Ангел и Дьявол для Каролины

Каролина сидела за столиком у сцены, словно жемчужина вгрубоватой раковине этого заведения. Её образ был слишком утончённым для этихстен, слишком дорогим, но в этом заключалась своя прелесть — она сияла здесь,как алмаз в угольной шахте.

Её платье — из плотного чёрного шелка с едва уловимымпереливом — облегало фигуру, как вторая кожа. Глубокий V-вырез обрамлял изящныеключицы, оттенённые тонкой золотой цепочкой с крошечным бриллиантовым подвеском.Тонкие бретели едва держались на плечах, будто в любой момент готовысоскользнуть. Разрез на бедре приоткрывал стройные ноги в лаковых лодочках нашпильке, которые казались слишком изысканными для этого места.

Её волосы — обычно собранные в безупречный деловой пучок —сегодня свободно ниспадали каскадом медных волн до середины спины. Отблескисвета играли в рыжих прядях, словно языки пламени в полумраке бара. Нескольколоконов непокорно падали на лицо, и она время от времени отбрасывала их назадизящным движением пальцев.

Макияж был безупречен. Губы — алые, как спелая вишня, с лёгкимглянцевым блеском. Глаза — подчёркнутые дымчатыми тенями, зелёные, как лесныеозера. Ногти — короткие, покрытые тёмно-бордовым лаком, почти чёрным в этомсвете.

Её поза — слегка небрежная, с локтем на столешнице и бокаломмартини в тонких пальцах — выдавала внутреннее напряжение. Она казалась слишкомухоженной, слишком отполированной для этого места, но в этом был свой шик — какесли бы Софи Лорен зашла в деревенский трактир.

Когда Грегори бросил взгляд со сцены, его глаза вспыхнулиузнаванием, и уголки губ дрогнули в улыбке.

Она пригубила коктейль, чувствуя, как холодное стеклоконтрастирует с жаром, разливающимся по телу.

Этот наряд был слишком многозначительным для простогоконцерта. Слишком откровенным. Слишком... намеренным. Но именно так она хотеласебя чувствовать сегодня вечером — роскошной, желанной, свободной.

Сцена озарилась мягким золотистым светом, когда Грегорипоправил гитару на колене. Его пальцы скользнули по струнам, извлекая первыетомные аккорды, и бар наполнился густым, как старое вино, звучанием.

Бас-гитарист в углу пустил тяжёлую, бархатистую линию,которая вибрировала где-то в районе солнечного сплетения. Ударник отбивал ритмс ленивой грацией, словно нехотя подбрасывая дрова в костер. А потом зазвучалего голос — баритон с лёгкой хрипотцой, будто настоянный на дыме и виски:

«Ты приходишь, как гроза в июле...»

Каждое слово ложилось на кожу, как прикосновение. Он пел острасти, что вспыхивает внезапно, о желании, которое не спрятать за дежурнымиулыбками.

И когда песня закончилась, в баре повисла тишина — насекунду, на две... Потом грянули аплодисменты.

Грегори улыбнулся, поправил микрофон и пристально посмотрелпрямо на Каролину:

— Следующая песня — для той, что совершенно не вписывается внашу скромную атмосферу... — его глаза скользнули по её декольте, по волосам,по алой линии губ, — ...но выглядит настолько восхитительно, что простоневозможно оторвать взгляд.

Бас-гитарист фальшиво свистнул, ударник рассмеялся, ноГрегори уже заиграл вступление — медленное, томное, как летний зной.

– Ты одета слишком хорошо для этого места... — его голособволакивал, как шёлк, — ...но я так рад, что ты здесь...

Каролина почувствовала, как тепло разливается по щекам, ноне отвела глаз.

Он пел только для неё — и весь бар это понимал. Дажестаканчики на стойке, казалось, замерли, чтобы не пропустить ни слова. АГрегори улыбался в микрофон, зная, что эта ночь только начинается.

