Жнец душ: 40 дней

Дмитрий Лазарев

Жнец душ: 40 дней

эпизод 1

Время 05:57

— Думай, Кай, думай! — смотря на пожелтевшие листы книги перед собой, никак не мог сориентироваться на нужной строчке. Возвращался к началу, читал снова. Имя было здесь! Я только что его видел!

Жнец уверенно сидел напротив, положив костлявую руку, обтянутую увядшей кожей, на раскрытую книгу. Рядом с ней в песочных часах тонкой струйкой сыпался песок. Ещё недавно, пару минут назад я знал, ради чего нужно успеть. Теперь осталась только злость. Ты ведь знал куда ударить! Я сам тебе рассказал! Из всех людей в этой проклятой больнице доверился именно тебе! Стиснув зубы, я перевернул лист. За ним ещё один. Бумага выскользнула из пальцев, и пришлось прижать её ладонью к столу. Ну же! Где это имя? Нашёл!!! Несколько секунд смотря на знакомые буквы, проверил ещё раз. Ошибки быть не могло. Я поднял глаза на Жнеца. А он ждал. Ждал, сволочь, мою реакцию.

— Доволен?! — выкрикнул я, замахнувшись над черепом высокомерной сущности.

Ни движения. Ни шороха. Полное спокойствие. Только песок шуршал в часах. Раньше я не замечал этого звука. Опустив свою руку с крепко сжатыми в кулак пальцами, кинул взгляд на циферблат.

Двадцать секунд!

Я отложил лист и взял перо. Пальцы безудержно дрожали. Прижав локоть к столешнице, чтобы унять дрожь, поднёс остриё к странице. Вот и всё. Осталось только вписать имя.

Десять секунд!

На миг захотелось, чтобы кто-нибудь меня остановил. Позвал. Схватил за руку. Сбил с ног. Ушатал до смерти! Но нет. За спиной тишина и мертвое могильное дыхание за столом.

Пять!

—Ты сделал свой выбор. Теперь моя очередь. — коснувшись пером бумаги, я начал выводить имя.

Последняя песчинка не упала, застыв в узком горлышке часов. Я смотрел на неё, ожидая, что она всё-таки сорвётся вниз. Тиканье на запястье оборвалось и стрелки «командирских» замерли на отметке 05:59. Жнец убрал свою страшную руку с книги и столкнул рукописи со стола.

Я сделал шаг, наклонился — и резко отпрянул. Между страницами что-то шевельнулось.

— Бл…! Что за…опять!

Из раскрытой книги медленно поднималась фигура. Сначала я различил голову с тёмными волосами, затем плечи, обтянутые чёрной кожей. Показалась рука. Вторая. Следом — ещё две. В руках незнакомки висели цепи. Я посмотрел на неподвижные стрелки. Потом на перо, которое всё ещё сжимал в пальцах. Походу, не успел.

— Ведьма, твою мать… — выдохнул я, положив перо на стол и принявшись не торопясь разматывать ткань на клинках.

Узел, пропитанный запёкшейся кровью, никак не поддавался и пришлось дёрнуть сильнее.

Ведьма поднялась с колен и посмотрела на меня.

— Всё. Видишь? Всё. — пробормотал чуть слышно я, бросив клинки к её ногам.

Она приблизилась, и я машинально отступил, ожидая неминуемой расправы. Одна из её рук уже потянулась к моей шее и пальцы сомкнулись раньше, чем я успел их перехватить. Ноги оторвались от пола. Я судорожно вцепился в её запястье, пытаясь изо всех сил сделать вдох.

— Тебе здесь не место, — прошептала она.

Когда меня привезли сюда, я рассчитывал задержаться всего на несколько дней. Никогда бы не подумал, что чувства и эмоции будут диктовать мне правила жизни и ставить меня перед фактом о времени смерти. Уныние и отчаянье парализовали мою волю и свободу выбора. Не могу перестать думать о лучшей жизни, не познав худшую смерть. Отсутствие сна и аппетита вызвало у меня сильнейшее внутреннее возбуждение и одновременно полное подавление действий, сжимая часы в минуты, а минуты превращая в бесконечность дней и ночей, проведённых в психиатрической больнице. В состоянии стресса я сблизился с людьми, которые находились в такой же ситуации и в той же психушке, что сформировала во мне убийственное душевное состояние. Что будет со мною в случае нарушения распределения эмоциональной нагрузки? Смогу ли соскочить с роли марионетки своих же эмоций? В чём я уверен точно, так это в том, что счастливым не стану, имея большее, но могу обрести душевное спокойствие, нуждаясь в меньшем.

