Ангел и Дьявол для Каролины

Вечер медленно угасал за панорамными окнами кабинетаКаролины, окрашивая небоскребы Манхэттена в глубокие пурпурные и золотые тона.Она стояла босиком на мягком ковре, его ворс нежно щекотал кожу, создаваяощущение домашнего уюта среди холодного блеска стекла и стали.

День выдался насыщенным — переговоры, звонки, бесконечныедокументы. Тело ныло от усталости, но здесь, в своем кабинете, она позволяласебе расслабиться. Сбросив туфли, она наслаждалась свободой, чувствуя себя нетолько успешной бизнес-леди, но и просто женщиной, которая может позволить себеминуты слабости.

Ещё полчаса — и рабочий день закончится. Но судьба, каквсегда, распорядилась иначе. Тихий стук в дверь нарушил умиротворение.

— Мисс Спаркс, к вам мисс Нордис. Она без записи, —секретарь говорила мягко, но в её голосе читалось понимание: сопротивлятьсябесполезно.

Каролина закатила глаза. Элла. Конечно, она явилась лично —наверняка чтобы снова напомнить о своём навязчивом желании заполучить Дэниела всвой фонд.

— Сказать, что меня нет на месте, уже не получится? —пошутила Каролина, проводя рукой по волосам.

Секретарь улыбнулась, слегка пожав плечами:

— Пригласить её?

Каролина вздохнула, но в уголках её губ дрогнула улыбка.

— Да, разве она оставила нам выбор?

Дверь приоткрылась, и в кабинет ворвался знакомый ароматдорогих духов — смесь черной смородины и мускуса. Элла Нордис вошла с той самойуверенностью, с какой шторм врывается в тихую гавань.

— Ну наконец-то! — её голос звенел, как хрустальныйколокольчик. — Я уже думала, понадобится личный детектив, чтобы найти тебя вэтом твоём стеклянном дворце!

Каролина скрестила руки на груди, но улыбка не сходила с еёлица.

— Элла, ты как всегда вовремя… ровно тогда, когда никто неждал.

За окном город загорался огнями, а в кабинете начиналсяновый акт их вечной игры — где каждая знала правила, но предпочитала ихнарушать.

Элла с размахом опустилась в кожаное кресло Каролины,развалившись с таким видом, будто это её законный трон. Её пальцы барабанили поподлокотникам, а взгляд излучал решимость, граничащую с одержимостью. Каролина,в свою очередь, откинулась спиной к холодному стеклу, скрестив руки на груди —поза одновременно расслабленная и защитная.

— Ты обещала представить меня Грэму! — Элла выпалила, какпрокурор, предъявляющий обвинение.

Каролина медленно приподняла бровь, её голос звучал ледянойгладкостью:

— Странно, я точно помню, что сказала, что не стану обещатьтебе...

Элла резко перебила, вскинув руку:

— У тебя же есть его контакты! Давай, набери номер идоговорись!

Каролина глубоко вдохнула, чувствуя, как терпение начинаеттрещать по швам.

— Элла, успокойся. На Манхэттене полно богачей с толстымикошельками и тощими мозгами — выбери любого.

Но подруга уже вскочила, её голос зазвенел:

— У него есть влияние! На него равняются! Если онприсоединится, остальные сами принесут свои деньги в мой фонд!

Каролина попыталась остудить её пыл, слегка наклонив голову:

— Элла, он не мессия бизнес-индустрии, а просто человек,который...

— Ты читала недавнюю статью в Times о нём?! — Элла перебила,её глаза горели, как у фанатика. — Я должна его заполучить!

Каролина поняла, что логика здесь бессильна. Она закрылаглаза на секунду, смиряясь с неизбежным, затем резко выдохнула:

— Ладно. Я попробую устроить тебе встречу в ближайшие дни. Асейчас — иди. И не доставай меня этим больше.

Она указала на дверь, жест был чётким, как указ судьи.

Элла встала, поправив юбку, но не сдавая позиций.

— Ты дала обещание, подруга!

Каролина закивала, уже мысленно составляя список аргументовдля Дэниела:

— Да, да, да. Иди.

Дверь закрылась за Эллой с мягким щелчком, но в воздухе ещёвитало её настойчивое присутствие, как запах дорогих духов после бурного спора.Каролина осталась одна, глядя на город, который теперь казался немного более...сложным.