Грегори опустился на стул напротив Каролины, гитара всё ещёвисела у него за спиной, как верный спутник. Его карие глаза светились тёплымзолотом в мягком свете лампы, а на лбу блестели капельки пота послевыступления.

— Ты все испортила, — заявил он с ухмылкой, откидывая со лбанепослушную прядь волос.

Каролина приподняла бровь, медленно вращая бокал с мартинимежду пальцами.

— О, виновата? И чем же?

— Ты отвлекала меня. Весь второй куплет я думал не о тексте,а о том, как эти твои локоны падают на плечи, когда ты наклоняешься.

Она рассмеялась, звонко, без притворства, и это звучалопочти непривычно после недели вынужденно-деловых улыбок.

— Значит, я должна извиниться?

— Нет. Ты должна заказать мне виски. Потому что теперь янервничаю.

Он поймал взгляд бармена и жестом показал два пальца — «двойнуюпорцию».

Когда напитки появились перед ними, Грегори поднял свойстакан, лёд зазвенел, как колокольчик.

— За неожиданности.

— За неожиданности, — повторила она, слегка чокнувшись сним.

Он говорил легко, без пауз, без расчеёливых взвешиванийслов.

— Знаешь, я вчера видел, как воробей дрался с голубем закусок булочки. И знаешь, что я подумал?

— Что голуби — крысы с крыльями?

— Нет. Что воробей даже не пытался выглядеть благородно. Онпросто клевал, дрался и в итоге победил. Потому что был голоден. А голубь...голубь просто ждал, что ему уступят.

Он отхлебнул виски и скривился, но не от горечи, а от мысли.

— Вот так и люди. Кто-то ждет, что мир ему что-то должен. Акто-то просто... берет.

Каролина наблюдала за ним, за его живой, почти детскойувлеченностью, за тем, как его руки жестикулируют, когда он говорит, как глазазагораются, когда он находит нужные слова.

— Ты слишком романтизируешь воробьев, — заметила она, ноулыбка выдавала её.

— А ты слишком много анализируешь, — парировал он. — Иногдабулочка — это просто булочка.

Он откинулся на спинку стула и вдруг его лицо сталосерьезным.

— А теперь скажи мне правду. Ты пришла из-за музыки... илипросто потому, что я тебе нравлюсь?

Она замерла на секунду, его прямота была обезоруживающей.

— Может, и то, и другое.

Грегори рассмеялся, громко, искренне, и несколько человек засоседними столиками обернулись.

— Вот видишь! А ты говоришь — «слишком романтизирую».

Он дотронулся до её руки, его пальцы были шершавыми отструн, но прикосновение было нежным.

— Я рад, что ты здесь. Даже если твоё платье стоит больше,чем я зарабатываю за месяц.

Каролина покачала головой. Он был другим. Не таким, как все.Не таким, как те мужчины, что её окружали в мире деловых джунглей.

И в этом была прелесть.

Тишина между ними внезапно натянулась, как струна на грифегитары. Каролина отставила бокал, и хрусталь звонко стукнул о дерево стола. Еёпальцы медленно сомкнулись вокруг запястья Грегори, останавливая его жест наполпути к очередной шутке.

— Устрой мне индивидуальный концерт. Прямо сейчас, — еёголос звучал низко, приглушённо, с ноткой соблазна, в которой не осталось местадля игр.

Грегори замер, его брови поползли вверх, смешивая удивлениес внезапным пониманием.

— Здесь? — он машинально окинул взглядом полупустой зал, гдебармен лениво протирал бокалы, а пара в углу слилась в поцелуе, совершенно необращая на них внимания.

Уголок её алых губ дрогнул в уверенной, почти хищнойусмешке.

— Не глупи, Грегори. Только ты. И я, — она провела ногтем поего ладони, оставляя невидимый след, который жёг сильнее любого прикосновения.

Мгновение — и его глаза вспыхнули.

— О, прости, теперь я понял, — его голос внезапно сталглубоким, тёмным, как звучание басовых струн.