С этого момента, я начну рассказывать подробнее об участи, которую приготовило мне моё же подсознание.

Мое имя – Кай, и оно довольно непростое и нетипичное для того места, куда волею судьбы я попал ну совсем не по своему желанию, а как минимум по воле моей матери. Нахожусь в больнице, а точнее в обычном дурдоме, выстроенном из красного кирпича более ста лет назад. Сразу скажу, что не надо выдумывать мне всякие диагнозы, типа шизофрении, либо ещё какое расстройство личности. Мне 42 года, не женат и не хочу, т.к. не считаю, что способен нести ответственность за кого-то ещё кроме себя. Да и за себя, со слов окружающих, не парюсь. Печально, конечно, осознавать, особенно когда в редкие трезвые часы это похоже на правду. Не так давно мы с не просыхающими от алкоголя товарищами отдыхали на даче у одной «мамзели». Со Светланой я познакомился в социальной сети, и она благородно приютила меня на несколько дней. Начиналось всё прекрасно. Чем закончилось последнее застолье, помнил уже хуже. Утром Светка собралась на очередную гулянку, когда я лежал, отвернувшись к стене и слушал, как она ходит по комнате, разыскивая свои вещи. Судя по тому, с каким усердием она открывала и закрывала шкаф, искать ей приходилось даже то, что лежало на виду.

— Уйдешь — дверь захлопни, неудачник! — выкрикнула она, мазюкая на ходу губы ярко- красной помадой и подтягивая повыше мини-юбку.

Я что-то ответил. Наверное, вполне вежливо, потому что продолжения разговора не последовало. Щёлкнул дверной замок и только холодный сквозняк дал понять, что наше общение закончилось. Полежав ещё немного, я открыл глаза. На столе стояли бутылки, пластиковые стаканчики, тарелка с подсохшими остатками еды и литровая банка, заменявшая нам пепельницу. Светка — прошмандовка ушла, товарищи куда-то разбрелись, а убирать всё это великолепие мне совершенно не хотелось. В одной из бутылок оставалась горячительная жидкость, которую я без посторонней помощи допил залпом. Нашёл в банке пару бычков, выбрал тот, что подлиннее, и закурил. На улице было обидно хорошо. Майское солнце прогрело крыльцо, а где-то за забором работал триммер. Люди занимались делами и наверняка строили планы на день. У меня тоже имелся план — добраться туда, где мне будут рады. Моя машина стояла возле ворот и радовала меня своим чёрным цветом, хотя и отечественного производства. Не первой свежести, зато своя. Я похлопал по карманам только что надетых штанов и найдя ключи, сел за руль. Во рту пересохло и тащило скунсом, от чего тяжёлая голова ещё быстрее кружилась каруселью. Посидел в тачке, подождав, когда станет легче и не получив прибавки к здоровью, завёл движок. Тогда мне казалось, что доехать — дело нехитрое. Дорогу знаю, ехать недалеко. В тот момент этих доводов вполне хватило, чтобы тронуться с места. Дальше помню кусками. Знакомый поворот. Забор. Мамкин дом. А потом — фонарный столб, оказавшийся прямо перед лобовым стеклом. Помню, как подскочил капот и звук клаксона, от того, как я навалился на руль. Следующее, что осталось в памяти, — ветка на стекле. Тонкая, с молодыми листочками. Она была совсем близко к лицу. Я смотрел на неё и почему-то пытался понять, с какого она дерева. Где-то кричал Сергей Иванович — мамкин сосед. В прошлом председатель СНТ «Ударник», а вообще отличный мужик, если не въезжать к нему в палисадник. Разобрать его слова не получалось. Хотел повернуться к нему, но от движения в голове разлилась боль и пришлось замереть. Дальше снова провал. Потом я пытался вспомнить, как выбрался из разбитой в хлам машины. То ли сам открыл дверь или кто-то помог? Стояла ли мамка рядом? Сказал ли я ей хоть что-нибудь? Ничего… Ну, думаю, приложился бухой башкой. Бывает... И не раз... Сам-то вроде цел, руки-ноги на месте. Может, слегка руль зацепил. Только вот почему после этого оказался в психушке, а не дома, сразу понять не смог. Объяснение нашлось простое: мамка вызвала специфическую помощь, чтобы подлечить меня от зелёного змия и убрать с глаз Сергея Ивановича, пока тот подсчитывает убытки на своих грёбаных клумбах.