Глава 9. Трещина в Мраморе.

Теплый свет встроенных потолочных ламп струился вниз, какжидкое золото, окутывая кухонный остров мягким сиянием. На белоснежном столике,который Дэниел мастерски выдвинул из скрытого отсека, стояли два изысканныхсервиза — тонкий фарфор с позолоченной каймой, будто созданный для королевскихприёмов.

Ароматы витали в воздухе, сплетаясь в соблазнительный танец.Запеченные баклажаны, наполненные расплавленным сыром и дроблёными орехами,источали дымчатые нотки. Нежные кусочки мяса, томлённые в белом вине с травами,соседствовали с квадратиками молодого картофеля, обжаренного до хрустящейкорочки, и шариками брюссельской капусты, которые таяли во рту, как осенниелистья на воде. Посередине красовалась тарелка с овощами — идеально ровныеломтики огурца, сладкий перец, нарезанный соломкой, листья базилика, сверкающиекаплями оливкового масла, и квадратики пармезана, острые, как его взгляд.

Каролина медленно подносила ко рту кусочек мяса, чувствуя,как соус, бархатистый и чуть терпкий, раскрывается на языке. Её платье цветадубовой коры облегало фигуру, подчёркивая изгибы, а свободная юбка колыхаласьпри каждом движении, как шелковый парус на лёгком бризе. Волосы, собранные ввысокий хвост, обнажали шею, по которой Дэниел то и дело проводил взглядом,словно мысленно повторяя вчерашние поцелуи.

Он сидел напротив, в серой атласной рубашке, котораяпереливалась, как река в лунном свете. Закатанные рукава обнажали крепкиепредплечья, а расстегнутая верхняя пуговица позволяла разглядеть загорелую кожу.Его движения были точными, элегантными — вилка в его руках казаласьпродолжением пальцев.

Между ними текли разговоры — лёгкие, как пена на вине,тонущие в тихом потрескивании свечей и шёпоте ночного города за окном.

Она рассказывала о сделке, которую наконец закрыла, и онслушал, кивая, но в его глазах читалось что-то большее — не просто интерес, авосхищение.

Он, в свою очередь, делился планами на новую недвижимость, иего голос, обычно такой холодный, теперь звучал тепло, с той самой страстью,которую он так тщательно скрывал от мира.

Чай в заварнике остывал, но они не спешили — время здесь, заэтим столом, казалось, замедлило свой бег.

И в этом уюте, среди вкусов, запахов и приглушенного света,они находили то, что редко позволяли себе днём — просто быть. Без масок. Безигр. Без необходимости что-то доказывать. Только он, она и этот вечер, который,казалось, мог длиться вечно.

Ужин закончился, оставив после себя лишь пустые тарелки да лёгкийаромат трав, витающий в воздухе. Дэниел собрал чашки с тихим звоном фарфора ипереместился на диван, его движения были такими же точными и выверенными, каквсегда. Каролина же подошла к нему не спеша, с хитрой искоркой в изумрудныхглазах.

Вместо того чтобы сесть рядом, она опустилась прямо на егобёдра, лицом к нему, словно занимая законное место. Его руки тут же нашли еёобнажённые ноги, ладони скользнули по коже, горячей даже сквозь тонкий шёлкплатья. Она не спешила, проводя пальцем от выемки ключицы вниз, пока неупёрлась в пуговицу его рубашки.

— Тебе идёт этот цвет, Дэниел, — прошептала она, голосзвучал чуть глубже обычного, с лёгким придыханием, которое заставляло егопальцы непроизвольно сжиматься на её бёдрах.

Он наклонил голову, изучая её с тем же вниманием, с какимразглядывал бы редкую картину.

— Ты чего-то от меня хочешь, Каролина? — его словапрозвучали скорее, как утверждение, чем вопрос, и в них читалась та самаяпроницательность, которая так бесила и восхищала её одновременно.

Она даже отпрянула слегка, делая вид, что оскорблена.

— Как ты мог так обо мне подумать! — воскликнула она,прикладывая руку к груди с театральным ужасом.

Но он лишь приподнял бровь, и в его взгляде читалось стольконеверия, что её спектакль тут же рассыпался.

Она сдалась, надув губы в игривой гримасе.

— Ну, ладно... есть кое-что.

Его улыбка стала мягче, без тени укора.

