Тенистые тропы Борнео

– Самолетом?

– Ночным автобусом до Мири, потом самолетом.

– Автобусом ехать долго, – согласился Рамзай.

– Я пытаюсь экономить, – объяснил я, на мгновение задумался и продолжил: – В салоне было очень холодно. Во время стоянок мне приходилось выходить на улицу, чтобы погреться. Почему они не выключают кондиционер хотя бы на ночь?

– Тогда будет душно, – ответил Рамзай.

Я не поверил этому. Во всяком случае, при своей худобе я прекрасно акклиматизировался – жара меня не угнетала. А холод в салоне был такой, что окна запотевали снаружи, и ничего не было видно. Теплый свитер оказался кстати. Без него было бы худо. А утром я пересел на солнечную сторону, но лучи едва согревали мое дрожащее, покрытое мурашками тело.

– Зато я проехал почти весь Саравак, в Мулу провел десять дней, затем неделю в Ламбире. Много фотографировал и нашел несколько необычных орхидей. Хорошо бы теперь узнать их наименования.

– У меня есть хороший справочник, – сказал Рамзай.

– Я бы посмотрел, если можно, – заинтересовался я.

– Сколько угодно, – Рамзай выдвинул ящик стола и достал толстую иллюстрированную энциклопедию «Орхидеи Саравака». Я с внутренним трепетом положил ее перед собой и принялся листать, рассматривая снимки этих удивительных цветов. А Рамзай тем временем, опустив на нос очки, принялся делать какой-то набросок карандашом на бумаге.

Я тщательно прошелся глазами по всей книге, переписал названия некоторых орхидей в блокнот, чтобы потом подписать свои фотографии. Но те загадочные виды, которые я искал в справочнике, отсутствовали, о чем и сообщил с сожалением.

– Может быть, это неизвестные виды? – предположил Рамзай своим мягким голосом.

– Тогда мне стоит придумать им названия для следующего издания этой энциклопедии, – сказал я.

* * *

Если Рамзай отсутствовал, то я спрашивал, когда он придет у Наронг – художницы, разделяющей с ним галерею. Когда-то она оставила родную деревню и приехала учиться живописи в Кучинг. Наронг молода, ее батик прекрасен, и мне всегда нравилось рассматривать цветы, птиц и народные мотивы племени бидаю, выполненные в полу-абстрактном стиле. Особенно хороши ее птицы-носороги, изображенные в символичной манере традиционной для местной культуры. Наронг призналась, что ей нравится писать этих птиц, потому что они воплощают в себе весь колорит родного острова и отношения между влюбленными людьми. Ее мягкая полуулыбка располагала к общению, темные волосы, зачесанные с пробором, ниспадали до плеч, на серебряной цепочке поблескивал маленький кулон.

– Если вы останетесь ждать Рамзая, я приготовлю вам чаю, – предложила Наронг, протирая руки влажной салфеткой, оставляя на ней длинные следы краски.

– Спасибо, у меня есть немного времени, – согласился я.

Пока она заваривала чай, я сидел за столом на табурете и листал свежий «Borneo Post».

– Где вы теперь остановились? – поинтересовалась Наронг, ставя предо мной чашку на блюдце.

– В «Singgahsana Lodge», – ответил я.

– Очень хорошая гостиница.

– Да, приятный персонал, отличный бар наверху с видом на реку и в душевой горячая вода.

– Там всегда весело.

– Но из моего окна открывается вид на зеленую стену соседнего дома.

Наронг поглядела на меня и улыбнулась.

– И все-таки мне придется искать гостиницу подешевле.

– Но там не будет так хорошо, как в «Синггахсане».

– Мне приходится экономить.

