Тенистые тропы Борнео

Шел я медленно, присматриваясь ко всему, что привлекало внимание. Солнце катилось уже где-то над головой. Жаркие лучи все увереннее заглядывали в чащу. Стоит лишь сойти с тропы, немного пройтись вдоль ручья и обязательно увидишь что-нибудь любопытное. Вот зеленая с золотистыми пятнами древесная лягушка на листе дикого имбиря. В небольшом дупле притаился на день огромный волосатый паук. А то вдруг выскочит из-под ног крупный сцинк и, сверкая бронзой своих чешуй, исчезнет в палой листве. Я делал множество снимков, пока Никон не стал сигналить, что скоро закончится заряд батареи. Пришлось экономить, чтобы хоть немного поснимать у водопада.

Диндин – высокий, стройный и очень шумный водопад. Со своего обрыва он стремглав ныряет в небольшой пруд. А вокруг белый, словно коралловый, пляж. Я живо стянул с себя мокрую одежду и бросился в воду. Смыв жар, пот и усталость, я почувствовал себя гораздо легче. Некоторое время я делал снимки этого живописного местечка, пока мой Никон не выдохся окончательно. Теперь можно двигать обратно к дому.

В тот день, когда я появился в столовой, кошки спали вповалку. Жара сморила их. Но стоило моему заказу появиться на столе, кошки ожили и потянулись ко мне за угощением. Сладко потягиваясь, выгибаясь дугой и выставляя вперед когтистые лапы, они зевали, прогоняя остатки дремоты, и окружали меня. Одна белая с кремовыми пятнами красавица грациозно вспрыгнула на мой стол. Она скромно села на краю и впилась в мою тарелку с кусочками курицы взглядом снайпера. Другие на такой подвиг не решились, рассевшись вокруг меня, они стали по очереди клянчить угощение протяжным мяуканьем. Когда стало понятно, что взывать к моему благоразумию бесполезно, старший кот, хранивший до сих пор важность, встал передними лапами на мои колени и выпустил когти. Острые, будто иголки, они впились в мою кожу. Я дернулся и оттолкнул от себя наглеца. В этот момент моего замешательства, сидевшая на столе кошечка, ловко свистнула из моей тарелки цыплячье крылышко. Увидав такое безобразие в кухонное окно, хозяйка Розина вышла ко мне и с криком разогнала хвостатых попрошаек.

– Вы с ними построже, – сказала Розина, – а то обворуют.

Теперь я мог спокойно доедать свой ужин, запивая апельсиновым соком.

Розина, ее муж и старший сын Азам служили в лесничестве. Они родом из племени ибанов и жили в деревне в нескольких километрах отсюда. Азам работал младшим лаборантом при американо-японской ботанической экспедиции, которая изучала деревья и разыскивала растения, которые могли бы помочь в профилактике и лечении рака. Я почти не видел Азама – слишком он занят. Поэтому мне больше приходилось общаться с хозяйкой.

– Вы часто бываете у водопадов? – спросил я Розину.

– Давно не была, – махнула она рукой в ответ. – Лет пятнадцать не была. Много работы.

В ту ночь гроза добралась до Ламбира. Меня разбудил сильный дождь, грохотавший по жестяной крыше. Время от времени по небу прокатывался гулкий гром, будто кто-то переносил большой стальной лист с места на место и одновременно с треском хлестал воздух бичом. Лес дрожал и шумел от обрушивающихся на него потоков с неба. Водопады, как я потом узнал, умножили свою мощь, реки вздулись и забурлили, а со склонов гор прошли грязные потоки. Ливень прекратился рано утром. Тучи расползлись, а когда рассвело, вновь стало жарить солнце. От влажной земли потянулся пар.

Утром я поднялся позже обыкновенного – в половине восьмого, и чувствовал себя разбитым: вчерашний поход забрал столько сил, что даже за ночь я едва их восстановил, лишь ноги все еще были тяжелы. А ведь на этот раз я намеревался отправиться на вершину горы Панту. В зеркале душевой я заметил, что моя худоба проявилась отчетливей. И это было заметно не только перед зеркалом, но и по дополнительной дырочке в ремне, которую я проделал гвоздем, и по складкам футболки, которая свисала с моих плеч, как с вешалки. На этот раз из-за ливня забился водозаборник, и до полудня в доме не было воды, а потом, после его очистки, она пошла ржавая. После завтрака с омлетом и чаем в компании кошек, я почувствовал себя легче. По убеждению Тони, восхождение не так сложно, чтобы от него отказаться, и я решил идти.

