Ангел и Дьявол для Каролины

Что-то холодное кольнуло под рёбра.

— Красивая женщина, — её голос прозвучал ровно, как лезвиеножа.

Он уже стоял за её спиной, пахнущий мыльной пеной и тёплой водой.

— Не ревнуй, — в его голосе звенела лёгкая насмешка, — этомоя сестра, Викки.

Он взял рамку, и его пальцы на мгновение сжали её крепче,чем нужно.

— Я всегда буду помнить её такой... Весёлой. Непринуждённой.

Тишина повисла между ними, густая и неловкая.

— Прости, я не хотела... — её слова растворились в воздухе,не найдя продолжения.

Он махнул рукой, жест резкий, но голос мягкий:

— Уже прошло пять лет. Автокатастрофа.

Фотография вернулась на полку с тихим стуком, будто закрываятяжёлую главу.

— А у тебя есть братья или сестры?

— Нет, Грегори. Я была единственным ребёнком.

Его губы растянулись в улыбке, сглаживая острые углы:

— О, значит всё внимание доставалось лишь тебе.

— Это упрёк или намёк? — её шутка прозвучала чуть резковато,но он лишь рассмеялся, и звук этот заполнил комнату, как солнечный свет.

А потом его руки обхватили её талию, притягивая к себе. Ихпоцелуй был таким же, как весь этот день — неспешным, сладким, обещающим, чтовечер только начинается.

Где-то за окном зажглись первые звёзды, но в этой комнате имхватало света друг друга.

Утро вползло в комнату золотистыми лучами, нежно коснувшисьеё век, но разбудил её не свет, а его голос, тёплый, как первый глоток кофе,шепчущий прямо в ухо:

— Просыпайся, соня. Солнце уже светит для тебя.

Фраза звучала, как строчка из забытой блюзовой баллады —чуть хрипловато, с лёгкой мелодичностью.

Каролина прикрыла глаза сильнее, делая вид, что спит, ногубы дрогнули в улыбке.

Он обнимал её сзади, его тело — горячее, твёрдое —прижималось к её спине, как волна к берегу.

— Тебе есть куда спешить? — её голос был смешан с утреннейхрипотцой и намёком на вызов.

Его губы коснулись её плеча, а дыхание обожгло кожу, когдаон ответил:

— Вообще-то, да. У меня сегодня насыщенный день. Но...

Пауза. Его ладонь скользнула по её боку, медленно, словновспоминая каждую линию её тела.

— ...но для тебя, моя Афродита, я выделю это утро.

Его слова растворились в поцелуе, который он оставил на еёшее, чуть ниже мочки уха — там, где пульс бился чаще всего. Его руки началисвоё путешествие вниз, скользя по животу, оставляя за собой следы из мурашек.

Он не торопился. Каждое прикосновение было осознанным,обдуманным, как нота в идеально подобранном аккорде. Его желание — горячее,настойчивое — передавалось ей через кожу, заставляя сердце биться в унисон сего дыханием.

А за окном солнце поднималось выше, но в этой комнате времясловно замерло, давая им ещё один миг, ещё один вздох, ещё одно прикосновение,прежде чем мир снова потребует их назад.

Глава 6. Чёрно-белый мир.

Вода струилась по её телу, словно пытаясь смыть не толькоследы вчерашнего вечера, но и сами воспоминания. Рыжие пряди, тёмные от влаги,прилипли к шее и плечам, а горячие струи массировали кожу, оставляя её розовойи чувствительной. Каролина стояла под душем, закрыв глаза, позволяя водеуносить мысли, как осенний ветер уносит последние листья.

Но некоторые вещи не так просто смыть.

Образ Грегори — его улыбка, его смех, его руки, которые,казалось, знали её тело лучше, чем она сама — всё это цеплялось за неё, какзапах дыма после костра.