Потом, угощаясь крепким чаем «Саравак», мы говорили о работах Рамзая. И Наронг сожалела, что в галерее сейчас осталось всего несколько его картин, остальные разошлись по музеям и частным коллекциям Европы и Америки. Я вспомнил единственное полотно Рамзая с морскими рыбами, выставленное в экспозиции старого музейного комплекса на улице Хаджи Опенга. Впрочем, выставка там вообще была невелика. А здесь, в его галерее, я восхищался большими трехмерными картинами на холсте из волокон коры хлебного дерева – необычное изобретение. Такую ткань используют даяки для пошива одежды и плетения циновок. Когда Рамзай открыл для себя этот материал, он оставил батик и принялся создавать свои картины в новом стиле. Они получались объемными с четко обозначенной перспективой и при этом удивительно гармоничными. Мне нравились его полотна с цветами, лодками, скользящими по реке, сцены из сельской жизни под большими деревьями и женщины, чьи прически украшены перьями птиц, мочки ушей оттянуты кольцами по самые плечи, а шеи увешаны разноцветными бусами. Его птицы-носороги походили на ожившие названия этих птиц и оттого, хоть и выглядели декоративно, но были лаконичны как символы. От его работ, я чувствовал, исходила энергия полнокровной жизни Борнео. Традиции, заботы и радости острова становились намного ближе и понятнее.

На сей раз Рамзай где-то задерживался, тогда я поблагодарил Наронг за чай и, пообещав зайти позже, покинул галерею в чрезвычайном воодушевлении.

* * *

Всякий раз, едва очутившись в городе, я опять начинал мечтать о новых посещениях леса. На душе было легко, а ногам свободно в сандалиях после длительных лесных походов по тропам в тяжелых ботинках. На очередную вылазку в джунгли следует хорошенько настроиться, чтобы она стала удачной. Мне все-таки верилось, что я встречу что-нибудь необыкновенное в одном из тех уголков сокровищницы первобытной дикости, которые я посещал.

До прихода Рамзая я решил прогуляться на Индийскую улицу, где теснятся ряды магазинов, и хозяева выносят стеллажи с товаром прямо на тротуары. Мне нужно было купить фонарик взамен оброненного в одной из пещер Мулу, отчего тот разбился, и мне не удалось вернуть его к жизни. А на обратном пути успею пообедать в угловом кафе «Мадам Танг», что на улице Карпентер. Я иногда заходил туда, чтобы недорого, но сытно поесть курятину с рисом и овощами.

Выйдя из галереи, я перешел улицу и, миновав сквер с фонтаном, зашагал по променаду. Конечно, можно было сократить путь и пройти через китайский квартал с многочисленными кафе, сувенирными, аптекарскими и книжными лавками, но мне больше нравилось ходить по набережной и наблюдать, как пересекают реку длинные моторные лодки с пассажирами на скамьях вдоль бортов под двускатной кровлей из сухих пальмовых листьев или брезента. Каждой такой лодкой управляет пожилой перевозчик. Он стоит на носу своего суденышка, правя крест-накрест сложенными веслами, а рядом на полочке под навесом лежат кое-какие вещи, скромный, завернутый в фольгу, обед и бутылки с водой. Приняв на борт пассажиров, перевозчик разворачивает лодку от пристани, затем заводит мотор, дернув за трос, протянутый до кормы и соединенный там с пусковым механизмом. С приглушенным тарахтением лодка медленно устремляется к противоположному берегу. Перед прибытием перевозчик глушит двигатель и, управляя веслами, осторожно подводит лодку к причалу. Нигде больше я не видел подобных лодок, как на реке Саравак, и таких важных на вид перевозчиков.

Солнце по обыкновению пряталось за облаками. Дул теплый ветерок и раскачивал над головой перистые листья деревьев. Когда солнце выглядывало, то здорово припекало, и сверкало на речной воде, словно битый хрусталь. Тогда от жара его лучей можно было укрыться в кафе, магазине или в сквере на променаде. Вдоль набережной расставлены киоски с напитками, мороженым и пакетиками чипсов. Тут и там над перилами выставили свои удочки рыбаки, но я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из них вытаскивал рыбу. Наверное, надо было долго ждать.

На этот раз привычную жизнь на берегу Саравака разнообразили студенты художественной школы. Молодые люди с планшетами расположились на скамейках под деревьями, в ротонде или прямо на низеньком парапете. Они рисовали окрестности реки: противоположный берег с башней форта Маргариты, белеющей среди деревьев, лодки, променад с фонарями, пешеходами и красивыми цветами. Среди студентов прохаживался преподаватель средних лет. Он заглядывал в планшеты, давал рекомендации ученикам, объяснял, энергично жестикулируя. Лишь один студент сидел особняком на скамейке, положив ногу на ногу и, склонившись над своей работой, рисовал восковыми мелками. Что именно служило ему натурой, я не мог разглядеть, но догадывался, поскольку время от времени он обращал свой взор на форт за рекой.

