Тенистые тропы Борнео

Дмитрий Григорьев

Тенистые тропы Борнео

Предисловие

Все начиналось стихийно.

Где я, куда устремляюсь, откуда? Вокруг прохладная темнота, глубокая тишина и притягательное сияние вдали; не там ли райская долина? Ощущение эфирной легкости, трепет от ожидания чуда… но все пропало вдруг.

Я проснулся озадаченный картиной сна, захватившей мое летучее воображение, – будто достиг чего-то прекрасного, нового.

Успешное собеседование с главным редактором. Вихрь нахлынувших творческих планов. И вот я в штате крупного издательства, в котором подвязался делать снимки и писать небольшие репортажи для журнала, раскручивающего туристические маршруты. Вначале мне полагалось снимать достопримечательности в подмосковных городках и строчить заметки для иностранных туристов – это, как я понимал, испытание. Затем, убедившись в моих способностях, начальство отправило меня корреспондентом в Тверь на неделю. И это я выдержал, оправдав надежды редактора. Тогда он задумал выслать меня из России.

До сих пор я мечтал отправиться в Италию, но шеф с моим желанием не согласился, заявив, что в Италию и так ездят, летают, ходят на кораблях армии наших туристов. Мне рекомендовали отправиться в Азию. Вот тогда-то я и подмахнул с досады: «На Калимантан, скажете?» И он сказал: «А почему бы и нет». Я даже опешил. Это было по правде неожиданно. Лететь в такую-то даль! Но потом я смирился, начитался об острове книг и проникся к нему интересом. Теперь тропические кущи стали грезиться в причудливых снах. И сны эти превратились в реальность.

Я ухватился за идею с присущим мне русским упорством, которое непременно приводит к успеху. Ничто не воспрепятствует мне в осуществлении замысла. Мое путешествие будет самым важным уроком, который я по-настоящему желал пройти.

Билеты в Саравак с пересадкой в Сингапуре я купил заблаговременно. Потом составил маршрут поездок по острову. Трудился я над ним самозабвенно. В поисках нужных сведений пришлось выжать, наверное, весь Интернет. Денег на проживание мне полагалось вдосталь. Редактор обещал хорошие премиальные, если буду вовремя высылать качественный материал. Кроме того мне полагалось встречать и сопровождать с экскурсией туристов, которые время от времени будут приезжать на остров по путевкам от смежной компании. Только родственники сомневались: «Сумасшедший – он едет за тридевять земель, чтобы увидеть, как там цветет какой-то вонючий красный цветок». Разумеется, не только за манящим где-то в чаще леса реликтовым цветком я устремился на остров. Мне, увлеченному фотографу, страсть как загорелось попасть в тропический мир. В аэропорту провожавшие меня родственники очень беспокоились и предупреждали, чтобы я не ходил в джунгли, где опасные звери от микробов до слонов выйдут на тропу, чтобы задушить меня.

В ту осень мне еще не было двадцати трех лет. Я был уверен, что именно сейчас настало подходящее время, чтобы отправиться в подобное путешествие. Сейчас или никогда. В пути я испытывал радость от скорого свершения всего задуманного, и только опасения, что этому что-нибудь помешает, заставляло меня немало тревожиться, мешая осознавать свое счастье в полной мере. С такими вот противоречивыми чувствами, отдающими безрассудством, но полный решимости, я устремился на юг.

Райская долина

Маленьким самолетом Малазийских авиалиний я отправился в Сердце Борнео – нетронутые пилами леса, и приземлился в Мулу – заповедном горном районе штата Саравак, где каждый год биологи открывают новые виды животных, растений и грибов. Но вдруг осечка: в туристическом лагере мест не оказалось, – надо было бронировать койку заранее, – поэтому пришлось искать жилье за территорией – в «Mulu River Lodge». Эта опрятная ночлежка со всеми удобствами и рестораном выстроена у реки Мелинау возле главного входа в Национальный парк. В длинном помещении размещены около полусотни кроватей, точно в войсковой казарме.

Я подошел к стойке администратора, за которой оказалась маленькая пожилая женщина с черными едва тронутыми сединой волосами и, поздоровавшись, сообщил:

– В лагере все места заняты.

– Все заняты, – с сочувствием повторила она.

– Много туристов приехало.

– Много, – покачала она головой.

– Не найдется ли у вас свободное место?