Он накормил её завтраком, рассказал о своих планах:репетиции, прослушивания, встречи. Его день был расписан по минутам, как еёсобственный, но в его глазах не было той холодной расчётливости, к которой онапривыкла.

Он отдавал ей кусочки себя — легко, без условий. И этопугало. Она не хотела никому принадлежать. Даже ему. Особенно ему.

Скрипнул кран, вода замолчала.

Каролина вышла из душа, ступни утонули в мягком ковре цветаморской волны. Её ванная комната дышала роскошью и порядком. Стены,облицованные матовой плиткой оттенка слоновой кости, отражали рассеянный свет. Гигантскоезеркало во всю стену, обрамлённое тёмным деревом, в котором её отражениеказалось ещё более хрупким без привычного слоя макияжа. Мраморная столешница с двойнойраковиной, где в идеальном порядке стояли флаконы духов, кремов, масел —дорогих, безупречных, как и всё в её жизни. Глубокая ванна с позолоченнымикранами, в которой она редко позволяла себе расслабиться по-настоящему.

Она обернулась полотенцем — большим, пушистым, впитывающимкаждую каплю — и провела ладонью по зеркалу, размывая своё отражение.

Капли воды падали с кончиков её волос на плечи, на пол,оставляя тёмные следы на светлом камне. Нужно отвлечься. Обед. Но не водиночестве.

Она взяла телефон, скользнув пальцем по экрану, оставляявлажные следы.

Кого позвать? Кого-то, кто не будет смотреть на неё так, каксмотрел он. Кого-то, кто не заставит её чувствовать. Но даже в этом просторном,безупречном помещении она ощущала его присутствие. Как ноту, которая продолжаетзвучать, даже когда песня уже окончена.

Кафе в стиле рококо казалось декорацией из забытойкоролевской оперы — золочёные завитки на стенах, хрустальные люстры, чьи бликидрожали в зеркалах с причудливыми рамами, бархатные кресла с вычурными ножками,будто приглашавшие к неспешным признаниям. Они сидели за центральным столикомиз тёмного дерева с инкрустацией, словно перенесённым прямиком из Версаля, ивокруг них витал сладкий аромат розовых макарон, миниатюрных эклеров с золотойпудрой, пирожных, украшенных лепестками фиалок.

Каролина, откинувшись на спинку кресла, лениво водилапальцем по краю фарфоровой чашки, отчего кофе внутри слегка колыхнулся,оставляя на белоснежной поверхности тёмные круги. Её песочное шёлковое платьеструилось по фигуре, подчёркивая лёгкость движений, а глубокий V-вырез,обрамлённый тонкой золотой цепочкой, делал её кожу ещё теплее, словноподсвеченной изнутри. Короткие рукава открывали изящные запястья, а юбка, чутьвыше колена, мягко шелестела при каждом её движении — небрежная элегантность вкаждом жесте.

Элла, напротив, сидела, слегка наклонившись вперёд, еётёмно-бордовое винтажное платье играло контрастами: кружевной воротник былрасстёгнут с нарочитой небрежностью, широкие рукава напоминали о богемных 70-х,а пояс, слегка стягивающий талию, подчёркивал её хрупкость. Единственнойдерзкой деталью оставались сапожки до колена, в которых она то и делопостукивала каблучком по золочёной ножке стола.

— Ну что, дорогая, чувствуешь себя как на приёме у ЛюдовикаXVI?

Каролина покачала головой, но улыбка выдавала её:

— Только если он вдруг решил устроить бранч с десертамивместо политики.

Их смех растворился в позолоченном воздухе кафе, а за окномшёл дождь, но здесь, в этом маленьком мире роскоши и безвременья, это не имелоникакого значения.

Элла прищурила свои лукавые, словно кошачьи, глаза, вкоторых играли золотистые искорки закатного света, пробивавшегося сквозьполупрозрачные шторы. Её губы, выкрашенные в дерзкий алый оттенок, изогнулись вхитрой улыбке, когда она, облокотившись на столик, спросила с напускнойневинностью:

— Ну же, чем всё закончилось? В том ретро-баре?