В путь я отправился вначале девятого. Каких-либо серьезных последствий от прошедшего ливня я не заметил, разве что тропа выглядела так, словно ее подмели. Это дождь смыл жухлые листья. В нескольких местах тропу перегородили свалившиеся сверху ветки и сучья. Земля была сырая. Ноги скользили по ней. Теперь на тропе устроили засаду пиявки. Они ждали, приподнявшись, как перископы, вращались по сторонам, прицеливались и ловко цеплялись к ботинкам. Мне приходилось часто останавливаться, осматриваться и сдирать с себя очередную кровопийцу.

Стоило пройти дождю, как повылезали новые грибы, ранее мной не виданные. Возле тропы я заметил странный гриб-веселку – длинный, как поднятый к небу толстый перст, в роскошной сетчатой мантии розоватого цвета. Сверху на нем сидел бурый сморщенный тюрбан с дырочкой на макушке, над которой крутились грибные мошки, привлеченные неприятным гнилостным запахом.

Среди драконов тоже было оживление. Они сидели на стволах, кивали друг другу и сигналили, выставляя свое синее горло, будто вымпел. Так самцы охраняли свою территорию от соперников, искали подругу и заводили с ней любовную беготню. Они ловко ползали по стволам в догонялки, перелетали с места на место, пока изнывающему от любви самцу не удавалось поймать ловкую подругу.

В полумраке среди кустов голубыми огоньками мелькали небольшие бабочки. За их полетом было трудно уследить: летают они зигзагом, обманывая взгляд постороннего, что надежно спасает их от врагов.

Утомленный влажной жарой я все еще цеплялся за желание добраться до вершины, хотя до нее было далеко. Она манила меня. По мере подъема по склону горы, менялся и облик леса. Стены скал мокрые от воды, сочащейся из каких-то глубин, служили пристанищем маленьких папоротников, орхидей, бегоний. Пестрые, яркие, переливающиеся листья бегоний в случайно упавших на них солнечных лучах выглядели особенно красочно, о некоторых из них я не имел прежде никакого представления. Тут и там слышалась звонкая капель. Деревья росли невысокие с жиденькой кроной, и вокруг было светлее. Где-то наверху гудели земляные осы. Под следующей скалой я нашел заросли папоротника похожего на тот вид, что растет на берегу реки Лиам, только ваи у этого шире и напоминали лосиные рога. Это диптерис двойчатолистный – он обильно рос в мезозойскую эру, а в наше время вымирает. Здесь, в Ламбире, одно из его последних убежищ. Мой Никон добросовестно запечатлел в своей памяти образы исчезающего диптериса.

Дальше нужно было карабкаться по скальным выступам. И это была самая трудная часть пути. Каково это разбиться в таком чудесном месте? – раздумывал я. – Затеряться навечно в недоступном ущелье, где останки никогда не найдут. Хватаясь руками за корни, ступая на скользкий камень, я поднимался все выше и выше. Медленно вскарабкался я на тропу и уверенно зашагал над обрывом. А впереди среди зарослей уже показался просвет – значит, добрался я наконец до вершины.

Теперь я очутился на небольшой расчищенной площадке с беседкой, вокруг пропасть, а подо мной, до горизонта, широко раскинулся полог лесов. Леса, всюду простирались леса! Леса покрывали холмы всеми оттенками зеленого и под своим пологом утаивали места дикие, неизученные, полные таинственного очарования. Я долго стоял над обрывом, осматривая этот мир, и видел его таким, каким его тысячи лет знают птицы с высоты своего полета. И чувствовал себя ничтожной крупинкой на горбе первозданного мира. Теплый ветерок навевал покой и тихо шумел над головой в сосновых ветвях. Облака прикрывали солнце, потому оно не пекло в полную силу и не слепило беспощадно, а то мне пришлось бы спасаться от его жара в беседке. С другой стороны среди зарослей виднелась вершина горы Ламбир. Она тоже была покрыта растительностью. Над ней толпились пухлые облака. Отсюда не хотелось уходить, но я знал, что должен успеть вернуться в «Дом на холме» до вечера, чтобы не застрять среди скал в темноте.

