весом продавилась середина матраса, но даже связанный, он занимал кровать так, будто та была ему мала. На шее вздулась толстая жила. Он пробовал пошевелить пальцами и поочерёдно напрягал руки, проверяя, где держит слабее.

К нему подошла Люба.

– Я дам ему воды, – сказала она.

– Нет! – отрезала Ирина. – Ни в коем случае! Ещё стакан в тебя метнёт. Пусть валяется на привязи, как дворняга!

Я посмотрел на руки Атамана. Со стаканом ему сейчас было бы явно непросто. Впрочем, замечание решил оставить при себе.

– Но, Ирина, так же нельзя. Он заболел, ему нужна наша помощь. У него кровь по всему лицу размазана. Надо хотя бы умыть. Посмотри на отёк – похоже, он где-то сильно ударился.