Каролина, отхлебнув из бокала охлаждённого шардоне, сделалавид, что не понимает. Она медленно провела пальцем по краю стекла, оставляя засобой влажный след, а её длинные ресницы опустились, будто занавес, скрывающийтайну. Но Элла не собиралась отступать.

— Тот музыкант с волшебным голосом, вы так оживлённоболтали… — она намеренно протянула слова, наслаждаясь моментом. — Он устроилдля тебя персональный концерт?

Каролина резко подняла взгляд, выпрямилась, отодвинув бокал,и её пальцы с безупречным маникюром слегка сжали край стола.

— Я не стану обсуждать…

Но Элла, не привыкшая к отказам, перебила её звонким смехом,похожим на переливы колокольчиков.

— Значит, что-то было! Ну расскажи!

Каролина покачала головой, и её рыжик волны, уложенные внебрежный, но безупречный узел, слегка колыхнулись, словно шепча свои секреты.

— Нет, я не стану ничего рассказывать. Прекращай своипопытки заглянуть в замочную скважину моей спальни!

Элла махнула рукой.

— Ну и вредина ты, Каролина.

Та вздохнула, и в этом звуке было столько усталости, стольконедосказанности, что даже Элла на мгновение затихла.

— Я позвала тебя не для обсуждения мужчин, — голос Каролинызвучал мягко, но с железной ноткой. — Они окружают меня целыми днями. Я хочу оних забыть. Отвлечься!

Элла закивала, но её глаза блестели с неподдельным азартом.Она склонилась ближе, и её духи — смесь чёрной смородины и дорогого мускуса —окутали Каролину, словно невидимый соблазн.

— Да, да, помню. Один компенсирует свои комплексы банковскимсчётом. Другой слишком надменный из-за своего банковского счёта. Третий хочетунизить тебя своим превосходством, четвёртый видит в тебе трофей, а не равнуюсебе…

Она разыгрывала целый спектакль, жестикулируя, передразниваяголоса, и Каролина невольно улыбнулась, но в следующее мгновение перед еёвнутренним взором всплыл образ — высокий, статный силуэт в идеально сидящемделовом костюме, холодные серые глаза, пронизывающие насквозь, и тот голос,низкий, бархатистый, как дорогой коньяк, прошептавший ещё недавно:

«Раздели со мной впечатления…»

Сердце Каролины дрогнуло, и она резко прервала подругу,которая всё ещё перечисляла с насмешливой интонацией:

— Умел красиво говорить…

— Пойдём на фото-выставку Моники Бэлл, сегодня открытие, —прозвучало неожиданно резко, и даже сама Каролина удивилась своему тону.

Элла замерла. Её брови, выведенные с хирургическойточностью, поползли вверх, а в глазах застыла капля недоверия.

— Пойдём, я свободна, — наконец выдавила она. — Но с какихпор тебе интересны чёрно-белые фото архитектуры?

Каролина отмахнулась, будто отгоняя назойливую муху, нопальцы её слегка дрожали.

— Я же продаю недвижимость.

Элла прищурилась ещё сильнее. Она знала Каролину слишкомхорошо, чтобы купиться на эту отговорку. Но промолчала. В воздухе витало что-тоневысказанное, что-то, что заставляло сердце биться чаще, а губы — сжиматьсяплотнее.

И пока они молчали, в голове Каролины снова звучал тот голос,что только что повлиял на её решение «забыть о мужчинах», сменив его на«увидеть его снова».

— Во сколько открытие? — спросила Элла, обхватив руками фарфоровуючашку.

Каролина неспешно поправила рыжие локоны, отчего её волосывспыхнули медными бликами в мягком свете хрустальной люстры.

