Тенистые тропы Борнео

Вскоре лодка вошла в залив и стала резво подпрыгивать на взбрыкивающих волнах. Соленые брызги из-под носа лодки обдавали меня и освежали. Здесь ветры, дождь и море так обработали береговые скалы, что на них будто бы вытесаны маски, и кажется, что эти скалы корчат ужасные рожи. Я глядел на зеленые кущи, на мангровый лес, на скалы и мысленно уже видел себя в этих зарослях.

Дело было днем. Море в это время отступило от берегов, и залив обмелел. Мой перевозчик – пожилой, сухощавый ибан в рубахе и джинсах – вдруг заглушил мотор, поднял его над водой и взялся за весло. Я с недоумением следил за его усердными попытками грести в сторону берега, до которого было еще очень далеко. Затем перевозчик встал на корме, продолжая свою отчаянную работу веслом то справа по борту, то слева, но лодка едва продвигалась. Я понял, что с такой скоростью до лагеря нам и к завтрашнему дню не добраться. Но мои сомнения развеялись еще более удручающим номером: когда из-за очередного мыса со скалой, похожей на голову черепахи, среди деревьев показались строения, перевозчик указал на них рукой и предложил мне идти туда пешком. Плыть дальше нельзя, сообщил он, а то лодка поцарапается о дно и повредится мотор. В это время мои глаза обильно слезились, не от радости, конечно, а от яркого солнца, бликов, пляшущих по воде, и, казалось, просоленного воздуха. Я украдкой утирался платком, чтобы старик ибан не заметил моего заплаканного лица с красными глазами. Подставив ко лбу руку козырьком, я поглядел на берег. Вот это да! – прикидывал я. – Так ведь придется шлепать с полкилометра! Тут я живо вспомнил объявление на пристани: «Остерегайтесь крокодилов!» и посмотрел вокруг – на окружающие нас мутные воды. Но перевозчик был настроен выставить меня из лодки решительно, и повторил свое требование. Я повесил рюкзак на спину, спрыгнул в теплую воду и, забрав сумку, попрощался с хладнокровным стариком.

– Поторопись, здесь есть крокодилы, – любезно предупредил он, – а вот акулы сюда редко заплывают.

В ответ я пообещал вынести себя из воды целым, хотя в голосе моем прозвучало нескрываемое сомнение, но что еще скажешь на такое заботливое предостережение старого ибана? Я двинулся к берегу, понимая, что оказался меж двух зол не менее коварных, чем те, которые подстерегали барона Мюнхгаузена в болотах. Я брел по колено в воде и озирался по сторонам, чтобы вовремя заметить спешащего ко мне с разинутой пастью крокодила, хотя и не представлял толком, как мне с ним драться. Тут уж кому повезет, мне, крокодилу или акуле. Берег медленно приближался. Там был широкий серый пляж, за ним стена прибрежной растительности, и виднелись маленькие фигурки прогуливающихся по песку людей.

И все-таки мне повезло, я выбрался на илистое мелководье без приключений и зашагал по щиколотку в воде, а потом ступил на влажный песок. Прибрежные гибискусы, фикусы и пальмы зааплодировали мне своей плотной листвой, словно сочувствующие зрители.

Очутившись, наконец, в Телок-Ассаме, я устроился в бунгало, пообедал и до вечера гулял в соседнем лесу, фотографируя макак, бородатых свиней и бабочек.

На другой день я отправился на плато, где меня ждала встреча с редкими орхидеями, непентесами и муравьиными деревьями. Из лагеря мой путь лежал к высоким скалам через небольшой мангровый лес. Я шагал по деревянным мосткам. Был отлив, и по влажной земле среди торчащих, словно кинжалы, дыхательных корней мангров шныряли крабы, в поисках червей бегали кулики, они ловко вытягивали добычу из ила своим длинным, как пинцет, клювом, и ползали ящерицы, перебравшиеся сюда из леса, – пока не начался прилив, тут всем находилось, чем поживиться.