На этот раз в столовой меня встретил Азам – паренек семнадцати лет с вьющимися черными волосами, заметно выдающимися скулами и большими глазами. Он объяснил, что мать уехала в город за продуктами и вернется нескоро. Тогда я сказал, что выпью чаю, а пообедаю позже.

– Но я могу собрать тебе обед, – предложил он. – Сегодня в лаборатории у меня выходной.

– Ты умеешь готовить? – спросил я недоверчиво.

– Еще не приходилось, – ответил он скромно. – Но думаю, справлюсь.

– Хорошо, – согласился я.

Тогда Азам удалился в кухню, а я устроился за столом с газетой и в окружении кошек стал ждать.

Справляясь по телефону у матери, Азам, следуя ее указаниям, сварил рис, потушил овощи и пожарил рыбу. На удивление стряпня не заняла у него много времени. Обед получился вкусным. Правда, рис можно было бы подержать на плите подольше, но об этом я умолчал. За чаем с печением мы вновь разговорились.

– А ты как участник экспедиции, наверное, неплохо разбираешься в растениях, – проговорил я, направляя наш разговор в нужную мне сторону.

Азам утвердительно кивнул.

– И можешь показать мне в лесу лекарственные травы, которые вы исследуете? – продолжал я.

– Старики из нашей деревни их собирают, – неохотно проговорил он и тут же перевел разговор: – А возле нашего дома лимонная трава растет. Ароматная.

Сомнительная

дружба

К «Дому на холме» поднималась бетонированная дорожка с высокими фонарями. Внизу справа, на лесной опушке, серебрился небольшой пруд, его поверхность была украшена широкими листьями и цветами лотоса, а на берегу стояла круглая беседка. Возле дома под жгучим солнцем зеленела маленькая лужайка, поросшая низенькой жесткой травой. Поскольку дом был приподнят на сваях, то когда обрушивался ливень, потоки из леса не могли причинить ему какой-нибудь вред. Дождь хлестал по крыше, вода скатывалась по желобам, стекала по водосточным трубам в канавки, по которым устремлялась в пруд.

Каждое утро я поднимался ни свет ни заря, завтракал, натягивал на плечи рюкзак и ступал на тропу. Мигом я погружался в пленительный, красочный и таинственный мир леса. Тропа то поднимала меня круто вверх, то вдруг уводила вниз, то рискованно ползла по краю обрыва, где можно по неосторожности сорваться в пропасть. И я, изнемогая от жары, купаясь в собственном поту и часто прикладываясь к бутылке с водой, устало следовал через изобилующие жизнью кущи.

В один из тех дней на склоне горы Панту я обнаружил хищное растение, всем известное как непентес, которое обычно продается в наших цветочных магазинах. Но вместо кувшинчиков листья этих зеленых хищников заканчивались длинным усом, которым они цеплялись за ветки кустов, чтобы удержаться на каменистой круче. После тщательных поисков, я обнаружил несколько непентесов, которые в надежде поймать насекомое, развесили свои изящные ловушки, похожие на высокие турецкие амфоры.

Вспоминаю, как в классе пятом учитель биологии рассказывал нам о хищных растениях, которые встречаются в джунглях и питаются насекомыми, и тут же наше детское воображение увеличивало ловушки этих существ до немыслимых размеров, так, что они становились опасными для человека. Это разжигало еще большее любопытство к тропической природе, и мы представляли себя великими путешественниками, преодолевающими опасности в джунглях.

Странное название этих растений происходит от имени мифической травы забвения «Непенфа». И в самом деле, от выпитой из такого кувшина воды можно лишиться чувств. Ведь в нем скапливаются останки насекомых, трупики мелких зверьков и птичий помет. Такой вот рацион у растения, которому не хватает полезных веществ из скудной почвы. Кроме всего прочего меня интересовало, не переполняются ли кувшинчики во время дождя. И вот однажды я смог это проверить. Сильный дождь бил по плотным листьям непентеса, плясал по крышечке над кувшином, которая защищала его от наполнения, но иногда вода все-таки проникала внутрь и разбавляла пищеварительный сок. Значит, крышечка не служит растению надежным зонтом. Однако непентес от этого ничуть не страдал: лишняя вода потом куда-то испарилась.