— В шесть, — ответила она, и в её голосе прозвучала лёгкаязадумчивость. — Предлагаю переодеться и поужинать в ресторане на Пятой авеню, ана выставку отправиться ближе к семи, когда уже вся официальная часть пройдёт.Тогда можно будет просто насладиться искусством без лишней суеты.

Элла улыбнулась, и её губы приоткрылись в одобрении.

— Отличный план, — согласилась она, отхлебнув кофе. — Успеюсделать новую причёску.

Но Каролина уже не слушала. Её мысли унеслись далеко — вгардеробную, где висели наряды, каждый из которых мог рассказать свою историю.Она перебирала их в памяти, словно страницы любимого романа: чёрное бархатноеплатье, облегающее, как вторая кожа… шёлковое, цвета ночного неба, спереливами, напоминающими звёздную пыль… а может, что-то новое?

— Стоит заглянуть в мой любимый бутик и подыскать платье… —прошептала она больше для себя, чем для подруги, и в её глазах мелькнуло что-тонеуловимое — то ли предвкушение, то ли лёгкое волнение.

Но Элла тут же перебила её, хлопнув ладонью по столу так,что фарфоровые чашки дрогнули, а розовые макароны на тарелке слегкаподпрыгнули.

— Я с тобой! — воскликнула она, и её глаза загорелисьазартом. — Люблю шопинг, ты же знаешь! Можно и туфли глянуть…

В её голосе звучала неподдельная радость, словно она ужепредставляла, как их каблуки стучат по мраморному полу бутика, как её пальцыскользят по шёлковым лентам и кружевам, как они перебирают туфли на шпильках,от которых ноги кажутся бесконечно длинными, или босоножки с тончайшими ремешками,обвивающими лодыжки, словно изящные змейки.

Каролина улыбнулась, но её взгляд оставался задумчивым. Онаснова представила его — тот холодный серый взгляд, который, казалось, видел еёнасквозь.

А вокруг них кафе в стиле рококо продолжало жить своейизысканной жизнью: золочёные завитки на стенах сверкали, хрустальные люстрыпереливались, а в зеркалах отражались их силуэты — две женщины, такие разные,но связанные невидимыми нитями дружбы, капризов и маленьких тайн.

Каролина замерла напротив ряда вешалок, будто заворожённаякаскадом тканей, струящихся подобно водопаду. Её пальцы медленно скользили пошёлку, бархату, кружеву, ощущая текстуру каждого наряда. В зеркале напротивотражалась её задумчивая фигура — стройная, словно кипарис, с плечами, откоторых мог бы соскользнуть лунный свет.

В голове мелькнула предательская мысль: «Какой бы цвет онпредпочёл увидеть на ней?»

Но в тот же миг она резко мотнула головой, отбрасывая этумысль, как ненужный аксессуар.

«Какая разница!» — мысленно отругала себя Каролина, сжимаяпальцами складки чёрного бархатного платья. «У тебя есть свой вкус, своипредпочтения. Даже не думай прогибаться...»

Её размышления прервал звонкий голос Эллы, раздавшийся, какфанфары на балу:

— Тебе стоит выбрать что-то из белого или чёрного.

Каролина повернулась, и её брови, тонкие, как крылья чайки,взметнулись вверх.

— А если я хочу зелёное? Или пурпур? — выпалила она, и вголосе её прозвучал вызов.

Элла рассмеялась, и её смех, звонкий и беззаботный,разлетелся по бутику, заставив даже продавщиц улыбнуться.

— Тогда тебя не пустят в галерею.

Каролина подняла бровь ещё выше, уставившись на подругувзглядом, который мог бы заморозить шампанское.

Элла хмыкнула, скрестив руки на груди.

— Да ладно! Ты читаешь мелкий шрифт и все сноски! А сейчасдаже не представляешь, куда идёшь?

Каролина вздохнула, словно терпеливый учитель, объясняющийурок непослушному ребёнку.

— Меньше театральности, больше фактов, Элла.