Как вдруг я увидел рыжего парня. Он сидел неподалеку под мангровым деревцем ко мне спиной и задумчиво глядел на сияющее в солнечных лучах море. Было странно, что он расселся там, на сыром песке, по которому бегают крабы. Я приближался, поглядывая на этого чудака, и вдруг увидел у него длинный хвост, до сих пор скрываемый от меня кустом. Затем этот рыжий черт обернулся с видом серьезного кинозрителя, чтобы посмотреть, кто там, на задних рядах, шуршит фантиками, почесал под мышкой и снова уставился на море, блуждая в каких-то своих мечтах.

В то время, когда этот приятель на меня поглядел, я заметил его огромный, свисающий до подбородка, нос. Если бы это существо не было известно науке, я бы принял его за инопланетянина. Приближаясь, я торопливо достал из сумки засидевшегося в темноте Никона, но как только стал делать снимки, носач поднялся и застенчиво удалился в соседние кусты.

Никогда прежде я не видел такой большой живописной обезьяны. На спине гладко уложена длинная шерсть, рыжая, как пламя, на голове плотно сидит красный беретик, а ноги, руки, хвост – белые. Розовая морщинистая физиономия под низким лбом, карие глаза и простодушная улыбочка, над которой смоквой нависает округлый нос – таков его портрет. Что касается грандиозного носа, полагают, он более всего привлекает внимание самки: чем нос больше – тем, значит, лучше. Удивляет и размер живота: у носача он огромный, словно внутри надут воздушный шар. В таком большом животе без устали работает огромный желудок, населенный бактериями, которые помогают хозяину переваривать жесткую клетчатку, разрушать яды листьев и усваивать питательные вещества. При всем этом носачи лишены удовольствия полакомиться спелыми плодами. В противном случае, в желудке началось бы такое вулканическое брожение, что несчастный носач мог бы лопнуть. Больше того, носачу категорически противопоказаны растения-антибиотики, иначе они убьют его полезные бактерии, и тогда случиться смертельное несварение в желудке. Словом, носачи крепко привязаны к родному острову, к мангровому лесу и к своим бактериям.

Я мигом проникся симпатией к этому местному жителю, ко всем носачам сразу и нарек их своими любимыми обезьянами. Вскоре я увидел других носачей. Кроме нескольких пузатых патриархов, в стаде были более изящные курносые самки, молодые не столь носатые самцы и детеныши. Они сидели на деревьях, под деревьями, в кустах и, срывая листья, отправляли их в рот.

Потом я зашагал по мосткам к беседке. В ней толпились туристы с фотоаппаратами, видеокамерами, мольбертами. Народ со всего света приезжает в Бако на день-другой, чтобы нанести визит носачам, а потом стремглав уносятся в другие закоулки планеты, чтобы уже завтра и там фотографировать достопримечательности. Носачей же присутствие толпы нисколько не беспокоило. Они живут в своем маленьком мире, в котором нет места людям, едят, спят, воспитывают детенышей, все остальное – чужая суета. Нигде на всей Земле не найти такой мирной идиллической картины, как на этом клочке мангрового леса.

Решив, что растения могут подождать до завтра, я остался в компании носачей. Обезьяны неспешно перемещались по деревьям, балансируя своим упругим хвостом, и поедали жесткие листья. Общались носачи мирным похрюкиванием. За матерями не отставали их малыши. Они тоже тянули свои робкие ручонки к листьям и пробовали их на вкус. Когда взрослые самцы встречались, то заводили разговор и гнусаво ворчали друг с другом, обсуждая, наверное, какие-то политические вопросы. А молодежь лазала в кронах и затевала там веселую возню.

Прямо надо мной сидел еще один важный господин и обдирал ветку. Чтобы показать мои мирные намерения, я сделал вид, словно тоже срываю и ем листья. Носач с недоумением на лице и свойственной его виду надменностью поглядел на меня, что-то пробурчал себе под нос и, отвернувшись, невозмутимо продолжил трапезу.

