Ангел и Дьявол для Каролины

Она сделала вид, что задумалась, затем спросила ужесерьёзнее:

— Ладно. Какое фото на выставке понравилось тебе большевсего?

Он ответил без колебаний:

— Нотр-Дам. А тебе?

Она выстрелила без паузы:

— Санта-Мария-делла-Салюте.

Его реакция была неожиданной — громкий, искренний смех,который эхом разнёсся по просторной гостиной. Она даже вздрогнула отнеожиданности — ещё одна грань его личности открылась перед ней. Он не пыталсясдержаться, не надевал маску — просто смеялся, свободно и непринуждённо, словноони были старыми друзьями.

— Каролина, как ты вообще смогла это выговорить! — сквозьсмех он с трудом выдавил: — Санта-Мария-как-там-её-дальше?

Она подхватила его веселье, кокетливо склонив голову набок:

— Ты же учился на архитектора. У вас что, не было уроковистории по венецианской архитектуре в стиле барокко?

Его смех постепенно стих, сменившись профессиональнойсерьёзностью. Он выдохнул и спокойно, почти лекторским тоном пояснил:

— Стиль барокко в своём классическом понимании в Венеции неполучил достаточного развития. Так что церковь во имя Святой Марии условноназывается барокко. Хотя для венецианской архитектуры XVII века композиция этойцеркви необычна.

Каролина тоже вернулась в спокойное состояние, но в глазахсветился интерес:

— Вот и урок истории архитектуры. Что же в ней необычного,профессор?

Его пальцы непроизвольно постукивали по спинке дивана:

— Центрическое строение. Не привычная базилика. Октогон —восьмиугольник.

Она мягко улыбнулась, и в её голосе прозвучала непривычнаянежность:

— Ты весьма привлекателен, когда искренен.

Он замер, его серые глаза впились в её зелёные:

— Я всегда был с тобой искренен.

Она подняла одну бровь — немой вопрос, полный сомнений.

Он покачал головой, признавая:

— Да. Кроме нашего последнего обмена колкими фразами в холлегалереи.

Время текло, как чай в их чашках — незаметно и сладко. Ониговорили обо всём — о архитектуре, о бизнесе, о нелепых случаях из прошлого.Казалось, они могли бы проговорить всю ночь, пока город за окном не начал бысветлеть.

Но он нарушил этот уютный мирок, поднявшись с дивана ипротянув ей руку:

— Завтра начало недели. Стоит хотя бы несколько часовпровести в постели.

Она приняла его руку, вставая, и не удержалась от колкости:

— С тобой в одной постели? Разве можно выспаться?

Он оценил её шутку, чуть кивнув. Уголок его губ дрогнул, и вглазах вспыхнул знакомый огонёк:

— Продолжай. Мне нравится, когда ты дразнишься.

Назойливые лучи утреннего солнца, словно настойчивыелюбовники, пробивались сквозь полупрозрачные шторы, лаская лицо Каролины тёплымипальцами. Она нехотя зашевелилась, не желая покидать объятия сна, и ленивопотянулась, её пальцы скользнули по простыням в поисках тепла его тела. Ношелковистая ткань под ладонью была холодна, как зимнее озеро на рассвете.

Она открыла глаза, медленно, словно боясь разочарования, иповернула голову на соседнюю подушку.

Пусто.

Не только его самого не было – даже вмятины от головы ужерасправились, словно ночь стёрла все следы его присутствия. Лишь лёгкий ароматего одеколона, смешавшийся с запахом их страсти, напоминал о том, что это несон.

Она перевела взгляд на стену напротив, и губы её дрогнули вулыбке. Лучи солнца скользили по угольному наброску Маттерхорна, выведенномууверенной рукой на белоснежной стене. Чёрно-белые штрихи оживали в утреннемсвете, будто горные вершины действительно проступали сквозь штукатурку.