Подруга закатила глаза, но тут же выпалила:

— Дресс-код, дорогуша! Чёрно-белая выставка — чёрно-белыйдресс-код! Это было и в статье, анонсирующей мероприятие, и в брошюрах, и...

Она замолчала, внезапно сообразив что-то, и её глазасузились.

— Откуда ты вообще узнала о выставке?

Каролина отмахнулась, словно отгоняя назойливую муху, и еёзолотая цепочка на шее дрогнула, поймав блик света.

— Я не могу всё помнить, Элла. Поэтому у меня естьсекретарь.

Элла наградила её взглядом, полным недоверия, но промолчала.Вместо этого она протянула руку и провела ладонью по ряду платьев, словнодирижёр, выбирающий нужную ноту.

— Так или иначе, выбирай любой оттенок от белоснежного дочёрного.

Каролина задумалась, её взгляд скользнул по нарядам, как постраницам книги, где каждая глава — это новая возможность.

Каролина замерла перед зеркалом в примерочной, и в еёсознании чётко вспыхнула одна мысль: «Идеально».

Платье, словно созданное специально для неё, облегало фигурус изысканной простотой. Чёрный атлас лямок шириной в четыре пальцаконтрастировал с её фарфоровой кожей, подчёркивая её холодноватую, почтиаристократическую белизну. Квадратный вырез обрамлял ключицы, делая их ещёболее изящными, а тонкая атласная лента, обхватывающая талию, подчёркивала еёстройность, словно подарок, перевязанный лентой.

Юбка платья мягко облегала бёдра, подчёркивая их линию, ноне сковывая движений — не узкая, не широкая, а именно такая, чтобы можно было идышать, и чувствовать себя соблазнительной. Молочный цвет ткани придавал образулёгкую нежность, контрастируя с чёрными деталями, но не нарушая гармонии.

Она медленно повернулась, оценивая отражение с разныхракурсов. Да, это было то самое платье. То, в котором она чувствовала себя иуверенной, и женственной, и чуть загадочной.

Решено. Она наденет его.

За дверью примерочной раздался нетерпеливый голос Эллы:

— Ну что, ты уже решила или будешь примерять весь бутик?

Каролина улыбнулась своему отражению, поймав в зеркале искруудовлетворения в собственных глазах.

— Решила, — ответила она, и в её голосе звучала тихаяуверенность.

Осталось только добавить правильные туфли — и образ будетзавершён.

Галерея «Lumière Noire» встретила их холодным, почтитеатральным великолепием. Пространство, выдержанное в духе минимализма,казалось, было создано специально для этой выставки – белоснежные стены,полированный бетонный пол, отражавший свет как чёрное зеркало, и тонкиестальные перегородки, разделяющие залы. Но главное – фотографии.

Огромные чёрно-белые снимки, обрамлённые в узкие матовыерамы, висели в идеальном порядке. Готические соборы с их устремлёнными в небошпилями казались ещё более величественными в монохроме, их острые арки ивитражи превращались в графитные узоры теней. Барокко, обычно пышное иперегруженное деталями, здесь выглядело строгим и загадочным – завитки лепнины,скульптуры ангелов и позолота, лишённые цвета, напоминали застывшие музыкальныеноты. Пуританские здания с их лаконичными линиями и аскетичными фасадамиказались ещё более торжественными и вневременными, словно вырезанными измрамора самой историей.

Гости, одетые исключительно в чёрное, белое и все оттенкисерого, медленно перемещались между фотографиями, создавая живую часть этоймонохромной вселенной. Женщины в платьях-футлярах из плотного шёлка, их силуэтынапоминали элегантные тени. Мужчины в классических смокингах или строгих костюмахс галстуками-бабочками казались выходцами из старинного кино. Кто-то носилперчатки до локтя, кто-то – шляпы с вуалью, добавляя образу налётретро-загадочности. Даже аксессуары подчинялись правилам – чёрные клатчи,жемчужные нити, серебряные запонки.