Ближе к вечеру, когда на море начался прилив, то есть примерно за два часа до заката, и вода стала затапливать мангровый лес, носачи потянулись к скалам. Они не торопились, так же как и наступающая на сушу вода, во всем их поведении присутствовала этакая царственная степенность. Они живут по исстари заведенному распорядку, составленному для них природой, и не пытаются его изменить. Один за другим носачи взбирались по камням, ветвям деревьев и пропадали из виду в чаще. Задержавшиеся в манграх бесстрашно спускались с деревьев, прыгали в воду и, встав на ноги, балансируя поднятыми кверху руками и хвостом, шагали по пояс в воде. А один молодой самец пустился плыть по-собачьи, добрался до скал, схватился за нависшую над водой ветку и, раскачиваясь на ней, прыгнул на другую, затем перелез на ствол дерева и о чем-то задумался там, глядя на затопленный внизу лес. К этому времени солнце уже висело над темными силуэтами дальних гор. Окрестности приняли золотистый цвет. А потом опустилась тьма.

Среди туристов в Бако мне запомнился один пожилой австралиец. Каждый день, обедая в ресторане, я видел его, неторопливо шагающего мимо по дорожке в сторону мангрового леса. Одевался он в светлую рубашку и брюки, на голове носил фетровую шляпу, а в руке держал большой черный зонт на случай внезапного дождя, хотя на прогулке он пользовался им как тростью. Этот высокий седовласый господин уже больше месяца жил в Бако, каждый день ходил в мангровый лес, где садился на скамейку в беседке и наблюдал носачей, как на экране кинотеатра. Всякий раз я встречал его там, и, казалось, будто носачи завораживали гостя упорядоченностью своей простой жизни. О чем он думал в эти минуты?

Позже мне довелось с ним познакомиться. Брайану было за семьдесят. Оставшись вдовцом, он стал часто приезжать на Борнео, где они с женой когда-то провели несколько замечательных недель. Носачи казались ему идеалом с их семейными традициями, наполненными ласками, страстью и чувством собственного величия.

В один из тех дней мы сидели в беседке посреди мангрового леса и разговорились.

– Но ведь у каждого самца тут настоящий гарем, за которым он вынужден следить во избежание неприятностей, – заметил я.

– Это требует от них внимания и заботы, но в этом стаде полный порядок, – ответил Брайан.

– А ведь носачи даже не подозревают, что с каждым годом их население убывает, – сказал я.

– Боюсь, для них все кончено, – горестно согласился Брайан, глядя, как весело под деревом кувыркаются два малыша. – К их счастью, они не подозревают об этом. А нам с вами повезло проводить среди них приятное время. Когда-нибудь люди будут завидовать нам.

– Неужели, никаких шансов?

– Шанс есть всегда.

Мне тоже хотелось надеяться. Мне просто не верилось, что носачи могут исчезнуть совсем. Ничего в этот солнечный день не предвещало дурного. И откуда такие мысли?..

– Впрочем, человек в их жизни не имеет никакого значения, – продолжил Брайан, вычерчивая на дощатом полу невидимые зигзаги металлическим кончиком своего зонта. – А мы с вами любуемся на них. Изучаем их привычки. И печалимся об их судьбе. Ведь будущее этих редких обезьян зависит от того: сумеет ли человек сохранить их мангровые леса от исчезновения... Человечество так много теряло. К сожалению, оно привыкло безвозвратно терять. И эта потеря тоже будет незаметной. Но это печально… – Потом Брайан заговорил оптимистичней: – Ничего лишнего в их жизни. Вон тот самец на толстом суку, – показал зонтом, – жует зеленый лист, как и тысячу лет назад жевал его предок. Разве интересно ему, будут ли его потомки жить здесь через тридцать лет? Он об этом не думает. Хватает других забот. И в этом его счастье… Ничего лишнего, все будто бы по протоколу или по неписаному природой закону. Он очень доволен собой, не так ли?

Я охотно кивнул, глядя на невозмутимого носача, благодушно улыбающегося нам из-под носа.

В лагерь я вернулся в задумчивости. Долго носачи не уходили из моей головы. Так я был взволнован их необыкновенной историей.