Мне захотелось понаблюдать за его работой. По его склоненному над планшетом виду, по тому, как он управляется с мелками, делая широкие мазки, как невольно раскрыт его рот, а длинная челка упрямо ниспадает, так что ему приходится машинально убирать ее рукой за ухо, я понимал, что живопись поглотила его целиком. Казалось, он ничего не замечает вокруг. Наверное, если бы я подошел к нему и сел на скамейку рядом, то студент и вовсе не заметил бы моего появления. Мне верилось, что у него хорошо выходит, и что его работа наверняка получит высокую оценку преподавателя. И тут мне захотелось ее купить. Я видел, как создается картина, видел, как трудится над ней молодой художник, видел пейзаж за рекой, который служил ему натурой. И понимал, он сумеет искренне передать свои чувства на прямоугольном куске бумаги. Тогда я решил, что дождусь окончания пленэра и уговорю художника продать мне этюд.

Я живо представил себе задуманное: «Эй, парень! Можно посмотреть?» – спрошу я. Он протянет мне свою работу. Я погляжу на картину с искренним удовольствием. Затем вопросительно кивну: «Сколько ты за нее хочешь?» – «Она не продается, – категорически ответит он, – я должен показать ее мастеру, чтобы получить оценку». – «А после продашь?» – буду настаивать я. Художник помнется немного, прежде чем ответить. «После экзамена, думаю, можно», – неохотно согласится он.

Я подошел к перилам, обдумывая свое решение, и облокотился на них локтями. Подо мной ритмично, как танец под звуки тонгкунгона, наплескивались на камень набережной маленькие волны. На другом берегу золотистым айсбергом возвышалось здание ассамблей. Но светлый образ увлеченного художника не выходил из моей головы. Вновь из-за белых облаков выглянуло солнце. И внезапно, острая, как луч, мысль обожгла меня. Я не вправе покупать работу начинающего художника. Нет, я в самом деле не должен этого делать. И отчетливо представил себе, как погублю художника в самом начале его творческой стези. Первый успех застит ему глаза. Они подернутся пеленой алчности. Он слишком рано решит, будто бы достиг совершенства, что удача никогда не изменит, что он уже состоялся как настоящий мастер, чьи работы уже теперь покупают. И тогда его талант задохнется в самом себе. Художник не должен продавать свои работы. Он вообще не должен что-либо продавать. Он должен только работать. И питаться разве что святым духом. Он сам должен быть святым. Зной вынудит его работать усердней, голод поможет чувствовать острее, а одиночество удержит от искушений, всего того, что развлекает безмозглых обывателей. Художник выше этого. Не всякому дан такой прекрасный талант. Вот почему настоящих художников мало. Так было прежде. Теперь время другое. Сегодня не приходится голодать, одеваться в обноски, страдать от одиночества. Да и не нужно все это. Тем более, здесь, на Борнео. Только вот настоящему художнику не стоит продавать своих работ. Пусть за него это делают другие. Устояв перед соблазном, я повернулся и уверенно зашагал на Индийскую улицу.

* * *

Когда я вернулся в галерею, Рамзай сидел за столом и с выражением внутреннего покоя, сосредоточенно нанизывал бисер на тонкую нить, явно намереваясь спасти древнюю культуру коренных жителей Борнео от забвения. Из этого бисера может получиться украшение для женского платья, шапочка охотника, а может быть сумка. Сейчас местные жители используют такие вещи лишь по праздникам, но в сувенирных лавках их охотно покупают туристы.

Оторвавшись от работы, Рамзай поднял голову и радушно меня поприветствовал; скромная улыбка вновь появилась на его лице.

– Как твои успехи? – спросил он.

– Вчера провел замечательный день в Кубахе, – ответил я.

– Какие планы теперь? – поинтересовался он.

– Собираюсь в Бако, – сообщил я. – Прямо завтра и поеду.

– Там тоже есть орхидеи. Но ты ведь знаешь, многие виды утрачены навсегда. Так что искать их в лесу бесполезно.

– Жаль. Недавно я посетил сад орхидей в Кота Падаван, там было много цветущих местных видов. Надеюсь, это не последнее место их обитания.

– Некоторые коллекционеры разводят их в своих питомниках, – заверил Рамзай. – Мы могли бы посетить один. Дай мне знать, когда вернешься в Кучинг, мы вместе навестим моего друга. Он замечательный цветовод.