Она села, и только тогда заметила аккуратно сложенную чёрнуюшелковую рубашку на краю кровати. Тот самый наряд, что она надела в прошлыйраз, когда оставалась у него.

«А вот и мой халат», – пронеслось в голове с лёгкой иронией.

Она накинула рубашку на плечи. Шёлк, прохладный и скользкий,обволок её кожу, как второе прикосновение его пальцев. Ткань была слишкомвелика для неё, рукава свисали, и она закатила их, подвернув в несколько слоёв.Вырез открывал куда больше, чем следовало, и она не стала застегивать пуговицы.

Она вышла в гостиную, ожидая увидеть его за приготовлениемзавтрака – возможно, сковорода будет шипеть, а кофе уже наполнит воздухгорьковатым ароматом.

Но квартира встретила её тишиной. Пусто.

Солнечные блики играли на поверхности стола, на полу лежалатень от торшера, будто забытая актриса после спектакля. Даже воздух казалсянеподвижным, застывшим в ожидании.

Она замерла на мгновение, затем направилась в гардеробную. Однапара беговых кроссовок отсутствовала. Всё ясно. Она вернулась в гостиную иопустилась на диван. Оставалось только ждать. Но в этом ожидании не былотревоги – лишь лёгкое, почти игривое раздражение.

Но долго сидеть не смогла. Она подошла к панорамной стене,где внизу раскинулся проснувшийся город, и кончиками пальцев коснуласьпрохладного стекла. В памяти всплыли образы их первой страсти – именно здесь, уэтого окна, он прижимал её ладони к холодной поверхности, а она видела вотражении его глаза, горящие как угли.

Она мотнула головой, прогоняя воспоминания, и вдруг еёвзгляд зацепился за едва заметную деталь. Между последним белоснежным шкафомкухонного гарнитура и стеклянной стеной была дверь. Не просто часть стены, какона думала раньше, а настоящая дверь, так искусно вписанная в интерьер, чтозаметить её можно было лишь при ярком дневном свете.

Любопытство вспыхнуло в ней, как пламя. Может, простокладовка, – подумала она. Но почему бы не проверить, пока ждёшь?

Она толкнула дверь. Ни замков, ни защёлок – она поддаласьлегко, словно ждала этого момента. За ней открылась целая комната. Каролинасделала несколько шагов вперёд, вдоль такой же прозрачной панорамной стены, изамерла.

Она ожидала увидеть что угодно – кабинет, тренажерный зал,даже винный погреб. Но не это. В этот момент она поняла, что дочитала до однойиз ключевых глав книги «Тайны души Дэниела Грэма».

На противоположной стене горел камин – декоративный,созданный скорее для атмосферы, чем для тепла. Белые стены. А вдоль них –десятки холстов, аккуратно расставленных рядами и стопками. Разных размеров.Разных стилей.

Посередине – мольберт с чистым холстом. Рядом – подставка скрасками, кистями, пастелью, простыми и угольными карандашами.

Она бросила взгляд направо. В первом ряду, прямо на полу,стояла картина – акварель. Океан. Ночное небо. Млечный путь, растянувшийся надсеребристым песком. Потрясающе!

За ней скрывались другие – пейзажи, наброски, зарисовки.

Рядом – другой ряд. Впереди – картина в пастели: узкиемощёные улочки, похожие на старую Хорватию или какой-то другой европейскийгород.

Дальше – водопад Виктория в графике, насыщенный, почтидышащий.

Она шла вдоль рядов, заглядывая за картины, отодвигая их,словно листая страницы его души.

И тут – портрет. Красивая женщина. Большие глаза. Вьющиесяволосы. То ли с натуры, то ли выдуманная – но она показалась Каролине знакомой.Где-то я её видела...

Она двинулась дальше. Рисунки угольными карандашами – горнаядолина. И тут в её голове щёлкнуло. Маттерхорн в его спальне – не фотообои, а реальныйрисунок, сделанный его рукой. Именно его рукой! Не на заказ. Он нарисовал егосам. Мастерский. Точный.