Так я себе всё и объяснил.

Когда меня привезли в больницу, рассчитывал отлежаться несколько дней, переждать головную боль, отоспаться, прийти в норму и забыть гулеванку с красивым именем Светлана…, чтобы её черти юзали. Я даже намеревался некоторое время не пить. Хоромы, правда, достались те ещё. Больница занимала старое здание из красного древнего кирпича. Внутри меня провели в огромное помещение — с дохрена метров в длину, с высоченным потолком и несколькими рядами ржавых кроватей. С первого взгляда я даже не понял, палата это или коридор. Просто закончились свободные шконари и придётся по тихой грусти тусить, как на пляжу. Мне указали на третью койку в первом ряду. Я сел и осторожно потрогал голову, но тут же убрал руку: болело блин. Мимо прошёл чувак в растянутых и слегка приспущенных штанах, от чего была видна «копилка». Посмотрел на меня, остановился, будто собирался что-то спросить, но передумал и пошаркал дальше в одном сланце на левую ногу, пытаясь удержать портки от окончательного падения. Я лёг и уставился в потолок. На нём темнели старые потёки и местами их замазали свежей штукатуркой, до покраски дело не дошло. Один такой участок находился прямо над моей кроватью. По краю новой заплатки уже тянулась трещина. Интересно, сколько дней я буду на неё пялиться? Изучив быстро неприглядный потолок, повернулся на бок и принялся рассматривать соседей. Кровати стояли в три ряда, почти как в казарме и между ними постоянно кто-то бродил. Один чумародный добрался до конца помещения, развернулся и пошёл обратно. Другой сидел на шконке, обхватив себя руками, и следил за ним. За несколько минут они успели мне надоесть, а я им, похоже, был совершенно безразличен. Сначала это даже меня устраивало. Братоваться, отвечать на вопросы и объяснять, как меня сюда по жизни занесло, не хотелось…кайфолом. Не того они поля ягоды. Я закрыл глаза и моментально вспомнился столб, от которого у меня все жалюзи слетели. Открыл. Нет, лучше пока сраный потолок. Голова болела так, будто шахтёры внутри руду добывают. Я осторожно повернулся, устраивая её на подушке, и на несколько секунд нашёл положение, в котором стало легче. Издалека донёсся смех. Кто-то громко потребовал вернуть тапочки и в ответ посоветовали поискать под матрасом. Обычная жизнь. У всех здесь были свои беспонтовые дела. Я лежал посреди этого движа, не понимая, что мне делать дальше. На Светку — шмару, я то злился, то вспоминал её величество с неожиданной нежностью. Хотелось снова оказаться на даче, услышать, как она травит пошлые анекдоты, себя и меня дешёвым пойлом. Можно было просто остаться вялиться и дождавшись вечера продолжать чилить. Никуда не гнать и не бить тачку вместе со своими мозгами.

Теперь-то чего? Я снова потрогал голову и убрал руку. А ведь мне фартонуло жёстко. Мог остаться в развороченном металлоломе, очнуться и обнаружить, что больше никогда не встану. А тут кровать, подушка, ноги слушаются. Полежу несколько дней и свалю нафиг. Я приподнялся на локте и посмотрел вдоль рядов. На старых тумбочках стояли немытые кружки и беспорядочно валялись вещи. У кого-то сохло на полу полотенце, а у кого-то на оконной решетке трусы с черкашами с четырёх сторон. Интересно, они тоже поначалу рассчитывали ненадолго? От этой мысли стало неуютно. На обед я не пошёл. При одном упоминании еды мутило. Во рту стоял отвратительный привкус, а язык лип к нёбу. Очень хотелось пить и ради воды пришлось бы встать, найти кого-нибудь, спросить. Некоторое время я надеялся, что сушняк отступит сам.

— Ты чего маешься? Плохо? — спросила остановившаяся рядом санитарка.

— Водички бы вкинуть. — ответил я, переведя на неё взгляд.

— Сейчас принесу.

Вернулась она с полуторалитровой бутылкой воды. Я сел слишком резко, и помещение качнулось, от чего пришлось ухватиться за край кровати.

— Потихоньку! — произнесла медичка, пытаясь не дать кувыркнуться мне с койки.

Открутив крышку, я сделал несколько жадных больших глотков. Вода была прохладная и вкуснее её в тот день мне ничего не требовалось.