– Хорошо, – тотчас согласился я.

– Я позвоню ему. Он будет нам рад, – сказал Рамзай.

Затем я огляделся по сторонам.

– Признаюсь, я видел не так много работ местных художников, – промолвил я. – Но орхидеи лучше всего получаются у Наронг.

– Мне тоже нравятся ее цветы, – согласился Рамзай. – Все рисуют птиц, цветы, сцены сельской жизни. У каждого есть темы, в которых они сильны. Это правильно. – Рамзай положил на стол нить бисера, поглядел на меня и продолжил: – Многие художники стремятся запечатлеть наш ускользающий мир: то, что никогда больше не повторится. Эти цветы – украшение нашей жизни. Они обогащают мечты. Не так уж много осталось орхидей в наших лесах. И все, что может сделать художник – это сохранить их на своих полотнах. Наронг это удается. И птицы-носороги. Они почитаются в наших деревнях как посредники между людьми и богами. Их изображение очень символичны. И образ жизни селян меняется под влиянием пришлой цивилизации. Она притягивает молодежь. Молодые люди отправляются в город в поисках идеалов. Тут они становятся другими – такими как все. И это закономерность. Все, что художник носит в своей душе, то и отражается в его живописи. Но художник способен задержать ускользающий мир силой. Силой своего искусства. Иначе, с чем же мы останемся?

– А вы что-нибудь слышали, будто власти собираются возвести мост над рекой в этом районе?

Рамзай удивленно поглядел на меня.

– Откуда такие сведения?

– Один таксист рассказал.

– Ходит такой слух. Но все понимают, если над рекой построят мост – перевозчики на своих лодках лишаться заработка. За свою работу они получают всего пятьдесят сен с пассажира. Такая маленькая плата. Но они гордятся своей работой. А мост погубит их. Мне очень жаль.

– Согласен. Просто я видел репродукции ваших картин с такими лодками. Мне показалось, вы уже что-то знаете о планах строительства моста.

* * *

В день посещения питомника нам повезло: распогодилось. С утра казалось, дождь никогда не прекратится: он лил сплошной тяжелой завесой. Но вдруг к полудню прояснилось. А потом солнце быстро подсушило улицы. Накануне Рамзай позвонил своему приятелю и договорился о встрече. Я пришел в галерею к назначенному часу. Мы сели в машину, припаркованную перед входом, и поехали.

Всего десять минут занял наш путь по улице Табуан, когда справа от шоссе зарябила сетка ограждения, за которой протянулись стройные ряды стеллажей с растениями. Рамзай повернул к главному входу. Когда мы выбрались из прохладного салона, нам навстречу вышел сотрудник питомника. Это был смуглый малаец средних лет с пышными кучерявыми локонами. Он радушно поприветствовал нас. Рамзай представил нас друг другу, после чего мы зашагали к зеленой сокровищнице.

– Здесь секция ванд, – махнул Джак рукой на длинные ряды, сидящих в маленьких керамических горшочках растений, чьи толстые спутанные корни, будто змеи, свисали едва ли не до пола. – А там, направо, – фаленопсисы, каттлеи, цимбидиумы.

Мы, прежде всего, повернули налево, но Джака позвали на отгрузку цветов, и он, пожелав нам приятного времени, оставил нас одних среди своих подопечных.

Во влажном теплом воздухе стоял цветочный аромат, смешанный с запахом сырой земли. На дощатом полу было скользко, так что я в своих сандалиях несколько раз поскользнулся, к счастью, обошлось без падения. Многие орхидеи цвели, другие попросту зеленели, набирая силы для развития новых бутонов. И все они были по-своему оригинальны. Среди цветов, пожалуй, только орхидеям присуща фантастическая пластичность: они удивляют богатством форм, размерами, окраской.

– Ты посмотри, как хороша эта ванда, – произнес Рамзай с благоговением, наклонив цветок, чтобы лучше рассмотреть.