Он резко поднялся, гитара мягко стукнула о спинку стула,когда он взял её. Он ловко подхватил её за талию, словно боясь, что онапередумает.

Улица встретила их прохладным дыханием ночи. Фонари рисовалина асфальте длинные переплетающиеся тени, а где-то вдалеке гудел город, ноздесь, в этом переулке, существовали только они.

— Такси — пробормотал он, уже доставая телефон, но онаопередила его, взмах руки — и жёлтое пятно автомобиля тут же вынырнуло изтемноты.

Дверца захлопнулась с глухим стуком, отрезая их от мира.Салон пахнет искусственной свежестью и чужими жизнями, но её духи — лёгкийжасмин — уже начали переписывать эту историю.

— Адрес, — сухо бросил водитель, даже не оборачиваясь.

Грегори выдохнул короткий набор букв и цифр, а его пальцыбеспокойно барабанили по чехлу гитары. В свете фонарей его профиль казалсярезче обычного — скулы как лезвия, губы плотно сжаты, но в уголках — тот самыйнамёк на улыбку, что сводил её с ума ещё на сцене.

Она откинулась на сиденье, чувствуя, как мотор передаётвибрации её бёдрам.

Город за окном расплывался в акварельных пятнах, но онавидела только его отражение в стекле — взгляд, уже обещающий, что этот «концерт»не будет иметь ничего общего с музыкой.

А гитара между ними молчала.

Но их сердца уже бились в бешеном ритме, заглушая даже рёвдвигателя.

Грегори опустился на узкую лавку перед старым пианино, егопальцы коснулись клавиш с почтительным трепетом, будто приветствуя старогодруга. Полированная поверхность инструмента отражала его профиль — резкиескулы, слегка растрёпанные волосы, губы, сжатые в сосредоточенной улыбке.

Каролина пристроилась рядом, развернувшись к немувполоборота, её локоть оперся о край пианино, ладонь подпирала подбородок.

Его пальцы скользили по клавишам то легко, то властно,вытягивая из инструмента глубокие, томные аккорды. Он то закрывал глаза,полностью отдаваясь музыке, то распахивал их широко, и в тёмных зрачках плясалиотблески света, будто искры от костра. Он раскачивался в такт, будто мелодиятекла не только через пальцы, а через всё его тело — через согнутую спину,через стук сердца, через сжатые зубы.

А потом он запел.

Голос разлился по комнате, как мёд, густой и сладкий, но седва уловимой горчинкой. Бархатистый баритон обволакивал каждую фразу, тоопускаясь до шёпота, то взлетая к высоким нотам, чистым, как хрустальный бокал.Он пел без усилия, без фальши, будто звук рождался не в горле, а где-то глубже— в душе, в крови, в самой сути его существа.

Каролина замерла, околдованная. Её дыхание замедлилось, губыслегка приоткрылись, а в глазах горел странный огонь — смесь восхищения ижелания. Она ловила каждое движение его рук, каждый вздох между фразами, каждоевздрагивание век, когда он уходил в особенно страстный пассаж.

Это была магия. Не просто музыка, а что-то живое, дышащее,пульсирующее между ними. Она чувствовала, как мелодия проникает под кожу, какмурашки бегут по спине, как сердце начинает биться в такт его ритму. А он пелтолько для неё. Без микрофона, без публики, без всего этого шума мира. Толькостарое пианино, полумрак гостиной и она — слишком красивая, слишком дорогая,слишком желанная в этом простом, честном пространстве.

И где-то между нотами — между глубоким басом ихрустально-чистой верхней октавой — висело невысказанное. Обещание. Вопрос. Приглашение.

Мелодия перетекала, как река, меняя течение, но непрерываясь. Его пальцы всё так же танцевали по клавишам, но дыхание участилось,когда её рука скользнула к его груди. Первая пуговица расстегнулась с едваслышным щелчком.