– Найдется, – охотно отозвалась она. – У нас места есть. Сколько человек?

– Один.

– Один? – она немного удивилась. – Хорошо, нужно зарегистрироваться. Вот здесь в журнале. Ваш паспорт, пожалуйста…

Спустя пять минут я сидел на своей прилежно заправленной постели в просторном, как бальный зал, помещении и озирался по сторонам. Большинство кроватей пустовали, на некоторых разбросаны чьи-то вещи, а на одной кто-то спал, поджав ноги. Я с облегчением вздохнул: по крайней мере, на ночь я пристроен. Зато под боком лес, и каждое утро, пройдя по колеблющемуся над рекой подвесному мосту, можно этот первозданный мир посещать.

Испытывая трепетное желание поскорее очутиться в джунглях, я наскоро переоделся, сунул в рюкзак бутылку воды, натянул его на плечи и поспешил на волю. Со мной была тетрадка, я купил ее в Кучинге и, подписав своим именем, указал московский адрес на тот случай, если она потеряется, – может быть, вышлют почтой, – и с этого времени решил каждый вечер выводить на ее страницах пройденный маршрут, впечатления, наблюдения, мысли. Они пригодятся для журнальных очерков. О, как я ждал этой встречи с джунглями – незнакомой и таинственной обителью необыкновенных звуков, красок, запахов – этими райскими кущами полными чудесных существ.

Наверное, на всю жизнь останется в памяти мое первое посещение тропического леса. Ощущение странное, захватывающее, пряное – такое оно было особенное. Казалось, что погрузился я в звенящее, дышащее влажным теплом, пестрое царство, где блуждает растерянный взгляд с непривычки не способный сосредоточиться на чем-то определенном. В тени невероятно высоких, будто колонны, стволов старых деревьев ловят солнечные лучи худосочные кустики, орхидеи, миниатюрные пальмы, а вверху плотным шатром простирается ажурный лесной полог. И лес этот, раскинувшийся среди гор, чьи вершины окутаны густыми, как взбитые сливки, облаками, представляется непреступным, с таинственной, скрытой от посторонних глаз, первобытной жизнью.

На другой день для знакомства с окрестностями я записался в группу туристов с проводником, рассудив, что потом стану бродить по лесным тропам самостоятельно. Вечером, за три часа до заката, наша группа отправилась к пещерам. Тропы из туристического лагеря к лесным диковинам выстланы для удобства деревянными половицами, над ручьями наведены мостики. Мой верный фотоаппарат «Nikon» наготове: в ночлежке возле каждой кровати в стене торчало рыльце розетки, и я сразу же зарядил для него аккумулятор. Во время этой экскурсии я рассчитывал хорошенько поснимать.

К Оленьей пещере нашу группу из пяти человек повел средних лет, полноватый малаец из служащих. На нем была темно-зеленая футболка с птицей-носорогом и надписью «Mulu», шорты и высокие ботинки. Звали его Хазрин. Попутно он знакомил нас с местными растениями и мелкими животными, которые встречались на маршруте, и позволял себе подшучивать.

– Будьте осторожны, эта гусеница ужалит вас от малейшего прикосновения к ее волоскам, – предупредил он, показывая на пушистого рыжего червяка размером с мой указательный палец, который с аппетитом грыз лист, повисший на ветке над самой тропой. – А эти лопухи не следует использовать в качестве подтирки: они жгутся. В противном случае, ваш горестный вопль распугает всех зверей в округе… Стойте! Вон там, видите?.. Нет, на соседнем стволе. Это самая маленькая белка Борнео. Местным насекомым она доставляет немало неприятностей – очень прожорливая…

Никогда не слышал, чтобы белки питались насекомыми. Впрочем, на Борнео, с его древними лесами, все возможно. Приглядевшись, я наконец разглядел крошечного, величиной с мышь, серенького зверька с пушистым хвостом. Белка замерла на стволе, разглядывая людей с любопытством, а потом, ловко цепляясь коготками за кору, побежала вверх, помахивая хвостом, словно флажком.