Он не просто коллекционировал искусство. Он его создавал.

И в этот момент голос – холодный, спокойный – вырвал её измыслей:

— Я помню, что просил остаться. Но не помню, чтобы говорилчувствовать себя как дома.

Она зажмурилась. Чувство стыда разлилось по телу, какчернильное пятно. Она только сейчас поняла, что вторглась в нечто личное. В тучасть Дэниела, которую он пока не хотел открывать. И, возможно, уже всёиспортила.

Она медленно повернулась. Он стоял у двери, опершисьпредплечьем о дверной проём. На нём были только беговые шорты. Лучи солнца,косые и резкие, играли в капельках пота на его лице, груди, животе. Он смотрелна неё спокойно. Холодно. Равнодушно. Высшая степень самоконтроля.

Она хотела что-то сказать – извиниться, пошутить, отвлечь.

Но он опередил её.

— Я иду в душ. Свари нам пока кофе.

И вышел, не дожидаясь ответа. Каролина почувствовала себяребёнком, пойманным за проказой. Она ещё раз окинула взглядом его мастерскую. Белыестены. Без полок. Камин. Мольберт. И куча картин – разных техник, разныхстилей. Потрясающе!

И лицо женщины, которое кого-то напоминало...

Но теперь главный вопрос был не в том, кто эта женщина. А втом – простит ли он её за это вторжение?

Каролина замерла у кофемашины, её пальцы сжали чашку, но ненажали кнопку. Мысли пульсировали в висках – стыд, любопытство, желание.Внезапным движением она развернулась, шёлковая рубашка Дэниела скользнула по еёкоже, как его собственные прикосновения ночью.

Она вошла в ванную без стука.

Дэниел стоял под водопадом струй, яростно бьющих по егозатылку. Его ладони были прижаты к кафелю, мускулы спины напряжены, как ухищника перед прыжком. Вода стекала по рельефному силуэту, подчёркивая каждыйизгиб, каждую вену, будто сама стихия поклонялась его телу.

Он не услышал её шагов сквозь шум воды. Но почувствовал.

Лёгкий холодок скользнул по его позвоночнику, когда дверьприоткрылась. Он хотел обернуться – но её тело уже прижалось к его спине,нежное, горячее. Её руки скользнули по его бокам – медленно, словно изучаякаждый сантиметр, – и сомкнулись на нижней части живота.

А губы… Они прильнули к тому месту, где шея переходит вплечи – ровно посередине, на позвонках. Точно в самую уязвимую точку.

Он замер. Она знала. Знала, что этот участок кожи – каккнопка, запускающая его потерю контроля. Её улыбка прижалась к его мокройспине.

Предвкушение.

Её руки поползли ниже. Губы последовали за ними.

Он не двигался. Позволял. Позволял ей вести, доминировать,выплачивать долг за своё вторжение в его святая святых.

Вода продолжала литься, но теперь её шум казался далёким –как гром за горизонтом. Единственное, что он слышал – это собственноесердцебиение. И её дыхание – горячее, прерывистое – на своей коже.

Она вела игру. И в этот момент он был готов простить ей всё.

Она выскользнула из душевой кабинки, словно русалка,покидающая морскую пучину, оставив за собой лишь облако пара и искрящиеся каплина стекле. Дэниел последовал за ней, его взгляд прилип к её фигуре, пока онапросушивала рыжие локоны полотенцем, закинув голову назад с грацией кошки.Капли воды скатывались по её плечам, исчезая в складках белого полотенца, какутренняя роса на солнце.

Вытерев последние капли с тела, она протянула ему полотенцес вызывающим взглядом. Он сделал шаг ближе, чем требовалось – так близко, чтоих дыхание смешалось, а капли с его груди падали ей на босые ноги. Его серыеглаза, обычно холодные как сталь, теперь напоминали дымчатый кварц – глубокие,спокойные, пленяющие.