— Рассказывай.

И в этот момент, сидя у него на коленях, чувствуя тепло егорук на своей коже, она понимала — он знает её лучше, чем она сама. И всё равнопозволяет ей играть эту игру. Потому что ему нравится смотреть, как онапытается его обхитрить. А ей нравится, что он всегда на шаг впереди.

Её голос звучал, как тёплый шёпот в полумраке комнаты,обволакивая каждое слово лёгкой дрожью соблазна. Пока она говорила, её пальцы —изящные, с маникюром цвета спелого граната — медленно скользили по пуговицамего рубашки, расстёгивая их одну за другой. Атласная ткань, холодная искользкая, будто серебристая чешуя, поддавалась её прикосновениям, обнажаяполоску загорелой кожи, на которой играли блики мягкого света.

Он не спешил останавливать её. Его ладонь, широкая и тёплая,лежала на её бедре, лениво поглаживая шёлковую ткань платья, то слегка сжимая,то отпуская, будто проверяя, насколько далеко она позволит ему подойти. Другаярука блуждала по её плечу — то опускаясь к хрупкой ключице, то поднимаясь коснованию шеи, где пульс бился учащённо, словно маленькая птица в золотойклетке. Отсутствие бретелек делало её кожу беззащитной перед егоприкосновениями, и он пользовался этим, словно художник, исследующий холст передтем, как нанести решающий мазок.

– У меня есть подруга… Элла Нордис, — продолжала Каролина,но её мысли явно были далеко от этой темы. Она оторвала взгляд от последнейрасстёгнутой пуговицы и подняла глаза к его лицу. Его серые глаза, холодные,как дымчатый кварц, скользили по линии её декольте, задерживаясь на мягкихизгибах, где белизна кожи оттенялась лёгким румянцем.

– Ты вообще меня слушаешь? — спросила она, и в её зелёныхглазах мелькнула игривая искорка.

Он не отрывал взгляда от того места, где его пальцы чертилиневидимые узоры по её коже.

– Каждое слово, мисс Спаркс, — ответил он, но его голосзвучал рассеянно, будто он действительно ловил лишь обрывки фраз, а всё еговнимание было приковано к чему-то другому.

Потом его брови слегка сдвинулись.

– Ты сказала Нордис? Фонд Нордис Делюшен?

Она вздохнула, и её грудь при этом едва заметно колыхнулась.

– Ты о нём слышал, — констатировала она, но он уже качнулголовой, прежде чем она успела продолжить.

– Нет. Мне не интересно.

Её пальцы, тонкие и упрямые, раздвинули полы его рубашкичуть шире, едва касаясь его кожи кончиками ногтей — настолько лёгкоеприкосновение, что оно могло показаться случайным, если бы не едва уловимаядрожь в её руках.

– Я так ей и сказала… — её губы, влажные и мягкие, каклепестки пиона, искривились в лукавой улыбке. – Но у неё какая-то страннаяболезнь — её слух отключается, когда произносишь слово «нет» вслух.

Дэниел усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучикимелких морщинок.

– Я знаю ещё пару таких людей… Похоже, это заразно.

Она не стала спорить. Вместо этого её руки скользнули к егоплечам, стягивая ткань рубашки вниз с нарочитой медлительностью, словно даваяему время передумать, остановить её. Но он не шевелился, лишь следил за ней, ив его взгляде читалось любопытство — что же она задумала?

– Откажи ей лично, Дэниел, — прошептала она, и её голосзвучал почти умоляюще, но в нём таилась и капля вызова. – Она не оставит меня впокое… Я буду тебе признательна.

И вот тогда он наконец оторвал взгляд от её груди,встретившись с ней глазами. В его серых, как грозовое небо, глазах вспыхнулогонёк — смесь предвкушения и самоуверенности, будто он уже знал, чемзакончится эта игра.

– Насколько сильно ты будешь мне признательна, Каролина?

Он слегка прикусил нижнюю губу — жест, который она уже нераз замечала, но который, казалось, он совершал неосознанно.

– Мне нравится, когда ты так делаешь» — прошептала она,наклоняясь ближе, так близко, что её дыхание смешалось с его, тёплое и сладкое,как вино.

Он искренне удивился.

– Делаю что?