– Эти бабочки самые редкие в Сараваке, – объяснял Хазрин, спустя некоторое время пути, когда наша группа остановилась, пристально взирая вперед на бабочек возле маленькой лужицы. – Они названы в честь основателя династии белых раджей птицекрылками Брука…

Я с восхищением глядел на птицекрылок, потягивающих своим хоботком воду. Они были прекрасны. Их удлиненные черные крылья разрисованы рядом переливающихся зеленых треугольников, грудка украшена пушистым алым воротником, а на задних крыльях блестят голубые полосы. Несколько минут эти бабочки позировали перед объективами фотоаппаратов, а когда мы продолжили путь, они поднялись в воздух и закружили над тропой изящным хороводом. Попрощавшись с птицекрылками, Хазрин серьезно предупредил:

– За их убийство с целью коллекционирования, поедания или содержания в неволе назначается штраф 10 000 ринггит или один год тюрьмы.

А лес звенел голосами тысяч насекомых. Я восхищался мощью, пронзительностью и разнообразием певческих способностей цикад. Они заглушали всех прочих вокалистов леса. Их пение сливалось в единый звон. Казалось, где-то вверху деревья облепили пилильщики-гиганты, на самом же деле, самые крупные цикады здесь величиной с воробья. Но даже мелкие певцы умеют оглушить своими трелями.

Лес полон жизни. Но без проводника я бы мало что увидел – нужно привыкнуть. Впереди еще много дней для походов. Ведь мне хотелось испытать, почувствовать, осознать, каково это быть в джунглях одному. Я делал снимки. И добычей моего Никона становились самые разные существа: длинная розовая многоножка на замшелом валуне, элегантная цикада-фонарница в зеленоватом с золотистыми пятнами наряде и длинным изогнутым носом, сверкающий бронзовой чешуей юркий сцинк в палой листве, черная с белыми полосами сухопутная планария с такой странной серповидной головой, точно она подавилась полумесяцем. И вдруг группа полунагих даяков из племени оранг улу. Они возвращались из леса с плетеными из ротанга корзинами, висящими на спине. Невысокие, смуглые, черноволосые мужчины в набедренных повязках украшены татуировкой на груди, руках и ногах. Женщины в саронгах вроде юбки, увешаны разноцветными бусами, в их отвислые продырявленные мочки продеты по нескольку блестящих колец. Эти люди показались мне очень серьезными и невозмутимыми. Хазрин поприветствовал старшего из них, который шел впереди, после чего даяки продолжили путь в молчаливой задумчивости. Я тогда решил, хорошо бы посетить их деревню, чтобы поснимать быт этого племени.

Возле маленькой лужайки со скамейками тропа повернула к скале, едва различимой среди деревьев. По сторонам возвышались утесы покрытые папоротниками, кустами и мхами. И вскоре мы оказались перед входом в пещеру, темнеющую посреди леса, словно раскрытая пасть какого-то гиганта. Хазрин рассказал, что это одна из самых больших пещер мира, что ее протяженность около двух километров, а высота в некоторых местах достигает более ста метров, что называется пещера «Оленья», поскольку в этих местах пасутся олени; они приходят сюда пить воду, лизать соль или укрыться от дождя. Пещера эта сквозная, как туннель. Сверху свисают каменные сосульки – сталактиты. На потолке темнеет скопище летучих мышей. Их здесь несколько миллионов, и перед закатом, как обещал Хазрин, у нас еще будет возможность увидеть их вылет на ночную охоту. Я никогда еще не был в пещерах, потому сравнивать мне было не с чем, но это не помешало мне осознать величие Оленьей пещеры.

Войдя в сумрачную галерею, мы двинулись по тропе, освещенной фонарями, к которым электричество подавалось от генератора, гудевшего в кустах снаружи. После жаркого лесного воздуха, взмокшее тело приятно окутывала прохлада, и освежал сквозной ветерок. Тропа огибала скалы. Я двигался в полумраке, стирая с лица упавшую каплю, и фотографировал сталагмиты, которые представляли собой нерукотворные изваяния: чудовищ, монахов, зверей, застывших в причудливых позах. Тут и там звякала в лужах капель, журчали ручейки, а где-то вдали бурлила подземная река. Легендарное Царство Тьмы. Тени, демоны, таинственные звуки… Как вдруг далеко впереди завиднелся яркий свет. Он увлек мой любопытный взгляд. Свет этот поначалу казался маленьким пятнышком, бликом. И я устремился к нему, поднялся по склону пригорка и остановился перед ограждением на маленькой смотровой площадке. Теперь это «окно», из которого лилось золотисто-зеленое сияние, было передо мной. Казалось, до него только руку протяни, но между нами сотни метров. И тут я испытал странное ощущение, будто бы уже был здесь, видел это свечение и стремился к нему. Это был сон? Я вспомнил его. Сон сделался явью. Но как отчетливо он сейчас проявился! Это таинственное совпадение потрясло меня… Вдруг неожиданный голос проводника Хазрина оборвал мои размышления.