Тихий гул голосов, лёгкий звон бокалов с шампанским, шаги поглянцевому полу – всё это создавало атмосферу изысканного, почти ритуальногодейства. Даже воздух здесь казался другим – прохладным, наполненным ароматомсвежих белых лилий, расставленных в высоких чёрных вазах.

Каролина остановилась перед снимком дворца в стиле барокко,его фасад, запечатлённый в игре света и тени, казался живым, дышащим.

— Потрясающе, – прошептала она, и её голос растворился втишине галереи, словно ещё один оттенок серого в этой чёрно-белой симфонии.

Элла скользнула взглядом по залу, и её глаза, оттенённыедымчатым макияжем, мгновенно выхватили из толпы несколько лиц. Там, у колонны,стояла пара её знакомых — светская львица с безупречной репутацией и её муж,владелец сети отелей. А чуть дальше, возле бара, она заметила двух мужчин видеально сшитых серых костюмах — потенциальных клиентов, тех самых, чьикапиталы могли бы приумножиться в её инвестиционном фонде.

— Пойду поздороваюсь, — бросила она небрежно, даже не глядяна Каролину, и растворилась в толпе, её белоснежное платье мелькнуло междугостями, как тень, а сапожки на каблуке бесшумно ступали по глянцевому полу.

Каролина осталась одна. Она не спеша двигалась вдоль стены сфотографиями, её платье мягко переливалось в свете софитов, чёрная лента наталии подчёркивала каждый её шаг. Она остановилась перед одним снимком —готический собор, запечатлённый в лунном свете. Его шпили, острые, как лезвия,пронзали низкие тучи, а витражи, лишённые цвета, казались застывшими потокамильда.

Что-то в этом кадре зацепило её. Может, строгость линий,напоминавшая ей о чём-то давно забытом. Или драматизм теней, будто отражавшийеё собственные мысли. Она задержала дыхание, чувствуя, как мурашки пробежали поеё коже.

В этот момент где-то за её спиной раздался знакомый голос —низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой.

— Есть что-то притягательное в этих готических формах…

Он стоял так близко, что она не видела его, но ощущала всемтелом – тепло его дыхания, едва уловимое, но от этого ещё более мучительнознакомое, лёгкий шёпот дорогого сукна его пиджака, когда он слегка сместился.Запах его духов – древесных, с горьковатой нотой чего-то неуловимого.

Она выдержала паузу, ровно столько, чтобы не показать, какего присутствие всколыхнуло её кровь, и ответила с нарочитой невозмутимостью:

— До реконструкции он выглядел лучше.

Он сделал крошечный шаг – всего четверть расстояния междуними, но этого хватило, чтобы его голос стал ближе, шершавый, как осенняялиства под ногами, но при этом невероятно мягкий, обволакивающий.

— Как прошли твои выходные, Каролина?

Она почувствовала, как мурашки пробежали по её спине оттого, как он произнёс её имя – без фамильярности, просто «Каролина», как будтоони одни в этой вселенной чёрно-белых теней.

Она затеяла игру.

— Насыщенно. Разнообразно. Достаточно интересно, чтобы и невспомнить о твоём существовании, мистер Грэм.

Её голос звучал надменно, чуть насмешливо, и она мысленноуже готовилась к его ответу – к такому же колкому, к такому же отстранённому. Кигре, в которой они оба мастерски притворялись, что не горят друг от друга.

Но он нарушил правила.

Его голос стал мягче, теплее, потерял ту ледянуюотточенность, с которой он обычно говорил с ней.

— Я рад, что ты хорошо провела время.

И затем – тише, ещё мягче, почти шёпотом, с той самойхрипотцой, которая заставляла её кожу вспыхивать:

— Я скучал. Думал о тебе чаще, чем следовало.