— Ты могла просто извиниться за вторжение, — прошептал он,намеренно понизив голос так, что слова вибрировали у неё под кожей.

Она лукаво улыбнулась, приподняв один уголок губ вышедругого:

— О, Дэниел, это такое сложное слово... У меня никак неполучается его выговорить.

Он нарочито нахмурил брови, изображая строгость, но искра вглазах выдавала его:

— Не сложнее, чем «Санта-Мария-кто-там-ещё-был?»

Она рассмеялась – звонко, беззаботно, как весенний ручей. Ион не удержался, подхватив её смех своим, низким и бархатистым.

Потом, стараясь сохранить напускную серьёзность, онпроворчал:

— Я что-то не чувствую аромата кофе!

Она небрежно махнула рукой, брызги воды с кончиков еёпальцев сверкнули в воздухе:

— Твоя кухня, ты и готовь кофе... и прочее.

Резко развернувшись, она вышла из ванной, оставив за собойшлейф влажного воздуха. Её походка была горделивой, но в каждом движениичиталась игра – то, как она слегка покачивала бёдрами, как озорно вздымалисьпряди ещё влажных волос.

Он остался стоять с полотенцем в руках, наблюдая, как онаисчезает в коридоре. На его губах застыла улыбка, которую он даже не пыталсяскрыть.

Где-то в глубине души он уже знал – этот день будет совсемне таким, как планировалось. И это было прекрасно.

Глава 8. Тёплый Дождь.

Каролина сидела в такси, прислонившись лбом к прохладномустеклу, наблюдая, как городские пейзажи мелькают за окном, словно кадры немогокино. Утреннее солнце играло в капельках дождя, оставшихся после ночного ливня,превращая их в крошечные алмазы на асфальте. В её ушах ещё звенел смех Дэниела,а на коже — будто бы оставались следы его пальцев.

И вдруг — телефонный звонок. На экране вспыхнуло имя:«Грегори».

Она нахмурилась на долю секунды — совсем забыла, что далаему свой номер. Пальцы её на мгновение замерли над экраном, но затем онапровела по нему, принимая вызов.

— Доброе утро, прекрасная Афродита! — раздался в трубке егоголос, тёплый, как летний бриз, и игривый, как шампанское.

Она усмехнулась, невольно сравнивая его лёгкость с глубокой,почти магнетической серьёзностью Дэниела.

— Поздновато у тебя утро начинается, Грегори, — пошутилаона, проводя пальцем по конденсату на стекле.

Он рассмеялся — звонко, беззаботно, как ребёнок, которомуподарили новую игрушку.

— Ты найдёшь для меня время в своём плотном графике? —продолжил он, и в его голосе появились нотки надежды, смешанной с дерзостью. —Обед. Подари мне обеденное время!

Она застыла. Мысли проносились в её голове, как молнии. Еёкожа ещё помнила прикосновения Дэниела. Его губы. Его руки. Но она не давалаему обещаний. И он их не требовал. Они не принадлежали друг другу. Хотя… Хотя вего глазах читалось что-то большее. Но разве это её проблема? Мужчины вечнополучают всё, что хотят, и никто их за это не осуждает. Почему она должна бытьдругой? Почему не может быть с ними обоими? Или… ни с одним из них?

— Алло? Ты ещё там, Каролина? — голос Грегори вырвал её изводоворота размышлений.

Она быстро ответила, почти не задумываясь:

— Да. Обед. В час. Скинь мне адрес.

— Отлично! — его радость была такой искренней, что онаневольно улыбнулась. — До встречи, Афродита!

Она опустила телефон на колени, глядя в окно. Городпродолжал жить своей жизнью. Люди спешили по делам. Машины сигналили в пробках.А у неё теперь было два мужчины — совершенно разных, но одинаково притягательных.И она не собиралась выбирать. По крайней мере, не сейчас.