Плато

Карабкаясь по кривой темной тропе среди скал и деревьев, я думал над тем, что весь мир состоит из препятствий. Внизу остались уютный лагерь, пляж и мангровый лес. А тут скользкий камень под ногами, острые сучья, норовящие выколоть глаз, и выжимающий пот крутой склон, на котором цепляешься за все, что торчит под рукой. Между тем мой взгляд выхватывал яркие образы: цветущую ветку иксоры с пучками ярких коралловых цветков, маленькие бегонии с малахитовыми листьями, непентесы с наперсточного размера кувшинчиками. Я рассматривал их, фотографировал, стараясь удержаться на откосе, и затем продолжал свой путь наверх. Как вдруг над головой показался просвет. Тропа стала не такой крутой, и когда большие деревья расступились, я вышел на каменистую, сияющую на солнце, поляну.

Плато. Здесь было очень жарко, – казалось, солнечные лучи пронизывали меня насквозь. Вокруг рос низенький лес корявых деревьев и кустов. Он обрамлял широкие каменные проплешины, более всего напоминающие лунную поверхность. С этой плоской вершины открывался широкий обзор: море, дальние горы, покрытые джунглями склоны. В промоинах серых каменных плит бегут прозрачные ржаво-красные ручейки, рябят на ветерке теплые лужи, тут и там зеленеют крошечные островки с пучками травы. Под деревьями скопилась палая листва, она побурела, и по этому покрывалу мягко ступать. Где-то здесь, на влажном лугу, растут редкие хищники-росянки, ради которых я карабкался на это плато, чтобы их поснимать.

В этом странном лесу возрастом семьдесят пять миллионов лет (в доисторические времена эта часть Борнео находилась под водой) обнаружены зеленые реликты. И теперь я бродил среди зарослей с надеждой их отыскать. Повсюду попадались муравьиные деревья. На своих ветвях они образуют наросты, которые служат жильем рыжим муравьям. Со стороны это некрасивое образование выглядит как высушенный баклажан или клубень со множеством крошечных отверстий и бородавок, а внутри оно пронизано ходами. Муравьи живут в этом необычном доме и выращивают потомство, а в случае, если кто-нибудь к их ветке прикоснется, высыпают наружу и угрожающе размахивают большими челюстями. И это ничего, что по их меркам я гигантского роста: муравьиная храбрость безгранична. Среди сухой ломкой травы разрослась еще одна доисторическая редкость – плаун ликоподиум – примитивное растение похожее на многоголовых изумрудных змеек. Их стебли покрыты плотной чешуей. Жаркая влажная атмосфера, лужицы и ручейки создают подходящие для плауна условия. Тут и там виднеются наземные орхидеи-бромхедии. Единственный белый цветок с желтоватой губой возвышается на стебельке, чтобы его было лучше видно насекомым, и приятно пахнет карамелью. Повсюду на стволах деревьев растут орхидеи-дендробиумы с вытянутым сморщенным стеблем без листьев и длинным, как ус, цветоносом, с которого уже несколько месяцев как слетели последние цветки. Теперь дендробиумы отдыхают до следующего сезона. И вот еще одна диковина – необычное хвойное дерево – дакридиум. Оно похоже на многоярусный канделябр. Его ствол и ветки густо покрыты чешуйчатыми хвоинками. В довершение этого торжества флоры здесь празднично цветут небольшие деревца из рода плоириум. Их бело-розовые цветки привлекают пчел нежным сладким ароматом.