– Прикусываешь нижнюю губу, — она улыбнулась, проводяпальцами по его щеке к шее, ощущая под подушечками гладкость тщательно выбритойкожи. – Похоже, ты делаешь это неосознанно… Это добавляет тебе ещё большешарма.

Он рассмеялся, но почти мгновенно его лицо вновь сталоневозмутимым — таким, каким бывало во время важных переговоров, когда каждаясекунда молчания значила больше, чем сотни слов.

– Я пожалуй поужинаю с твоей подругой… — произнёс он, и егоголос звучал уже холоднее, расчётливее. – Если отказывать, то лучше заизысканными блюдами. Заодно наслажусь шедеврами кулинарии.

Каролина не заставила себя ждать.

– Завтра.

Он пристально посмотрел на неё, и в его взгляде читалсянемой вопрос.

– Чем раньше ты решишь этот вопрос, тем раньше я смогу тебяотблагодарить, — поспешно добавила она, и в её глазах промелькнуло что-тонеуловимое — то ли вызов, то ли обещание.

Дэниел изучал её несколько секунд, будто пытаясь разгадатьскрытые мотивы. Он знал её слишком хорошо, чтобы не замечать, когда оналукавила. Но после паузы он лишь кивнул.

– Хорошо. Завтра. Я сам с ней свяжусь.

И в воздухе между ними повисло невысказанное «но», словнотонкая нить, которая рано или поздно должна была либо порваться, либозатянуться ещё туже.

Дэниел медленно оторвал спину от дивана, сокращая расстояниемежду ними с той же неспешной уверенностью, с какой хищник подбирается кдобыче. Его губы оказались в паре сантиметров от её шеи — так близко, что онауже чувствовала тепло его дыхания на своей коже, словно лёгкое дуновениелетнего ветерка, обещающее бурю. Но прежде чем он успел коснуться, её пальцымягко, но твёрдо упёрлись в его грудь.

— Стой, Дэниел.

Он замер, подчиняясь её голосу, но в его серых глазахвспыхнула искра недовольства — будто её остановка нарушила какой-то негласныйдоговор между ними. Она знала: если его губы коснутся её кожи, его уже будет неостановить. А у неё были другие планы.

Она чуть отклонилась назад, разрывая эту опасную близость, ион, не сопротивляясь, отступил с той же грацией, с какой двигался вперёд. Еготело снова растворилось в мягких линиях дивана, руки раскинулись вдоль спинки,заняв позу, одновременно расслабленную и властную. Он молчал, но его взгляд,холодный и нечитаемый, говорил яснее слов: «Ты играешь с огнём, Каролина.»

Она смотрела на него почти по-детски — с той наиграннойневинностью, с какой капризная девочка выпрашивает сладости. Её голос звучалнеестественно мягко, настолько, что даже её собственные уши уловили фальшь. Этобыло не по-Каролински — обычно её слова были острыми, как лезвие, а интонации —уверенными, даже дерзкими. Но сейчас она говорила так, словно боялась спугнутьего.

— Устрой мне экскурсию по твоей художественной мастерской.

Его лицо оставалось каменным, без тени эмоций. Он нешевелился, лишь его пальцы слегка постукивали по спинке дивана — единственныйпризнак того, что он вообще её слышит.

— Ты уже устроила себе экскурсию этим утром, билеты толькозабыла купить.

Даже шутка, которая в устах другого человека могла быпрозвучать игриво, из его уст обрела ледяную отточенность. Будто он не смеялся,а выносил приговор.

Она понимала свою ошибку. Вторжение в его личноепространство без спроса — это одно. Но просить его добровольно раскрыться послеэтого — совсем другое.

— Я не снимаю с себя ответственность за то, что в силулюбопытства вторглась в твоё личное пространство, — её голос звучал тише, почтичто, извиняясь. — Но я не знала о запретах.

Она наклонила голову набок, словно пытаясь разглядеть в егоглазах хоть каплю снисхождения, и снова провела пальцами по его груди — лёгкое,почти невесомое прикосновение, которое обычно заставляло его реагировать. Носейчас его выражение не изменилось.

— Дэниел, ты пустил меня в свой дом. Я свободно перемещаласьпо комнатам, по тем, о которых знала. Если бы ты указал на дверь и сказал, чтотуда вход закрыт — я бы не стала нарушать этот запрет.

Она замолчала, вглядываясь в его глаза, пытаясь уловить хотьчто-то — вспышку гнева, намёк на уступку, даже мимолётную усмешку. Но там былатолько непроницаемая стена.