Каролина замерла перед тяжёлой металлической дверью, ведущейна крышу, перечитав сообщение в телефоне еще раз. «Крыша?» – губы её дрогнули вулыбке, когда пальцы сжимали холодную ручку. Лёгкий толчок – и дверь поддалась,впуская порыв свежего ветра, который игриво запутался в её рыжих локонах.

Она сделала шаг вперёд, и город распахнулся перед ней вовсем своем великолепии. Высокие здания, как стальные великаны, подпиралисвинцовое небо, а где-то вдали серебристой лентой извивалась река. Ветер, ещёпронизанный утренней свежестью, обнял её, заставив непроизвольно содрогнуться.Пальцы автоматически сжали тонкий шелк блузки цвета утреннего тумана – изящной,но совершенно бесполезной против внезапного похолодания.

И тогда она увидела его.

Грегори уже ждал, устроив на бетонном покрытииимпровизированный пикник. Разноцветное покрывало, несколько картонных коробочекс ароматным тайским карри, термос и две незамысловатые чашки – всё этовыглядело так просто, так... искренне.

Он заметил её дрожь и мгновенно вскочил, схватив с подстилкиклетчатый плед. Его движения были стремительными, как у спасателя, бросающегосяна помощь.

– Ты замерзла, – произнес он, и в его голосе звучала такаязабота, что у Каролины неожиданно сжалось сердце.

Прежде чем она успела ответить, тёплая шерсть пледа ужеобвила её плечи, а его руки – сильные, но нежные – задержались на мгновениедольше необходимого. И в этот момент его губы нашли её – внезапно, но безнатиска, словно проверяя разрешение.

Этот поцелуй был совсем не таким, как те, что наполнили еёсегодняшнее утро.

Не было в нём яростной страсти Дэниела, нет – толькомедленное, внимательное исследование, словно он боялся пропустить малейшийоттенок её реакции. Его губы скользили по её с нежностью, с какой перебираютстраницы древнего фолианта, боясь повредить хрупкий пергамент.

Она почувствовала, как по жилам разливается тепло, совсем несвязанное с шерстяным пледом. Её пальцы непроизвольно вцепились в складки егорубашки, когда сознание услужливо подсунуло воспоминание о другом – о горячих,требовательных прикосновениях, о губах, что брали своё без спроса...

Каролина резко отогнала мысли о Дэниеле.

Сейчас здесь был он – Грегори, с его беззаботной улыбкой иглазами цвета весенней листвы. С его простым обедом на крыше и заботливымируками. И этот момент тоже заслуживал её внимания целиком, без призраков другихмужчин.

Она ответила на поцелуй, позволяя новым ощущениям затопить её,как первый весенний дождь затопляет пересохшую землю.

Они устроились на расстеленном покрывале, как два кочевника,разбивших лагерь среди городских джунглей. Картонные коробочки с тайским карриисточали пряный аромат, смешиваясь со свежестью воздуха. Грегори наполнилпростые керамические чашки кофе – напиток оказался неожиданно изысканным, снотками корицы и кардамона.

— Я всегда беру этот сорт у одного маленького обжарщика, —пояснил он, заметив её удивленно приподнятую бровь. — Он говорит, что добавляетщепотку любви в каждую партию.

Она рассмеялась, и звук этот растворился в ветре, какконфетти из смеха.

Разговор тек непринужденно, как ручей по гладким камням. Онрассказывал о своей страсти к скалолазанию, его глаза загорались, когда онописывал ощущение гранита под пальцами.

— Но последние годы только скалодром, — вздохнул он, его палецнежно провел по её запястью, оставляя след из мурашек. — Горы требуют времени,а его вечно не хватает.