Каждый день во время своих дальних походов я замечал что-нибудь новое и делал множество снимков, но однажды кое-что занятное мне пришлось наблюдать возле «Дома на холме».

На лужайке напротив моей веранды рос маленький куст, на котором густо развесил свои плети непентес. Это растение отличалось крупными розовобокими кувшинчиками, округлыми, как печной горшок для каши, но с тонкими, будто из фаянса, стенками. Сверху кувшины прикрывала похожая на лист крышка. А горлышко имело глянцевые края. Газонокосильщик осторожно обходил это место, тщательно выстригая траву вокруг непентеса, и хищник чувствовал себя здесь привольно и сытно.

В тот раз, делая снимки непентеса, я коснулся его кувшинчика, и вдруг навстречу моим пальцам откуда-то из-за листьев выскочили большие рыжие муравьи, вооруженные крепкими челюстями. Я одернул руку, почувствовав жжение от укуса, точно от горящей спички. Муравьи забегали по кувшину в поисках нарушителя спокойствия, но, не найдя ничего подозрительного, удалились. Тогда я взялся за другой кувшин, и вновь вооруженная толпа охранников выдвинулась к моей руке. Это были очень грозные муравьи: всякий раз, едва только я касался их растения, они выбегали из укрытия, словно сторожевые псы, и метались по сторонам, угрожая мне своими острыми челюстями. Непентис явно был ими доволен. Вид его пузатых кувшинов был таким, точно они во весь рот благодушно посмеивались над моими тщетными стараниями. Этакие сытые, круглобрюхие, довольные жизнью генералы, командующие отважным войском.

Почему муравьи с такой решимостью защищают непентес, я выяснил сразу. Этот зеленый хищник по краям крышечки выделяет капли нектара, который очень муравьям нравится. На первый взгляд это походило на крепкую дружбу насекомого и растения. Но вскоре я в этом разубедился. К своему недоумению я увидел, как муравей, добравшийся до сладкого угощения, выпил заветную капельку и, торопливо перебирая длинными лапками, поспешил прочь. Как вдруг он поскользнулся на гладком краю кувшина и пропал в его брюхе. Долго барахтался несчастный муравей в утробе хищника, не в силах выбраться на свободу по скользким стенкам. В конце концов, растение переварит его. Так непентес с холодной невозмутимостью регулярно получает жертву из многочисленной гвардии своих маленьких стражников.

Кубах

На Борнео мой Никон очень быстро стал неотъемлемой частью моей сущности. От ежедневных съемок мои глаза привыкли видеть мир через объектив и постоянно рыскали в поисках натуры. А разыгравшийся аппетит Ники вынуждал всякий раз искать для него розетку. Эндемичные растения стали героями моих снов. Рюкзак забит купленными на базаре пакетиками сухих трав, листьев и всяких благотворных опилок для чая. Но желание снимать лесные редкости снова влекло меня в дорогу.

В один из тех дней, взяв на прокат машину, я отправился в Национальный парк Кубах, что в двадцати двух километрах к западу от Кучинга. Покрытая лесом гора Серапи возвышается посреди парка на 911 метров и хорошо видна с набережной реки Саравак в городе. Она настойчиво ловила мой взгляд всякий раз, когда я снимал реку, лодки, цветущие растения на городских газонах. Я уже сделал несколько портретов горбатой Серапи и теперь решил ее посетить.

Накормив Ники досыта, я был уверен, что день в Кубахе проведу с полным успехом. Но в пути по стеклу машины вдруг поползли серебристые змейки – пошел дождь. Небо затянуло беспросветной мглой, вскоре дождь превратился в ливень, и когда я прибыл в парк, с неба все еще хлестала вода. Пришлось мне около часа прождать в беседке возле администрации за чтением информационных стендов. Лес вокруг молчал, слушая тарабарщину дождя: ни свиста птицы, ни вопля обезьяны, ни звона цикады – никакого обнадеживающего звука. Время утекало вместе с ручьями, но дождь, едва стихнув, вдруг снова начинал поливать с новой силой. Наконец, терпение мое лопнуло, я натянул на себя полиэтиленовый плащ и зашагал по дороге на вершину горы. Там, возле телевизионных вышек, находилась смотровая площадка для туристов. Во всяком случае, в сырые джунгли пока можно не забираться, все равно под проливным дождем лишний раз фотоаппарат не достанешь.