И её мир остановился. Она замерла, глаза расширились,дыхание застряло в горле. Он стоял сзади, близко, слишком близко, и тишинамежду ними тянулась, как тугая струна, готовая лопнуть от напряжения.

Где-то в галерее звенели бокалы, смеялись гости, шуршалиплатья, но здесь, перед этой фотографией, время замедлилось. Она чувствовалакаждый удар своего сердца, каждый нервный импульс, бегущий по коже.

Он признался. Не в любви, не в страсти – но в том, что оназанимала его мысли. И это было гораздо опаснее. Потому что теперь ей предстоялорешить – ответить или отступить.

Она медленно повернулась, словно подчиняясь невидимомумагниту, каждый её жест был продуманным, выверенным, чтобы ни единым движениемне выдать бурю внутри. Молочная юбка её платья мягко колыхнулось вокруг ног, ачёрная атласная лента на талии подчеркнула этот поворот, будто подводя чертупод её колебаниями.

И перед ней возник он.

Белоснежный костюм, безупречно сидящий на его широкихплечах, оттенял золотистый загар кожи, придавая ему вид человека, привыкшего квласти и солнцу. Чёрная шелковая рубашка, глубокая, как ночь, без галстука, срасстегнутой верхней пуговицей, обнажала сильную шею и намекала на то, чтоскрывается под тканью. Его дыхание было ровным, но чуть глубже обычного, и онауловила этот ритм, будто он дышал в такт её собственному учащенномусердцебиению.

Она подняла глаза – и встретила его взгляд.

Серые глаза, обычно холодные, как сталь, теперь горели новымоттенком. В них по-прежнему читалась уверенность, спокойствие, железныйконтроль, но было и что-то ещё – желание, да, но и теплота, та самая, от которойу неё перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, будто раздевал взглядом, иона почувствовала, как огонь пробежал по её коже, оставляя за собой мурашки идрожь.

Ей захотелось сорвать с него одежду прямо здесь, среди этихчёрно-белых фотографий и приглушенных разговоров, и он, будто прочитав еёмысли, улыбнулся уголком рта – едва уловимо, но достаточно, чтобы она поняла:он знает обо всех её желаниях.

Знает, что она не так равнодушна, как пытается казаться. Знает,что её тело отзывается на его присутствие. Знает, что эта игра уже давноперестала быть просто игрой.

И в этой тишине, под приглушенный звон бокалов и далекиеголоса гостей, они стояли слишком близко, и мир вокруг расплывался, оставляятолько его серые глаза, его губы, его дыхание – и её желание, горячее, чемкогда-либо.

Он сделал шаг назад, будто соблюдая дистанцию, но на самомделе — чтобы охватить взглядом всю её фигуру целиком. Его серые глаза, обычнотакие непроницаемые, теперь медленно скользили по ней, словно тёплые пальцы пошелку — от обнажённых плеч, бледных и гладких, как мрамор, к изящным ключицам,будто выточенным резцом художника, к квадратному вырезу платья, подчёркивающемусоблазнительную линию груди. Взгляд опустился ниже — к узкой талии,перехваченной атласной лентой, которая казалась чёрной змейкой, обвившей еёстройный стан, затем к плавным изгибам бёдер, очерченным струящейся тканью.

Он оценивал, наслаждался, впитывал каждую деталь, и, хотялицо его оставалось бесстрастным, как маска, в уголках губ таилась едвауловимая искра удовольствия, а в глубине глаз — явственное восхищение. Когдаего взгляд, наконец, вернулся к её изумрудно-зеленым глазам, в них уже не былои тени холодности — только желание, жгучее и не скрываемое теперь.

— Это платье изумительно смотрится на твоем шикарном теле, —произнес он, и его голос, обычно такой ровный и контролируемый, звучал с лёгкойхрипотцой, выдавая напряжение, сдерживаемые эмоции.

Она чуть улыбнулась, и в этом движении губ была едвауловимая победа — ей понравилась его формулировка. Не платье украшало её, а она— платье.