Лес на плато служит местом охоты непентесов. Встречаются они повсюду в таком количестве, что должны были давно переловить всех насекомых. В тени кустов устроили засаду непентесы-ампулярии. Их пузатые кувшинчики толпятся среди мха. У них нет крышки, вместо нее – узкий зеленый зачаток, направленный в сторону, будто ручка. Блуждая в зарослях, можно решить, что это гнезда с горластым выводком какой-нибудь мифической птицы. На лугах многие кусты плотно увешаны плетями непентеса-альбомаргината. Этот хищник-лиана развесил свои изящно вытянутые в форме восточной вазы нефритовые кувшинчики с листовидной крышкой. Но в лесу тоже есть свой охотник – непентес-раффлезиана. У него самые большие кувшины в этом регионе. Растет он прямо на земле среди деревьев, и с каждого удлиненного листа спускается на тонкой жилке громоздкий, будто глиняный, горшок для каши. В нем поместился бы и мой кулак. Эти кувшины и в самом деле такие тяжелые, что стоят на земле, привязанные, словно пуповиной, к своему листу. Каждый кувшин разрисован большими бордовыми пятнами и крапинками на зеленом фоне, сзади он снабжен парой гребней, а сверху нависает лиловая похожая на лист крышка. Другой вид – непентес-грацилюс тоже расставил свои небольшие стройные бледно-зеленые кувшинчики на земле. Они похожи на мензурки, забытые в лесу каким-то сумасшедшим химиком. Несмотря на столь внушительные стаи зеленых хищников, мелкие комары все-таки досаждали мне, пока я фотографировал.

Через плато проложены несколько троп. Одни ведут к дальним пляжам, другие – в джунгли, третьи – на вершины гор. Эти тропы среди леса белы от мелкого, как толченый мел, песка. В некоторых местах вода промыла тропу до серых плит, и теперь по ним скатываются, прыгают, звенят ручейки. А местами разлиты широкие лужи кристально-чистой воды, тогда их приходится обходить по глинистой кромке.

Несколько дней подряд я навещал плато, бродил по лужайкам, но так и не сумел отыскать ни одной росянки. Тогда я решил обратиться к проводнику из служащих заповедника. Вилфрид – невысокий усатый малаец средних лет согласился помочь мне найти это скрытное растение.

В то утро, выйдя из комнаты на террасу бунгало, я порадовался хорошей погоде. Но уже во время завтрака я увидел тяжелую черную тучу, надвигающуюся со стороны моря. Было только начало восьмого. Вскоре туман окутал горы по ту сторону залива. Потом вдруг поднялся ветер, на море началось волнение, и вот уже тучи густым синим фронтом надвинулись на берег Бако. Потемнело. Все вдруг покрылось серой непроглядной завесой дождя.

Макаки, которые обычно промышляли в ресторане, пропали из виду. Напоследок одна из них успешно атаковала стол туриста: едва парень отвернулся, как хвостатая бестия спрыгнула с карниза, схватила кусок хлеба с его тарелки и умчала в соседние кусты. Только ее и видели.

Ливень заставил меня отсиживаться в местном маленьком музее до полудня. Я читал стенды, рассматривал макеты, потом сел за столик у открытого окна и стал делать записи в своей тетрадке под шелест дождя. В тропиках ливни не слишком продолжительные. Чем дождь сильнее, тем быстрее он заканчивается, словно небо торопится поскорее излить накопленную воду. На этот раз ненастье развернулось надолго. Я даже беспокоился, что придется совсем отказаться от похода, ведь завтра мне нужно возвращаться в город. Но Вилфрид обещал, что мы все равно пойдем на плато, как только дождь прекратится, хоть во второй половине дня.

Под окном возле старого похожего на еловую шишку жалкого цикаса с обглоданным пучком листьев, затеяли раскопки две бородатые свиньи. Чего они там искали – неизвестно, только после их трудов весь дерн был перевернут корнями наружу, и обнажилась бурая почва. Но это заповедные свиньи, поэтому такие шалости на газоне им прощаются. Напротив окна на ветвях фикуса расселись макаки. Они с задумчивым видом тоже терпеливо дожидались хорошей погоды.

Наконец, далеко над морем, посреди густой черноты, появился светло-синий просвет. Он стал медленно расширяться. Начали открываться дальние горы. И вот уже они открылись совсем, будто с них скинули покрывало. Их темные силуэты громоздились над взволнованным морем. Мало-помалу небо расчистилось, показалось солнце, и от земли пошел пар. Некоторое время радужный дождик еще продолжал моросить, и окрестности празднично преобразились, сверкая в солнечных лучах. Дождь совсем прекратился лишь к часу дня.

Мы с Вилфридом встретились возле музея, когда он закончил возить на тележке газовые баллоны для кухни ресторана. Уже в самом начале нашего похода я убедился в надежности моего проводника. Вилфрид показывал мне все то, что я, не заметив, проходил мимо. Я не обратил внимания даже на зеленую змею, которая висела кольцами на ветке гибискуса возле тропы.