Я кивнул, хотя ничего особенного именно в этом экземпляре не нашел. Какие-то бледные цветки кремового оттенка с розоватыми крапинками на вытянутой губе и основании лепестков. Они походили на стайку глазастых насекомых из волшебных сказок даяков. Другой цветок среди орхидей-бабочек мне приглянулся больше. Он был яркий, красный с белыми жилками на широких лепестках, похожих на крылья мотылька. Но Рамзай не обратил на него никакого внимания. Я сфотографировал и тот и этот цветки, чтобы потом было над чем подумать. Ведь я понимаю картины Рамзая. Они нравятся мне, хотя и полны условностей, символов и тайн. Его работы отображают не только видимый образ, мастеру удается добиться созвучия и внешнего и внутреннего мира, отчего успех его труда очевиден. Выбранный им цветок ванды – образец внутреннего покоя, гармонии, душевного умиротворения, как характер Востока, а тот, что был замечен мной – кричаще пестрый, яркий, мятежный.

Мы прохаживались среди стеллажей, радуясь цветам, словно отпрыскам радуги. Казалось, что орхидеи глядят на тебя любопытными глазами. Они полны жизни. У каждой неповторимый нрав. Я бы не слишком удивился, если бы эти растения зашевелились, выражая эмоции, а то и вовсе заговорили со мной на своем цветочном языке. И мне этого очень хотелось. При своей неподвижности, они оказались весьма общительными, нужно только научиться правильно их понимать. И Рамзай понимал, а потом свое общение с цветами отчетливо выражал в картинах.

Прогулка среди орхидей полезна для вдохновения. После Рамзай возьмет кисти, чтобы отразить навеянные ощущения на холсте из волокон коры хлебного дерева, а я получу множество хороших снимков, которые будут хранить чудесные образы тех цветов, что произвели на меня большее впечатление. Общаясь с растениями, начинаешь понимать, что в том уголке мира, где нет места оружию, убийству, насилию, остается больше места живым цветам и на земле, и в твоей душе.

* * *

Потом мы забрали Джака и поехали обедать в ресторан «Золотой дракон».

– Как вам оранжерея? – поинтересовался Джак, обернувшись ко мне с переднего сидения.

– Я сделал достаточно хороших снимков, – ответил я.

Джак удовлетворенно кивнул и сообщил, что эти растения требуют много внимания, будто капризные женщины, и что не всегда удается заставить их цвести.

Я впервые слышал, чтобы цветы сравнивали с женщинами, и этот многозначительный образ мне понравился.

«Золотой дракон» оказался вполне уютным недорогим рестораном, в котором столики располагались снаружи под навесом и внутри – в светлом зале. На полках витрин были выставлены фрукты, торты, контейнеры с мороженым. Мне еще не доводилось бывать в этом зеленом районе особняков. Посетителей было мало. Из динамиков звучала национальная музыка. Сделав заказ, мы говорили о непонятной, но забавной для местного понимания отопительной системе зимой в России, романе Пастернака, традиционных блюдах Борнео… но только не о живописи и орхидеях, хотя обе темы казались мне далеко не исчерпанными.

Когда перед нами появились полные тарелки, и мы принялись за еду, в ресторан вошел человек лет, наверное, сорока. На нем была синяя рубашка на выпуск и джинсы. Мне сразу же показалось, что я где-то его видел, хотя и не был знаком. Увидав Рамзая, он улыбнулся и направился к нам. Рамзай тоже обрадовался встрече и представил его как своего хорошего друга и талантливого художника.

– Составишь нам компанию? – предложил Рамзай.

– Охотно, – ответил Кун Ли – так его звали.

Рамзай подсказал мне, что картины Кун Ли выставлены на втором этаже галереи, и я вспомнил их. Это был батик – мир коралловых рыб. Узнав, откуда я приехал, Кун Ли немало удивился, сказал, что впервые общается с русским человеком и стал подробно расспрашивать меня о Третьяковской галерее, будто решил, что я, по меньшей мере, заведую ее коллекциями. Он с восхищением соглашался с тем, как много там работ художников с мировым именем. И что залы галереи доступны по Интернету. И что несколько раз посещал выставки виртуально. А я тем временем все присматривался к нему, гадая, где я мог видеть этого человека раньше. Как вдруг меня осенило.

– Это вы были на променаде со студентами на прошлой неделе? – спросил я.

– Да, в тот раз проходил контрольный пленэр, – ответил Кун Ли.

– Я сделал несколько снимков ваших ребят за работой. Увлеченные молодые люди.

– Не думаю, что все добьются больших успехов, но среди них есть таланты.

– Один высокий с длинной челкой, он сидел на скамейке. Мне кажется, он подает большие надежды.