— Спасибо, — поблагодарил я девчулю.

— Люба, — представилась она.

— Кай.

Она кивнула и пошла дальше к соседним койкам, от куда её уже звали, чтобы получить внимание очень даже симпатичной девушки. Я закрутил крышку и поставил бутылку возле кровати. Стало немного легче. По крайней мере, теперь здесь был человек, которого я знал по имени. День тянулся медленно. Я то проваливался в неглубокую дрёму, то просыпался от чужого голоса или шагов и каждый раз приходилось заново вспоминать, где нахожусь. К вечеру боль в голове усилилась, из-за чего на ужин я так же не пошёл. Запахи в помещении смешались, и временами хотелось натянуть одеяло на голову. Некоторые больные не утруждали себя походом в туалет и когда очередной тип прошёл мимо моей койки, я отвернулся к стене и стал дышать через рот. Очень хотелось домой. Даже не к себе — к мамке. На кухню, где можно взять чистую тарелку с ложкой, достать свежий стакан и сесть на своё место в ожидании только что приготовленного борща и пюрешки. Послушать, какой я непутёвый. Помолчать в ответ. Пусть ругается. Ей можно. Она ведь мама. Я попытался вспомнить, что она сказала после аварии, но перед глазами снова появилась ветка и больше ничего.

Вечером медперсонал начал разгонять больных по шконарям. Те, кто весь день бесцельно ходил между рядами, вдруг нашли множество причин не ложиться. Кто-то просился покурить, а кто-то не мог отыскать свою подушку. Постепенно проходы опустели. В 22:00 дежурная медсестра Ира пожелала всем спокойной ночи и выключила свет.

В темноте ещё некоторое время разговаривали. Кто-то кашлял долго и надсадно, потом затих.

эпизод 2

Утро началось с того, что я увидел на противоположной стене, на высоте чуть выше человека среднего роста, круглые кварцевые часы с нарисованным корабликом внутри. Время, которое они накрутили своими стрелками, совпадало с подъёмом согласно распорядку дня, а именно 06:00. К этому выводу я пришёл очень просто. Отделение стало напоминать большой муравейник, где больные, не успев раскрыть глаза, рванули к туалету. Даже не для того чтобы справить нужду, а чтобы успеть стрельнуть хоть какой-нибудь зажеванный бычок сигареты. Мое спальное место территориально находилось очень выгодно, поскольку происходящее передо мной как на ладони, и я мог легко, не вступая ни с кем в контакт, быть в курсе всего и в среде пациентов, и в среде медицинского персонала. Подождав час-полтора, когда дым развеялся, а медперсонал провел влажную уборку, я сгонял по-быстрому в туалет и, выходя из него, обратил внимание на одного из больных, закурившего сигарету и вставшего на секунду у открытого окна, зарешёченного снаружи. Почему на секунду, да потому, что стоять на одном месте он в принципе не умел. Его движения напоминали жизнь марионетки, которой управлял мальчик лет восьми. Окружающие называли его Костя Кент, по той причине, что курил он исключительно одноименные сигареты, которые ему раз в неделю по субботам приносила мать. Навскидку рост у него метр шестьдесят. Настолько худой, что прослеживающаяся явная сутулость, заставляла его грудную клетку прилипать к позвоночнику. Стрижка – короткая, одет в спортивный костюм. Топчась с ноги на ногу, Костя втягивал дым, как волк в мультфильме «Ну погоди», смотрел в окно и приговаривал: «Вооо, вооо… суббота, дааа, мать ща придёт, сигареты принесёт, дааа, сигареты, погода шепчет, займи, но выпей, на реке бы искупаться, дааа, мать придёт, как, интересно, «Сокол» в футбол сыграл? Какой счёт? Пивка бы стакан, дааа… домой бы… твой взгляд, твой смех… займи, но выпей». Мои попытки заговорить с ним потерпели неудачу. Вставить своё слово в его разнообразный монолог не может никто, даже медперсонал, который всеми правдами и неправдами, в лице санитарки Любы, пытался утянуть Костю на спальное место. Люба мне показалось сразу очень привлекательной женщиной лет тридцати, с приятным голосом без намёка на курение всякой гадости. На фоне различных неприятных запахов, курсирующих по всему отделению, её аромат тела, способный излечить любой насморк, глубоко проник в мой мозг и сразу создал для меня образ идеальной спутницы. Ух, какая женщина! Мне бы такую! Светлые локоны до самой красивой в мире попы, огромные и голубые до безобразия глаза, а также бюст, способный открыть любую дверь и спасти жизнь при лобовом столкновении. И всё это прикрыто светлой униформой, которая, в лучах солнца, создаёт призрачный эффект полного присутствия, а при полёте фантазии – и полного погружения. Не женщина, а просто фея…

— Костя, докуривай и пойдём к кровати, — сказала она, бросив взгляд на меня.