Широкая бетонная дорога вела на гору. Вскоре я оказался в густом тумане, и кроме стены деревьев по обе стороны ничего больше не видел. В плаще я быстро сопрел и чувствовал себя, как селедка, законсервированная в собственном соку. Пришлось из плаща вынырнуть, сложить его и убрать в рюкзак. Лучше бы я совсем его не надевал. Дождь начал стихать только к полудню. К этому времени я уже был недалеко от вершины. Тут налетел ветерок и стал разгонять туман, открывая мне окрестности для обзора. Ведь я до сих пор не сделал ни одного снимка. И вот послышалось пение птиц. Дождь прекратился совсем. В прорехи среди серых клочьев тумана стало выглядывать солнце. И в лесу посветлело. Наконец опомнились цикады и начали пробовать свой голос, чтобы хорошенько распеться – с деревьев послышался их невразумительный скрип. Спустя некоторое время, небо расчистилось, солнце залило гору, и воздух сделался горячим. Теперь цикады завелись в полную силу. Их звон, стоны, рев обрушились на мой слух. И в этом сонме голосов я отчетливо слышал что-то древнее, торжественное, дикое.

Я взялся фотографировать блеск листьев после дождя, ажурные кроны древовидных папоротников, маленькую жабу, прогуливающуюся на обочине дороги. И тут я вспомнил, что недавно зоологи в этом лесу открыли новый вид лягушки величиной с подсолнечное семечко и назвали ее Microhyla nepenthicola. Живут эти крошечные лягушки в кувшинах непентесов. Они даже икринки там откладывают. А непентесы почему-то считают этих лягушек несъедобными.

Наконец я достиг вершины Серапи. Отсюда открылись покрытые лесом горы, утопающие в белых облаках, словно в парном молоке, а с другой стороны, на равнине, через прорехи облаков виднелись поселки, серебряные петли рек, море. Тут были скамейки, так что я вначале подкрепился бутербродами, а потом взобрался на деревянную смотровую вышку и занялся съемкой пейзажа.

На горе я провел около часа, а спустившись, повернул с дороги налево и двинулся по узенькой тропе, резко уводившей вниз среди густого леса. Было еще сыро. Днем небо совсем уже расчистилось. Высоко в кронах гулял ветерок. Судя по схеме, выданной мне в администрации заповедника, тропа должна была привести меня к водопаду. На ней же значилась памятка: «Остерегайтесь сильного ветра». Это значило, что в лесу может свалиться на голову какой-нибудь сук. Когда внезапный порыв ветра сносит тяжелые кусты эпифитных растений и ломает подгнившие сучья, тогда и в самом деле можно получить по голове тяжелым кустом какой-нибудь орхидеи. И непонятно, откуда возникает этот штормовой ветер; он врывается в лес, качает кроны деревьев и, отшумев, уносится прочь.

На стволе высокого диптерокарпуса в метре от земли я увидел странную восковую трубку. Возле отверстия ее крутились маленькие пчелы с мохнатыми лапками. Одни вылетали из нее, другие проникали внутрь, ползли в гнездо, которое скрывалось глубоко в расщелине.

Следующей замечательной находкой были большие почти пятнадцать сантиметров в размахе крыла семена лианы альсомитры, похожие на крылоплан в миниатюре. Я с удовольствием проследил за тем, как такое семя парит среди деревьев, опускаясь все ниже над моей тропой. Тогда я поднес к нему руку, и оно плавно опустилось на ладонь. Я дунул на него, и воздушный странник продолжил свой путь к земле. Семена-планеристы опускались откуда-то сверху, да так уверенно, точно каждое понимало, куда и зачем садится. Их полет напоминает парение какой-нибудь бабочки. Медленно, делая широкие круги, семя летит, чуть помахивая отливающими перламутром крыльями. Они разлетаются по лесу, используя восходящие потоки теплого воздуха. В конце концов, их планирующий полет заканчивался на земле, на которую они так мягко садятся. Но не все семена бывают столь удачливы при посадке: какое-нибудь, ударившись о ствол или ветку, падает, словно потерпевший крушение аэронавт. Саму лиану нигде не было видно. Сколько я ни вглядывался в кроны – не мог отыскать ее плодов среди густого сплетения ветвей деревьев. Позже, из справочника, я вычитал, что лиана эта плодоносит высоко в кронах. Когда ее круглые, как волейбольный мяч, бурые плоды созревают, то снизу открывается крышка, давая свободу на вылет многочисленным семенам. Они выпархивают, как стайки мотыльков из гнезда. Закончив, так или иначе, свой полет, семя ложится на землю и ждет подходящего случая выпустить корешок, чтобы хорошенько закрепиться.