Она слушала, обмакивая кусочек риса в соус, а он междуфразами украдкой касался её – то поправит прядь, сбежавшую из-за уха, топроведет тыльной стороной пальцев по щеке, словно проверяя, реальна ли она.

— А ты? — спросил он вдруг, его большой палец задержался наеё подбородке. — Есть что-то, что заставляет твоё сердце биться быстрее?

Она задумалась, наблюдая, как солнечный луч играет в егокарих глазах.

— Высоты, — неожиданно призналась она. — Но не скалолазание.Просто... ощущение, когда стоишь у края и понимаешь, что мир огромен, а ты –всего лишь песчинка в нём.

Он улыбнулся, и в этот момент его губы снова нашли её – лёгкий,мимолетный поцелуй, сладкий, как капля мёда на языке.

— Значит, тебе понравится то, что я придумал на вечер, —прошептал он, его дыхание пахло кофе и чем-то неуловимо тёплым.

Они говорили о путешествиях – о том, как он однаждыпотерялся в Барселоне и нашёл лучший в жизни топаз в крошечной забегаловке. Окнигах – оказывается, он обожал Борхеса. О глупых детских страхах – он боялсясадовых гномов, а она в шесть лет была уверена, что в сливном отверстии ваннойживет акула.

Между историями были поцелуи – нежные, как лепестки пиона, итакие же мимолетные. То он целовал её пальцы, пока она рассказывала о первомвыигранном деле, то губы, когда она замолкала, чтобы попробовать том ям.

Ветер играл салфетками и её волосами, а они все сидели там,на крыше, словно в своем собственном пузыре, где время текло медленнее, а мирсостоял только из смеха, случайных прикосновений и вкуса тайского имбиря нагубах.

Никаких обещаний. Никаких обязательств. Только здесь исейчас – просто, легко и так, будто так и должно было быть.

Час пролетел незаметно, как сон на рассвете. Летний ветерокпосле дождя всё ещё нес прохладу, играя с рыжими прядями Каролины и оставляя накоже мурашки. В воздухе витал сладковатый аромат тайского карри, смешанный стерпким кофе и чем-то неуловимо её.

И вдруг — звонок. Голос секретаря прозвучал как назойливыйбудильник, возвращающий в реальность: «Мисс Спаркс, совещание через пятьминут.»

Каролина бросила взгляд на Грегори.

Он сидел, подперев голову рукой, его карие глаза ловиликаждый её жест, словно пытаясь запечатлеть этот момент навсегда. Солнечный луч,пробиваясь сквозь облака, озарял его лицо, делая его моложе, беззаботнее. В егоулыбке не было ни капли деланности — только искреннее восхищение, смешанное стихим восторгом.

«Так просто. Так... по-настоящему.»

— Я проведу совещание через час, — сказала она, не отводя отнего глаз. — Передай всем.

– Да, мисс Спаркс.

Телефон опустился на покрывало, словно последний барьермежду ней и этим моментом. Она окинула взглядом дверь на крышу — массивную,неподвижную, хранящую их уединение. За час сюда никто не зашел. Возможно, и незайдет.

Она повернулась к Грегори. Он смотрел на неё так, будто онабыла единственной женщиной в мире. Его взгляд скользил по её лицу, какхудожник, запоминающий каждую деталь — изгиб губ, игру света в глазах, лёгкийрумянец на щеках.

И тогда она придвинулась к нему вплотную.

Её губы нашли его — сначала нежно, почти вопросительно,затем с нарастающей страстью. Он ответил немедленно, его руки обвили её талию,прижимая так близко, что между ними не осталось места даже для воздуха.

Она оторвалась, оставив его губы слегка приоткрытыми отнеожиданности.

— Готов к безумству? — прошептала она, её голос звучалнизко, соблазнительно, как шелест шёлка в темноте.

Его дыхание участилось, грудь поднималась и опускалась втакт бешено колотящемуся сердцу.