— Мать ща придёт, сигареты принесёт…

— Принесёт. Пойдём, — поторопила Люба, скрестив руки на груди в ожидании подвижного Кости.

Он сделал ещё несколько продолжительных затяжек в то время, пока девушка терпеливо ждала.

— Он всегда такой? — тихо спросил я, улыбнувшись и на мгновение забыв о головной боли.

— Маму ждёт, бедняга, — ответила Люба, непродолжительно посмотрев на меня.

Паренёк добил свою сигарету, и санитарка осторожно взяла его под руку и повела от окна. Он пошёл, продолжая переступать мелкими неровными шагами и бормотать про субботу.

Я вернулся на свою койку.

Костя очень настойчиво ждал маму, что привела его сюда и обязательно должна скоро его забрать. У него же есть дом, мать, интерес к жизни. Есть потребность ею наслаждаться вне стен больницы. Веселиться, отдыхать не на санном матрасе, а на своем диване перед телевизором. Ощущать заботу мамы не только в субботу, а каждый день, с понедельника по воскресенье. Все эти мысли вынуждали Костю Кента быть отстраненным от окружающих, жить в своём мире, быть потерянным и озадаченным, чувствовать беспокойство и постепенно терять надежду вернуться когда-либо домой, не понимая саму причину нахождения здесь. Он просто покинутый теми, кого так сильно любит с детства. Я по-прежнему нахожусь на третьей кушетке в первом ряду, смотрю в потолок, иногда по сторонам, чтобы ещё раз разглядеть Костю и понять цель его пребывания в этом месте. Таким образом, может быть, избавиться от тяжёлого психологического состояния, которым я себя нагрузил. Часы по-прежнему висели передо мной на стене, и стрелки постепенно подошли к 14:00, а именно к тихому часу. Медперсонал зашевелился по коридору, и санитары стали разгонять больных по своим спальным местам. Особенно активно себя проявляла медсестра Ирина, которая не стеснялась в выражениях и могла сходу нацепить на себя облик лидера группировки «Ленинград». Темноволосая Ира являлась полной противоположностью Любы и в отличие от неё, легко может разом втянуть в себя пару сигарет, а также зазевавшегося небольшого мужичка. Прикрыв глаза, я провалился в сон, который перенёс меня домой, к телеку с приставкой, к холодильнику с холодным пивом, к пюрешке с котлетой маминого производства…, к КРИКАМ, ШУМУ, БЕГОТНЕ!

И здесь я проснулся, раскрыв ошалелые глаза и, вместе с одеялом, попытавшись вскочить до самого потолка. Но удержал себя в руках и задался вопросом: «Что произошло?» Часы показывали 16:20. Осмотрелся по сторонам и от окружающих получил страшную информацию о Косте, который ждал и ждал свою мать, но что-то там за забором пошло не так у его родных, и мама в эту субботу не появилась. Когда все находились на своих спальных местах, Костя проскочил к окну рядом с туалетом, запрыгнул на подоконник и, используя свою худобу, постепенно просочился между прутьями решётки. А это на третьем этаже, довольно высоко, учитывая старину здания и высоту этажей. В результате он осмелился спрыгнуть вниз на участок земли, покрытый различной весенней травой, и, миновав ветви березы, перевернулся несколько раз вокруг себя, оказался лежащим на животе. В таком положении Костя отчётливо увидел в дали родной город, в котором он жил до больницы. Увидел тропинку, замусоренную «бычками», которые он и такие, как он, выбрасывали из окна, ведущую к основной дороге на территории больницы. Там дом. Костя оперся на поцарапанные руки. Привстал на ноги, попытавшись сделать шаг в сторону свободы от надоевших ему стен, и рухнул на землю с резкой болью в ногах, а именно – в правой лодыжке. Это не позволило Косте придерживаться и дальше своего дерзкого плана и вынудило ползком, оставляя кровавый след на свежей майской траве, двигаться обратно в больницу. Помощи он не ожидал, так как был уверен в своём побеге и сделал шаг к свободе с полной убеждённостью в том, что его никто не видел. Ситуация осложнялась тем, что его рана проявлялась в виде открытого перелома. Порвав футболку с тремя полосками на рукаве, он, как мог, обмотал ногу. Прошло достаточно времени, прежде чем Костя добрался до подъезда, ведущего в больницу. По лестнице поднялся к двери, над которой находился звонок, означающий полную капитуляцию и признание самого себя неудачником целиком и полностью. В отделении никто не заметил его отсутствия, и медичка Ирина сразу подняла панику после того, как беглец осмелился позвонить. Его ногу обработали, перевязали, а самого Костю обматерили, уложив на кровать и зафиксировав на ней руки вязками, представляющими тканевые пояса шириной пять-семь сантиметров и длиной два метра. Я смотрел, как затягивают ткань на его запястьях и не мог отделаться от мысли: он ведь сам вернулся, дополз, позвонил, чтобы ему открыли.