– Как ты ее разглядел? – спросил я Вилфрида, когда тот окликнул меня, чтобы показать рептилию.

– Я увидел более светлый тон ее чешуи среди зеленых веток, – объяснил он.

– А что, если бы змея укусила меня? – допытывался я.

– Пришлось бы вызывать лодку и отправлять тебя в городской госпиталь, – ответил он. – Если ничего не предпринимать, от ее укуса можно умереть.

Пока мы взбирались на плато, мой проводник показывал съедобные, ядовитые и лекарственные растения.

– Вот имбирный куст, – мой проводник взялся за удлиненный глянцевый лист. – Чай из его корня помогает от простуды. Кроме этого – хорошая приправа, выводит из кишечника токсины и улучшает аппетит.

Я глядел на растение и усваивал его важные достоинства.

Потом Вилфрид показал на молодое деревце с перистыми, как у акации, листьями.

– Вот это называется «тонгкат али» по-малайски или эврикома длиннолистная по-научному, – объяснил он. – Ее корни даяки размельчают и заваривают для лечения малярии.

Через несколько метров Вилфрид присел на корточки, сорвал какой-то рифленый овальный листок и показал мне.

– Это тапак сулейман, – объявил он. – Тоже используется против малярии.

– Что с ним делают? – спросил я, разглядывая лист.

– Заваривают и пьют чай, – ответил он.

Мало-помалу мы взобрались на плато и зашагали по белой меловой тропе, которая через некоторое время повела нас вниз, пока мы не оказались на влажном лугу. Тут Вилфрид принялся осторожно бродить среди пучков травы, склонив голову, и что-то там высматривать. С четверть часа прошло, прежде чем мой проводник отыскал хищницу и позвал меня: вот она!

Я увидел скромное растеньице с пучком маленьких листочков, покрытых ворсинками с клейкими капельками на конце. Это и была здешняя редкость. Крошечная хищная травка, увенчанная маленьким розовым цветком, сидящим на длинном стебельке – на вид невинное существо, но если к его листочку приклеится неосторожное насекомое, то уже не спасется: к нему подтянутся соседние ворсинки, как волосы горгоны-медузы. Насекомое гибнет в этих плотных объятиях, а растение, переварив добычу, получает свой скудный паек питательных веществ. Удача этой ценной находки взбодрила меня, ведь самостоятельно я бы вряд ли так скоро разыскал эту росянку, и принялся делать снимки. А Вилфрид давал советы, чтобы лучше получилось: не падает ли от фотоаппарата тень, подходит ли фон, а может, лучше лечь на землю, чтобы снять цветок в выгодном ракурсе?..

Потом еще с полчаса, обливаясь потом, мы бродили по лужайке, внимательно просматривая каждый сантиметр под ногами, и отыскали еще две хищницы. Посреди знойного дня под палящим солнцем мы с Вилфридом ощущали себя, как в душной бане, где черти поливают водой на раскаленные камни. Чтобы не свариться заживо, мы решили закончить нашу экскурсию и отправились в лагерь.

Longhouse

Наступил суетный день тридцать первого мая. Город готовился к новогоднему празднику Гавай даяк: над витринами магазинов, шумно громыхая, сворачивались вверх жалюзи, на улицах стало больше машин, у базарных прилавков уже толпились первые покупатели. Они торопились закупить продукты, подарки и разъезжались по деревням, чтобы всей семьей отметить окончание сбора урожая, воздать почести духам предков и справить свадьбы. Солнце, будто бы торжествуя, припекало все веселей, гуще становился жаркий влажный воздух, а теплый ветерок, налетая со стороны реки, колебал листья пальм и путался в кронах цветущих баухиний. «Selamat Gawai!» – возвещали праздничные плакаты с витрин, стен высоких зданий и придорожных фонарных столбов. В такое суматошное утро рейсовый автобус уносил меня из Кучинга. Я собирался посетить старую деревню племени ибанов, что на реке Лиманак.