Он не остановился. Вторая. Только уголок его губ дрогнул вулыбке, но пальцы продолжали вытягивать из инструмента глубокие, томныеаккорды.

Третья. Четвертая.

И вот её ладонь уже скользила по обнажённой коже, ощущая её жар,рельеф мышц, учащенный стук сердца. Пальцы медленно спускались вниз, исследуякаждый изгиб, каждую линию, пока не достигли ремня.

— Ты меня отвлекаешь, — прошептал он, но в голосе не было никапли упрека. Только хриплое предвкушение.

Она не остановилась. И тогда музыка оборвалась. Он резкооторвал руки от клавиш, звук замер в воздухе, как оборванная струна. Вследующее мгновение его пальцы впились в её талию, притягивая к себе так резко,что она едва успела вскрикнуть.

Их губы встретились — сначала нежно, почти робко, как будтоон хотел продлить этот миг, насладиться каждым её вздохом, каждым трепетомресниц. Но потом страсть вспыхнула ярче.

Её руки рванули к его плечам, срывая рубашку, ощущая подпальцами горячую кожу, напряженные мышцы. Она вцепилась в его волосы,запутавшись в этих непослушных прядях, которые пахли деревом, музыкой и чем-тонеуловимо его.

Он не отпускал её. Его губы исследовали, пробовали, пили её,как дорогое вино, не спеша, но безжалостно. А потом он перекинул ногу черезлавку, оказавшись над ней, словно накрывая её волной. И в этот момент не былони музыки, ни слов. Только жар, только дыхание, только их тела, слившиеся водном ритме. И пианино, молчавшее рядом, будто понимало — сейчас звучит другаямелодия.

Его пальцы нашли молнию платья — холодную металлическуюзмейку, впившуюся в её спину. Медленно, с намеренной неспешностью, он потянулеё вниз, и шелковый шёпот расстегивающейся ткани смешался с их прерывистымдыханием.

Она приподнялась, чувствуя, как платье соскальзывает с плеч,как прохладный воздух касается обнажённой кожи. Но вместо того чтобы отброситьего, она задержала ткань на мгновение — позволив ему насладиться этим мигом,когда дорогой шёлк контрастирует с её бледными плечами, с мягким изгибом талии.

Потом — стремительное движение. Она перекинула ногу черезскамью, её бёдра скользнули по его ногам, ощущая каждую мышцу, каждую линию еготела.

Кожа к коже.

Она опустилась на него, чувствуя, как его тепло проникает внеё, как их тела сливаются в единый силуэт. Его руки обхватили её бёдра, пальцывпились в кожу, оставляя едва заметные следы. Он был твёрдым, горячим, живымпод ней.

Её ладони скользнули по его груди, ощущая биение сердца,которое стучало так же быстро, как её собственное. Ничего лишнего. Только ихдыхание, смешанное в едином ритме. Только жар, растекающийся по коже. Толькотихий стон, сорвавшийся с её губ, когда он притянул её ещё ближе.

И где-то за пределами этого мгновения — за окном шумелгород, на пианино лежала сброшенная рубашка, а в воздухе всё ещё витали отзвукинедопетой песни.

Но здесь, в этом узком пространстве между ними, не былоничего, кроме осязаемой, почти болезненной близости.

И она не хотела, чтобы это заканчивалось.

Тени от абажура рисовали на стенах причудливые узоры, словнокружево, сплетённое из света и тьмы. В этой мягкой полумгле их тела казалисьединым силуэтом — переплетённые, неразделимые, как ноты в гармоничном аккорде.

Грегори не отпускал, его руки держали её с той же бережнойсилой, с какой он сжимал гитарные струны — крепко, но так, чтобы не порвать.Его пальцы медленно скользили по её плечу, оставляя на коже невидимые следы,горячие, как воспоминания о только что пережитом.

Голова Каролины покоилась на его груди, слушая глухой,ровный стук его сердца. Её собственные пальцы лениво блуждали по его торсу,словно пытаясь запомнить каждую выпуклость мышц, каждый изгиб.