К вечеру палата понемногу успокоилась и разговоры о неудавшемся побеге стихли. Я лежал на своей койке и время от времени поворачивал голову к Косте. Ещё утром его речь раздражала меня, а теперь я прислушивался, не скажет ли он чего-нибудь.

Стрелки на часах незаметно дошли до 22:00. В течение дня я не обзавёлся ни друзьями, ни товарищами. По-прежнему нахожусь на третьей кушетке в первом ряду, смотрю в потолок и искренне сочувствую тому пареньку, который, несмотря ни на что, смог хотя бы попытаться усмирить свою тревогу и грусть, пусть ценой боли и неудачи.

Эпизод 3

Ночь прошла спокойно, по крайней мере, в моём восприятии окружающей меня реальности. Часы на стене никуда не делись и показывали ровно 06:00. Странно как-то, что моё подсознание само решает, когда необходимо заснуть и когда проснуться. Странно, что мой организм пытается выйти из ночного режима и перейти в дневной. Чувствую себя не выспавшимся, разбитым и скованным. Попробовал закрыть глаза и снова погрузиться в ночную дрему. Может, получится посмотреть какой-нибудь красочный сон, ну или просто сон, только бы избавиться от негативных ощущений. Мысли подобного плана пробуждали меня недолго. Я невольно повернул голову вправо и обратил внимание на пожилого человека, лежавшего через три кровати от меня, что-то бормотавшего себе под нос, с устремлённым взглядом светлых глаз в сторону огромного зарешеченного окна. Выглядел он лет на семьдесят пять, худой, седовласый, аккуратно подстриженный. С кровати, судя по всему, вставать не собирался, да и делает это довольно редко. Ноги от отсутствия какой-либо физической активности начали постепенно атрофироваться. На нем была надета задом наперед полосатая майка, типа тельняшка, с дыркой на боку и семейные трусы с красными цветочками, которые со временем отцвели и поблекли на том месте, на котором он лежал и взглядом встречал восходящее солнце. Санитарка Люба окликнула его:

– Василич, вставай! Что раскидался по койке, как на двери после кораблекрушения?! Иди в туалет, а то опять надудонишь и снова тонуть начнешь без весел!

Василич медленно повернул в её сторону свою невозмутимую пожилую голову. Оценочным взглядом осмотрел с ног до головы и чётко произнес слова, которые, ввиду отсутствия зубов в его рту, не должны были вообще сгенерироваться.

– Дашь мне? – прошепелявил дед, раскрывшись в улыбке и подтвердив полное отсутствие зубов, кроме одного, как у бабы Яги.

Люба опешила от сказанного Василичем секунды на три, после чего полным набором зубов так сформулировала тесно поставленные рядом друг с другом слова, что образовался сквозняк между нею и окном, который заставил единственный цветок на подоконнике поверить в приход осени. Видно, что Василич – «спец» по подкату к женщинам, учитывая, что всю жизнь он провёл в дурдоме, а семьёй так и не обзавёлся. В ответ на Любин негативный отзыв, старик в семейках спокойно прокомментировал: «Я про вёсла…», – и его лицо снова растянулось в улыбке. Минут через тридцать за ним пришли санитар и помощник из числа больных, которые приподняли его, взяли под руки и повели в процедурный кабинет для взятия крови из вены. Сам Василич ходить немного может, но недалеко и в основном под себя. Он так соскучился по алкоголю, что после взятия у него крови, медсестра положила на место укола спиртовую салфетку, которую беззубый деда сразу вкинул в рот для последующего рассасывания. На приём пищи в столовую, которая располагается на этом этаже, он не ходил.