— С тобой я готов на любые безумства, — ответил он, и егоголос, обычно такой лёгкий и звонкий, теперь хрипел от желания.

Ветер подхватил её смех и унес его над городом, где-то там,внизу, кипела жизнь, а здесь, на крыше, время словно остановилось, подарив имещё один час — час, который мог изменить всё.

Они двигались медленно, словно боялись спугнуть хрупкуюмагию момента. Его пальцы скользнули к пуговицам её шелковой блузки, касаяськаждой так бережно, будто развязывали драгоценный сверток. Ткань, пропитаннаясолнечным теплом, соскользнула с её плеч, обнажая кожу, по которой тут жепробежали мурашки — то ли от ветра, то ли от его взгляда, горячего, как летнеесолнце в зените.

Она ответила тем же. Её пальцы расстёгивали пуговицы егорубашки с почти археологической аккуратностью, ладони скользили по груди,запоминая каждый изгиб мышц, каждую родинку, как будто составляя картусокровищ. Рубашка упала бесшумно, словно и она понимала важность этого момента.

Поцелуи их были неспешными, как танец двух бабочек в лучахзаката. Он целовал внутреннюю сторону её запястья, где пульс бился чащеобычного, затем поднимался по руке к локтю, оставляя на коже невидимые следы,которые жгли сильнее любого огня. Она в ответ прикусила его нижнюю губу, но тутже смягчила укус ласковым движением языка, чувствуя, как он дрожит под еёприкосновениями.

Юбка-карандаш расстегнулась с лёгким шуршанием, его пальцыскользили по её бёдрам, снимая ткань с такой нежностью, будто раздевали цветокот лепестков. Её руки тем временем расправлялись с его поясом, металлическаяпряжка звякнула тихо, как колокольчик, возвещающий начало чего-то прекрасного.

Когда последние преграды исчезли, они на мгновение замерли,любуясь друг другом в золотистом свете полуденного солнца. Ветер, внезапнооживившийся, заставил её вздрогнуть, и он тут же укутал их обоих в мягкий плед.

Они лежали, сплетясь телами под пледом, как два корня одногодерева. Небо нависало над городом плотным покрывалом, а солнце, словнокапризный художник, безуспешно пыталось пробиться сквозь облачную пеленузолотистыми мазками. Холодный ветерок шевелил край пледа, но под его покровомцарило свое лето — тепло их тел, смешанных дыханий, приглушенных стуков сердец.

Грегори повернул голову, его губы коснулись её виска — лёгкоеприкосновение, оставляющее на коже воспоминание теплее любого солнца.

— Я бы остался здесь навсегда, — прошептал он, и в егоголосе звенела та чистая романтика, что бывает только у тех, кто ещё неразучился мечтать.

Она улыбнулась в ответ, но промолчала. Вместо слов прижаласьк нему сильнее, закрыв глаза, чтобы запечатлеть в памяти каждый миг: тканьпледа под пальцами, ритм его дыхания, совпадающий с её собственным, стойкийаромат кофе и дождя, вплетенный в его кожу.

Минуту спустя он заговорил снова, его пальцы лениво чертиликруги на её плече:

— Нас пригласили выступать на одном мероприятии. Хорошиеденьги. Но... — он сделал паузу, собирая мысли в аккорд, — это за городом. Сегодня.

Его рука сжала её чуть крепче, словно боясь, что онаисчезнет вместе с облаками.

— Давай завтра проведем вместе вечер. Ужин. Прогулка.Может... — его губы изогнулись в озорной ухмылке, — что-то безумное.

Она рассмеялась, и этот звук смешался с шумом города где-товнизу — жизнью, которая продолжалась, но больше не имела над ними власти.

— Отличный план, Грегори, — прошептала она, целуя уголок егогуб, солоноватый от пота и ветра.

И в этот момент, под капризным небом, на холодной крыше, имобоим казалось, что время остановилось, подарив им вечность —одну-единственную, но уже их общую.