Он говорил. Голос его был тёплым, как свет лампы, и мягким,как шерсть старого пледа. Он рассказывал о музыке — о том, как впервые услышалпианино в пять лет, и звуки врезались в него, как кинжалы в дерево. О том, какноты стали языком, на котором он мог сказать то, что не выходило словами.

— Иногда... — его пальцы сжали её плечо на мгновение, —...когда играешь, можно выплеснуть то, что иначе застряло бы где-то здесь. Онпровёл рукой по своей груди, и Каролина почувствовала, как под её щекойучащённо бьётся его сердце.

Она никогда не любила музыку — для неё это был просто фон,декорация, способ заполнить тишину. Но сейчас, прижавшись ухом к его груди,слушая вибрации его голоса, она вдруг поняла. Это было не просто звуками. Этобыло дыхание его души, вырывающееся наружу через пальцы, через губы, черезкожу.

Лампа мигала, будто поддакивая, а тени на стенах тянулись иизвивались, как ноты на партитуре. Грегори замолчал, но его руки продолжалиговорить — лёгкие прикосновения, тихие обещания, немые клятвы.

А она слушала. Не только ушами. Всей кожей. Всей грудью.Всем телом, которое всё ещё помнило его.

И в этом полумраке, под шёпот старых стен и мерцание лампы,музыка наконец обрела для неё смысл.

Золотистые лучи рассвета прокрались сквозь щель междушторами, словно любопытные пальцы, осторожно коснувшиеся её лица. Каролинаморгнула, медленно возвращаясь в реальность, и повернула голову.

Рядом Грегори спал с беззащитностью ребенка – его лицо,обращённое к ней, было смягчено сном. Солнечные блики танцевали на его скулах,подсвечивая золотом ресницы, которые трепетали, будто крылья мотылька. Он лежална животе, спина обнажена до линии талии, где одеяло замерло в соблазнительномнедосмотре, обнажая гладкую кожу.

Она не смогла удержаться – кончики её пальцев скользнули поего щеке, ощущая лёгкую шероховатость небритости.

Он проснулся не сразу. Сначала его губы дрогнули в полусне,потом веки медленно поднялись, открывая карие глаза, ещё мутные от сна. Онморгнул пару раз, и тогда его лицо озарилось той самой улыбкой – тёплой, откоторой в животе появлялось странное приятное тепло.

— Доброе утро, — его голос был хриплым от сна, как старыйвинил в первые секунды игры.

Он смотрел на неё несколько секунд, будто заново узнавая, апотом добавил:

— Ты словно Афродита в лучах солнца.

Она рассмеялась, и звук этот был лёгким и звонким, совсем нетаким, как её привычный, чуть насмешливый смех.

— Голодная Афродита!

Он потянулся с кошачьей грацией, мышцы спины напряглись,обрисовывая каждый рельеф. Когда он встал, солнце обняло его силуэт,подсвечивая каждый игзиб.

— Я быстро в душ и приготовлю нам завтрак, — он повернулся кней, и солнечный свет заиграл в его волосах, создавая нимб из рыжеватых бликов.— Сможешь дождаться?

Он подмигнул, и это было настолько естественно, настолькопо-домашнему, что её сердце странно сжалось.

— Я потерплю, — она приподнялась на локте, и одеялососкользнуло, но ей было всё равно. — Одолжишь свою футболку? Или что-то вродетого?

Он уже шёл к двери, но обернулся, его взгляд скользнул поней, и в уголках глаз собрались весёлые морщинки.

— Выбирай любую. Только учти – они все пахнут мной.

И исчез в коридоре, оставив за собой шлейф тёплого смеха иощущение чего-то лёгкого, чего она не могла назвать, но что заставляло еёулыбаться в пустую комнату.

А за окном солнце поднималось выше, и его лучи цеплялись запылинки в воздухе, создавая волшебный свет, в котором даже обычная комнатаказалась местом, где возможно всё.