– Наверное, Айонг Джави. Он один из моих лучших студентов.

– Значит, интуиция меня не подвела. Я наблюдал за его работой. Думаю, из него выйдет толк.

– Посмотрим. Рано или поздно хорошие студенты проявляют себя. В самом начале обучения я ставлю перед ними куб. Они рисуют его. На первом, втором, третьем занятиях я неизменно заставляю их рисовать этот куб и ничего больше. На очередном занятии, когда рисование куба им порядком надоедает, и появляются недовольные, я игнорирую их протесты и снова ставлю перед ними куб. Они рисуют его до тех пор, пока перестают повторять самих себя, начинают рисовать его иначе, в особой манере, добиваясь оригинальности вместо пустого подражательства.

Когда к нам подошел официант, Кун Ли заказал себе чай и рути с овощами. А я, доев суп на курином бульоне, принялся за рис и рыбу, посыпанные хрустящими зелеными веточками папоротника мидин. Рамзай и Джак тем временем за едой обсуждали новую работу Наронг «Цветочная фантазия», выставленную вчера в галерее. Рамзай гордился этой картиной, выделил для нее лучшее место и теперь во всеуслышание заявил:

– Наронг – сильный художник. Эти цветы распустились в ее душе. Я рад за нее.

И все согласились с оценкой. Я тоже восхищался этой картиной. На ней были изображены те самые ванды, которые сегодня так покорили Рамзая в питомнике.

* * *

Вечереет. На променаде теперь много народу. Свет заходящего солнца отражается в окнах зданий, что возвышаются на побережье, и стены их приняли апельсиновый оттенок. По воде пляшут золотистые улыбки. Из уличных ресторанов, которые виднеются на противоположном берегу под шатрами, доносится музыка. Стены форта еще не порозовели, купаясь в лучах солнечного заката, так что я еще успею к нему добраться до темноты, чтобы поснимать, – решил я, стоя на причале в ожидании лодки.

Как вдруг в очереди среди пассажиров я увидел знакомого голландца, с которым познакомился во время экскурсии в пещеры Мулу. На вид ему было лет тридцать. Высокий, худощавый, с коротко стрижеными светлыми волосами. Он был в шортах и белой майке с изображением птицы-носорога на груди. Завидев меня, он подошел, приветливо улыбаясь. Те несколько минут, пока мы ждали перевозчика и потом пересекали реку на лодке с маленьким флажком Саравака, трепетавшем на носу, он все рассказывал мне о своей утренней вылазке в джунгли в окрестностях горы Сантубонг. «Я выехал рейсовым автобусом пораньше, – говорил он. – И мне повезло. Я наблюдал много интересных птиц. Жаль, со мной не было бинокля. Теперь я непременно куплю бинокль и отправлюсь на Сантубонг еще раз…» Но я почти не слушал его, а жалел, что у меня нет денег, чтобы купить картину Наронг «Цветочная фантазия» выполненную в ее оригинальном стиле.

Неунывающее племя

Когда я поехал искать хищные растения в Бако, то вовсе не надеялся увидеть там странных обезьян с большим носом. Мне думалось, что такие редкие животные скрываются в труднодоступных местах и на люди не показываются.

Из Кучинга я выехал рейсовым автобусом до речной пристани, затем нанял моторную лодку, и перевозчик около получаса вез меня по реке Батанг-Бако к морскому заливу, на берегу которого разместился туристический лагерь Телок-Ассам с бунгало, рестораном и администрацией национального парка.

Лодка гудела морским зверем, скользя по мутным водам большой реки. На берегах виднелись хижины рыбаков. Потом поселки остались позади. Речная долина расширилась, впереди открылся залив, и стало видно сияющее до горизонта море. Слева темнели склоны горы Сантубонг, а справа по холмам рос густой лес. Я всматривался в береговые заросли в надежде увидеть какую-нибудь живность. Над водой, высматривая жертву, кружил белобрюхий орлан, вдруг его широкие крылья приподнялись, и орлан резко бросился к воде, пронесся над самой ее поверхностью, схватил когтями рыбу и, набирая высоту, полетел к деревьям. Тщетно рыба била хвостом в воздухе: ее судьба определена. За каждым скалистым мысом открывался узенький песчаный пляж с мангровыми деревцами. И все это я старался запечатлеть на снимках.