– То выход в Райскую долину, – объяснил он, отдышавшись после подъема. – Удивительное место, отрезанное скалами от внешнего мира. Нужно иметь альпинистское снаряжение, опыт и закалку, чтобы спуститься с этой вот скалы, перейти вброд подземную реку и, преодолев небольшое ущелье, выбраться из вечной тьмы в сад Эдема.

Я все глядел на изумрудные деревья, облитые ярким тропическим солнцем, и думал, что в таком вот саду первые люди жили счастливо в своей беззаботной жизни, пока не были навсегда изгнаны Отцом за свое преступление. Эта пещера Тьмы, свет, увлекающий к выходу в Рай, и сад, кажущийся таким недоступным, – точно ожившая иллюстрация из Библии. С благоговением я взирал из мрака на этот желанный пейзаж. На обратном пути он долго не выходил из моей головы. А потом, на лужайке со скамейками, напротив пещеры, вход в которую теперь скрывали деревья, летучие мыши устроили вечернее представление. Они покидали свою обитель большими стаями, растянувшись в змеевидные ленты, как сигаретный дым, и отправлялись кормиться до утра. Задрав голову, я следил за полетом этих зверьков, и пещера словно выдыхала их из своего зева в вечернее, но еще светлое небо.

Лунная пещера

Все последующие дни, что я жил в Мулу, прошли на лесных тропах. Сначала это были короткие маршруты утомительные для непривычного к экваториальному климату моего северного организма: тело скоро сдавалось и требовало отдыха, а дух, неутомимый и очень любопытный, заставлял, уговаривал, требовал продолжения пути. Но спустя несколько дней я начал привыкать переносить влажную жару, брал в дорогу бутылки воды и освободил рюкзак от всего лишнего. Так, постепенно, я уходил от туристического лагеря все дальше, а возвращался все позже.

Увлечение фотографией затянуло меня безвозвратно. Мой верный Ники ненасытно требовал новых впечатлений. И я покорно следовал по тропе, осматриваясь, прислушиваясь, и делал снимки. Вскоре мои глаза привыкли к пестрому разнообразию лесных зарослей и научились вылавливать в них самое ценное. Высоко над головой сквозь прорехи в кронах горело солнце. Его редкие лучи падали на бурую землю, листья кустов, камни. Каждый такой луч, как фонарик в лесном полумраке, высвечивал для меня то пятнистый цветок наземной орхидеи, то блестящую бабочку, то бронзовую спинку ящерицы, принимающую солнечный душ на трухлявом пне.

И вот удача: возле тропы на сухих скрюченных листьях в растерянности замерла зеленая древесная агама с гребешком на голове и шее. Ее челюсти, усаженные мелкими острыми зубами, сжимали огромного полумертвого богомола, который из последних сил едва отпихивался от хищницы своими колючими лапами. Ящерица глядела на меня круглыми золотистыми глазами с негодованием. Она явно замешкалась, не зная, как поступить: то ли бросать лакомую добычу и – наутек, то ли отдаться воле судьбы – вдруг повезет, и чудовище, склонившееся с блестящим пристально взирающим глазом, не посмеет обидеть. Так и сидела ящерица, путаясь в двух мыслях, как застывшая аллегория Дилеммы, пока я снимал ее.

В тот раз после ночного дождя тропа еще не просохла. Почва была настолько пропитана влагой, что подошвы ботинок скользили по ней, как по шоколадному маслу, и мне приходилось утраивать внимание, чтобы не поскользнуться. А тропа извивалась среди вековых деревьев похожих на ракеты, устремленные в невидимую высь, пролегала над ручьями – тут были заботливо переброшены доски, – а местами проползала между невысоких серых скал, поросших папоротниками, мхами и орхидеями. Я осматривал эти глыбы, рассчитывая найти что-нибудь интересное, вроде спящего питона, и делал снимки цветов. Как вдруг слева, среди дымчатой зелени подлеска, показалась огромная зубастая пасть. Это был грот.