Кухня встретила её ароматом свежесваренного кофе и тёплогохлеба. На маленьком столе, застеленном клетчатой скатертью, стояли две миски сдымящейся овсянкой, утопающей в сочных ягодах – рубиновой клубнике, тёмно-синейчернике, нежно-розовой малине, будто кто-то рассыпал по каше драгоценные камни.Рядом – хрустящие тосты с янтарным сливочным маслом и густым вишнёвым джемом,напоминающим по цвету её лак для ногтей.

Каролина поправила футболку с потрёпанным логотипомНью-Йорка, которая лишь прикрывала самое необходимое, оставляя её длинные ногиобнажёнными до самых бёдер. Ткань была мягкой, пропитанной его запахом –древесным, с нотками мыла и чего-то неуловимо музыкального.

Он обернулся от плиты, в руках – две кружки, и его глаза –тёплые, как летний дождь – сразу же скользнули по ней.

— Ты пьешь кофе чёрный или с молоком? — его голос звучаложивлённо, с лёгкой хрипотцой. — Я люблю с молоком и каплей мёда.

Он выглядел как взрослый ребёнок – взъерошенные волосы, следот подушки на щеке, просторные домашние шорты, сидящие на бёдрах так низко, чтовиднелась тень пресса.

— Я буду чёрный. Без сахара, — её ответ был спокойным, но вуголках губ дрожала улыбка.

— Тогда можно начинать, — он весело поставил кружки на столи опустился на стул. — Тебе идёт, — его взгляд скользнул по футболке, и в карихглазах смешались шалость и желание, словно он уже представлял, как снимет её снеё.

Она села напротив, чувствуя, как прохладный воздух касаетсяеё бёдер под столом.

— Я не самый искусный кулинар, — заметил он, не извиняясь, апросто констатируя факт, как если бы говорил о погоде.

Она мягко улыбнулась.

В этом был шарм чего-то простого, домашнего – в неидеальнойовсянке, в криво нарезанных тостах, в его искренности. Это было так далеко отеё мира – от идеальных фуршетов, дорогих ресторанов и деловых ужинов – но такпритягательно.

Он протянул ей ложку, их пальцы случайно соприкоснулись, игде-то в глубине живота ёкнуло.

А за окном светило солнце, и казалось, что в этой маленькойкухне время замедлилось, давая им возможность просто быть.

Без масок. Без правил. Без необходимости быть кем-то, кромесамих себя.

Последняя ложка овсянки исчезла за его губами, когда оноткинулся на спинку стула, обхватив руками теплую кружку. Солнечный луч,пробивавшийся сквозь занавеску, играл в карих глазах, превращая их в жидкийянтарь.

— Проведи этот день со мной, Каролина, — его голос звучалтепло, как вчерашнее одеяло, но в интонации вибрировала едва уловимая нотканадежды. — Прогуляемся по парку, пообедаем вредным фаст-фудом, заглянем вкинотеатр...

Он наклонился вперёд, и солнечный блик соскользнул по егоскуле.

— ...не ради фильма, а ради попкорна.

Подмигивание. Лёгкое, озорное, заставляющее её сердцесделать лишний удар.

— А вечером я сыграю для тебя, — его пальцы постукивали покружке в ритме несуществующей мелодии, — и может, даже приготовлю что-топосложнее овсянки.

Шутка. Но за ней — искренность, обнаженная, как его спина вутреннем свете.

И вдруг — вспышка в глазах.

— А хочешь, сходим на танцы? Как в студенческие годы. О, ядавно не бывал в таких местах...

Его голос звучал, как первые аккорды на расстроенной гитаре— немного ностальгично, немного дерзко.

Тишина. Каролина замерла, ощущая, как мысли сталкиваются вголове. Одна ночь — это одно. Но целый день? Прогулки, кино, танцы... Это ужеслишком похоже на свидание. На что-то настоящее.

Он уловил её колебания.