Продвигаясь к водопаду, я прислушивался к лесным голосам. Среди птиц, распевавших надо мной, самой талантливой была синичья славка. Я слышал ее и раньше в других лесах на Борнео, но каждый раз замысловатая мелодия славкиной песни меня зачаровывала. Тема ее повторялась, но с каждым повтором она становилась длиннее и сложнее. Исполнив песню целиком, славка, сделав паузу, принималась разрабатывать тему заново. Снова и снова. До чего же радостно звучало ее пение в темной глуши! Удивительно, как эта маленькая птица, с рождения усвоив мелодию от родителей, теперь исполняет ее так красочно. Пение невидимой славки притягивало все мое внимание. Уверен, любой пернатый соперник уступал ей место на дереве не в силах ее перепеть. Я же проникся к талантливой славке уважением, она удивит всякого, кто придет в ее лес.

Спустя некоторое время, послышался шум падающей воды. Порожистая река заблестела впереди среди деревьев. У каменистого берега тропа повернула влево и повела меня выше вдоль бурливого потока. Вскоре я оказался перед гремящим широким водопадом. Он низвергался с кручи, и воды его стремительно неслись среди камней куда-то в глубину леса.

У реки гигантскими снопами торчали заросли бамбука. Толстые зеленоватые стебли возносились к небу и там распахивались широкой перистой кроной. У даяков бамбук весьма популярен: из его прочных стеблей строят жилье, мосты, лодки, мастерят музыкальные инструменты вроде флейты, ксилофона и свирели, делают духовые трубки для охоты и запекают в них курицу.

В тот день Никон отработал неплохо, словно бы взял реванш за упущенное из-за дождя утро. Тропа увлекала меня все дальше. Я делал снимки и так увлекся, что позабыл о времени. В горном лесу темнота наступает раньше. И вот солнце приняло бледно-розовый вид, будто бы истощило свою энергию, а потом и вовсе скрылось за высоким склоном. Лес погрузился в тень. Я заторопился к шоссе.

Стиль Борнео

С тех пор, как я познакомился с Рамзаем Онгом, то всякий раз, по возвращении в Кучинг, заходил к нему повидаться. Ему было за шестьдесят. Невысокий, полноватый, с коротко стриженными черными волосами. Он принимал меня радушно. Его художественная галерея на улице Мэйн Базар возле Туа Пек Конг – китайского храма XIX века – привлекала меня картинами местных художников, разговорами об искусстве и возможностью узнать последние новости из творческой жизни города. Галерея располагалась в двухэтажном доме среди других прижатых друг к другу домов, у которых было всегда многолюдно, потому что первые этажи занимали сувенирные магазины и туристические агентства.

Но галерея в этой компании была особенной. Я входил за стеклянные двери и попадал в прохладный зал со стеллажами, на которых аккуратно расставлены открытки, поделки из бисера, деревянные фигурки птиц и лесных духов, по стенам развешаны картины, а в глубине стоял массивный рабочий стол, позади которого, возле сонно журчащего маленького фонтана, вела на второй этаж лестница. Там, наверху, висели красочные покрывала с национальным зигзагообразным орнаментом, батик и снова картины.

В первый раз я зашел в галерею привлеченный живописными работами. Рамзай провел меня по выставке, но поскольку покупать дорогие картины я был не в состоянии, то художник предложил мне репродукции размером с обычную почтовую открытку. Они сразу мне понравились, и я купил несколько штук. После этого Рамзай вернулся за свой письменный стол, я сел напротив, и мы разговорились о пейзажах Борнео.

– Мне довелось побывать в окрестностях Мири, – с достоинством сообщил я.

– Понравилось? – спросил он, поглядывая на меня добродушно.

– Да, особенно в Мулу. Замечательный горный район в Сердце Борнео, – вдохновенно ответил я. – Вот только дорога туда не из простых.