Высокая стена горы поднималась тут над лесом. Она поросла травой, кустами и корявыми деревцами со змеевидными корнями. Я направился к ней. Грот был высокий, но не глубокий, темный и прохладный. Я вошел внутрь. Под ногами мягкий серый песок. С потолка капало. Какое-то небольшое животное, похоже, циветта, оставила на песке цепочку следов. Наверное, прячется где-нибудь здесь среди камней после ночной охоты на спящих птиц и белок. И тут еще одна редкость – странное на вид растение из рода Monophyllea. Оно выросло на сырых отвесных скалах над входом в грот. Его единственный широкий ребристый лист лопухом в форме сердца сидит на коротком черешке, а из основания этого листа зелеными змейками возносится пучок стебельков, увенчанных кистью мелких белых цветков. Только в горах Борнео встречается это растение. Обследовав грот и не найдя больше ничего интересного, я вернулся на тропу и продолжил поход.

Кора старых деревьев обросла подушками мха, среди которых торчали стебли миниатюрных орхидей-дендробиумов с такими крошечными бледненькими цветочками, что трудно на них сфокусировать объектив фотоаппарата. Множество других орхидей давно отцвели и сидели на коре в ожидании дождя, который напитает их подсохшие за день корни, похожие на мочало. Тут и там зеркалами поблескивали небольшие пруды, из которых доносились странные лающие вопли лягушек. Сколько я ни пытался поймать их объективом – никак не получалось. При моем приближении эти неуязвимые хористы мигом замолкали и надолго скрывались на илистом дне.

В конце другой тропы с деревянным настилом начиналась лестница, которая вкривь и вкось повела меня наверх вдоль скалы. Под ногами хрустели сухие палые листья. Подъем был крутым и продолжительным, я до нитки промок от пота, прежде чем оказался на небольшой платформе со скамеечками. Теперь я был над лесом, и среди крон деревьев под солнцем поблескивала внизу река. На вывеске, прикрепленной к скале возле входа в пещеру, к моему сведению было написано: «Moon-milk Cave». Я вошел в сумеречную прохладу, включил фонарик и тотчас же понял, откуда такое название. В свете фонаря стены пещеры излучали бледный лунный свет. Они были покрыты слоем кристаллов, словно припорошены мукой. Залы этой пещеры оказались небольшими, а некоторые проходы и коридоры между ними – такими узкими, что мне приходилось снимать рюкзак, чтобы боком протиснуться. На потолке висели колонии летучих мышей. Разбуженные зверьки сверкали на меня сердитыми глазами. Бледными сосульками свешивались громоздкие сталактиты. И было что-то неземное в бледном сиянии стен. Побродив в чреве горы и охладившись, я выбрался наружу и начал спускаться на землю.

В ночлежке туристов было немного, поэтому большинство кроватей по-прежнему пустовали. После душа перед ужином я выходил на веранду и в одинокой задумчивости глядел на реку. При свете ламп красные цветы гибискуса, разросшегося на берегу среди деревьев, в сером полумраке выглядели выразительно, будто пятна крови. Я слушал плеск рыбы, шорох ночной бабочки, бьющейся своим мохнатым тельцем о лампу, тиликанье сверчков под верандой и обдумывал планы на завтрашний день. Небо уже черное, все в блестках звезд, и месяц подмигивал мне между листьев пальмы. Теперь было свежо и покойно, чего всегда желаешь после утомительно жаркого дня.

Заняв столик напротив стойки бара, я заказал на ужин макароны с курятиной и баночку тоника. Несколько туристов за пивом оживленно делятся впечатлениями о походе к пещерам. В доме хозяев ресторана двое мальчишек, сидя на диване, увлеченно смотрят по телевизору «Том и Джерри». В соседних кустах трещат кузнечики. И во всех этих звуках ощущалось уже вечернее умиротворение. Ложился я поздним вечером и засыпал под неразборчивые разговоры курильщиков на веранде, шарканье ног бредущих в душевые и шуршание пакетов, когда кто-нибудь копался в своей сумке в поисках нужной вещи.