— Я слишком давлю? — его брови сдвинулись, образуяморщинку-дорожку между ними. — Для тебя это слишком быстро — из постели насвидание?

Его рука потянулась через стол, но остановилась в сантиметреот её пальцев — давая пространство, оставляя выбор.

— Ты можешь отказаться. Я не обижусь. Но... — губырастянулись в улыбке, в которой было столько обещаний, сколько и принятия, —...позднее я снова это тебе предложу.

Глубокий вдох.

«Я могу уйти в любой момент», — промелькнуло в голове.

— Ладно, Грегори, — её голос звучал тише, чем обычно, — носначала мне нужно заехать домой и переодеться.

Его лицо озарилось, как будто кто-то включил солнце.

— Да, — он фыркнул, окидывая её взглядом, — твой вчерашнийшикарный «наряд» немного не вписывается в мой простецкий план. Они оба рассмеялись— громко, искренне. И в этом смехе было что-то новое. Что-то лёгкое. Что-топугающее. Что-то, что пахло не просто страстью, а... возможностью.

День растаял, как сахар на языке, оставив после себя лишьсладкое послевкусие беззаботности. Каролина, привыкшая к чётким графикам ихолодному расчету, вдруг обнаружила, что часы потеряли свою власть над ней. Онане следила за временем, не проверяла телефон, не строила в голове планы назавтра.

Парк встретил их шёпотом листвы и тёплым дыханием лета. Онибродили по извилистым тропинкам, их пальцы то смыкались, то расходились, будтовели тихий диалог без слов. Грегори рассказывал о заброшенных скейтбордах вгараже, о первой гитаре со сломанной струной, о мечте стать капитаном корабля,которая разбилась о реальность, но оставила в душе любовь к далеким горизонтам.

Она слушала, улыбаясь его детскому восторгу, и вдругосознала, что сама уже второй час не думает о контрактах, переговорах, остенах, которые привыкла выстраивать вокруг себя.

Они сидели на краю фонтана, кроша булку от хот-дога голубям,и смеялись над тем, как одна наглая птица украла целый кусок прямо из рукГрегори.

— Воришка! — он притворно возмутился, но глаза светилисьтеплом и весельем.

Кинотеатр. Пустой зал, полумрак, пахнущий попкорном истарыми креслами. Они целовались на заднем ряду, как подростки, игриво отбираядруг у друга соленые хрустящие шарики. Чей-то возмущенный «тссс!» лишьзаставлял их смеяться ещё громче.

Ужин. Его кухня, залитая золотым светом заката. Простыемакароны с сыром, но такие вкусные, будто она никогда раньше не ела ничегоподобного. Свежие овощи, хрустящие, как первый поцелуй. Хлеб с маслом — оннамазывал его с преувеличенной серьезностью, а потом неожиданно поднес к еёгубам, заставив рассмеяться.

Чай. Травяной, с мёдом, который он добавил ровно на однукаплю больше, чем нужно.

— Слишком сладко? — спросил он, наблюдая, как она морщится.

— Да, — ответила она, но допила до дна.

Вечер наступил незаметно, как тихий гость, который боитсяпотревожить их покой. Каролина не хотела, чтобы этот день заканчивался. Впервыеза долгое время ей было просто хорошо.

Пока Грегори возился у раковины, перебирая тарелки подструёй тёплой воды, Каролина позволила себе маленькое исследование. Её пальцыскользнули по полке с фотографиями, касаясь застывших мгновений его жизни,словно перелистывая страницы чужого дневника.

На пожелтевшем снимке мальчишка с гитарой почти в рост —улыбка во всю ширину лица, волосы торчат в разные стороны. Рядом — группастудентов в рваных джинсах, застывших в позе рок-звёзд перед первымвыступлением. Но её внимание приковала современная фотография в деревяннойрамке: Грегори и женщина с тёмными кудрями, обнимающая его за шею. Её губыприжаты к его щеке, а он смеётся тем смехом, который идёт из самой глубиныдуши.