В другой раз я направился к водопаду, и ценность этого похода была не столько в том водопаде, сколько в окружающих зарослях. Тропа вела по сумрачному лесному ущелью среди гор. Справа, под склоном горы, катилась по камням река Мелинау Паку. Она подмывала серые стены с редкими кустиками, шумела на валунах и стихала на ровном песчаном участке, образуя теплые заводи. В этом районе было много старых дуплистых деревьев, которые облюбовали птицы-носороги. Я вскоре услышал их тяжелые свистящие взмахи крыльев. Рассмотреть этих птиц в кронах – нелегко. Но я слышал их клаксонную болтовню. А потом мне повезло: одна птица медленно пролетела вдоль серой отвесной скалы и села на толстый сук корявого дерева, растущего у подножья над рекой. Думаю, что они давно заметили меня на тропе и потому осторожничали на случай, если я вдруг достану духовую трубку с ядовитыми стрелами и начну охоту. Но вместо этого, я лишь пытался нацелить на них свой фотоаппарат, что, впрочем, было бесполезно: птиц всюду заслоняли ветви деревьев. Черные, как ворон, большие белохвостые калао с длинным клювом и огненного цвета рогом, изящно изогнутым над ним. Своим клювом, как пинцетом, они ловко срывают маленькие плоды фикусов и кивком отправляют в глотку. А зачем им требуется такой большой рог – никто не знает. Этих странных на вид птиц даяки почитают как посредников между миром живых и миром духов.

Лес тут древний. Подобный пейзаж голливудские режиссеры старательно изображают в фильмах о жизни динозавров на каком-нибудь секретном острове. Я шел тихо и осторожно, рассчитывая застать птеродактиля, сидящего на скале, – именно здесь бы им сохраниться вдали от шумной цивилизации. Все настораживало меня. Болота, ручьи, заросли… и вдруг среди доисторического мха брошенная кем-то смятая коробка из-под сигарет. Такой беспощадный поступок прошедшего до меня человека трудно простить. Она, эта коробка, вернула меня в двадцать первый век. Но вскоре я позабыл о ней, потому что лес вновь отвлек меня своими оригинальными картинами.

На стволах, сучьях и лианах, перекинутых с дерева на дерево, словно телеграфные провода, сидят папоротники-асплениумы с длинными салатовыми вайями, оленьи рога, растущие из листа-кармана, разлапистые птерисы. Они, порой, образуют такие густые заросли, что какой-нибудь старый диптерокарпус, фикус или пальма кажутся увешанными висячими садами.

Я заглядывал в кусты, за дерево, в дупло и делал снимки всего, что там скрывалось. Вот желтый рогатый паук на паутине, большая улитка с дисковидной раковиной, стрекоза…

Я не сразу сообразил, что делает эта тоненькая, ничем не примечательная серенькая стрекоза возле паутины. Я ожидал, что глупое насекомое вот-вот заденет сеть своим длинным эфирным крылышком и запутается в ней. Но ничего подобного не происходило. К моему недоумению, стрекоза рассматривала паутину, словно изучая ее ажурную конструкцию. Но все оказалось гораздо хитрее. Эта стрекоза крала из сети запутавшихся в ней мошек! Делала она это с осторожностью и ювелирным терпением. Паук-хозяин даже не осознавал, что на самом деле происходит. Он притаился под зеленым листком, держась лапкой за сигнальную ниточку, и ждал, когда эта стрекоза, наконец, попадется, чтобы с ней расправиться. Напрасны были его надежды. Стрекоза тщательно обследовала сеть, неторопливо облетая ее с одной и с другой стороны, зависала на месте, разглядывала нити своими большими глазами. Но едва в паутину попадала мошка, стрекоза кидалась к ней, осторожно снимала челюстями и съедала. Название этой стрекозы мне было неизвестно, поэтому я присвоил ей подходящее имечко: «паутинный вор».

Продолжая путь, я вновь и вновь слышал какой-то странный шуршащий звук и не мог понять, отчего он происходит. Наконец я заметил, что раздается он всякий раз, когда я прохожу мимо нависающих стеблей ползучей пальмы, усеянных такими длинными шипами, что в любую секунду они могли выколоть мне глаз. Я коснулся листа и прислушался. Тотчас же звук повторился. И раздавался он изнутри стебля. Можно было подумать, что эта пальма гневно ворчит на меня, не желая, чтобы ее трогали. Но вскоре я разобрался, в чем дело: в стебле живут муравьи, и когда я к их жилью прикасался, они начинали ритмично щелкать челюстями и в поисках врага выбегали наружу.