— Но раз уж я уже там побывала… раскрой эту часть себя насвоих условиях. Со своими комментариями. Не оставляя места для додумывания.

Тишина.

Она не торопила его. Не нарушала эту хрупкую паузу, зная,что одно неверное слово — и он окончательно захлопнется, как книга сзапечатанными страницами.

Он смотрел на неё, не моргая, и в этой тишине можно былопочти услышать, как в его голове перебираются аргументы «за» и «против». Она невмешивалась. Не пыталась повлиять. Просто ждала.

А он…

Он молчал.

Наконец он заговорил, и его голос, низкий и ровный, разрезалтишину, словно лезвие по шёлку:

— Ладно, Каролина. Пойдём, удовлетворим твоё любопытство.

Она грациозно соскользнула с его колен, словно тень,отделяющаяся от стены, и выпрямилась, чувствуя, как воздух между ними сгущаетсяот невысказанных слов. Он поднялся с дивана с той же неспешной уверенностью, скакой движется крупный хищник — мышцы играли под тонкой тканью рубашки, каждыйжест отточенный, почти бесшумный.

Не оборачиваясь, он направился к двери, скрытой междустеклянной стеной и кухней, и бросил через плечо:

— Хоть один из нас будет удовлетворён.

Её губы уже приоткрылись, готовые выстрелить язвительнымответом, но она сжала их в последний момент. Не сейчас. Не здесь.

Дверь открылась беззвучно, и он шагнул внутрь, щёлкнуввыключателем. Комната вспыхнула, залитая холодным, почти хирургическим светомвстроенных в потолок ламп. Белые стены и потолок, лишённые каких-либоукрашений, отражали этот свет, делая пространство стерильным, словнооперационная. И только за панорамным стеклом клубилась ночь — тёмная, глубокая,как бездонный колодец.

Электрокамин включился с тихим потрескиванием, имитируяживой огонь, но его искусственное пламя лишь подчёркивало искусственность этогоместа.

Ни полок, ни шкафов. Только картины — десятки, если несотни, аккуратно расставленные вдоль стен и сложенные стопками на полу. Вцентре — одинокий мольберт, рядом с ним подставка с красками, кистями,пастелью, угольными карандашами, разложенными с почти военной точностью. Ничеголишнего. Аскетизм, доведённый до утончённости.

Он опустился на пол прямо по центру, прислонившись спиной кхолодному стеклу. Одна нога вытянута, другая согнута в колене, стопа упёрта впол. Одна рука лежала на колене, кисть расслабленно свисала, пальцы чутьшевельнулись, будто перебирая невидимые нити. Другая рука покоилась на полурядом с вытянутой ногой — ладонью вниз, словно пригвождённая невидимым гвоздём.

Его рубашка, расстёгнутая ещё в гостиной, открывала полоскузагорелой кожи, но сейчас в этом не было ни капли соблазна — только обнажённаяоткровенность.

— Изучай, — произнёс он холодно, откинув голову назад, чтобызатылок коснулся стекла.

И замер, закрыв глаза.

Его серые глаза, обычно такие выразительные, сейчас казалисьпустыми — словно он намеренно стёр с них все эмоции, оставив лишь ледяную гладьозера в безветренный день. Он не смотрел на неё, не следил за её реакцией.Просто ждал.

Каролина стояла на пороге, ощущая, как её собственноедыхание стало чуть чаще. Эта комната была словно зеркало его души —безупречное, лишённое хаоса, но и лишённое тепла. Каждая картина, каждыйкарандаш, каждый сантиметр пространства кричали о контроле. О том, что здесьвсё подчинено его воле.

И теперь он позволил ей войти. Но на своих условиях.

Каролина медленно скользила между рядами картин, будтоблуждая по залам невидимой галереи. Её пальцы, лёгкие и осторожные, едвакасались краев холстов, словно боясь нарушить хрупкую гармонию этого места. Ихбыло слишком много – десятки, сотни работ, аккуратно расставленные, будтосолдаты на параде. Дойти до последней в ряду казалось невозможным – каждаякартина манила, требовала внимания, затягивала в свой мир.

Первый ряд – акварель.

Она замерла перед потрясающей работой в стиле марины: ночнойокеан, бескрайний и таинственный, сливался с небом, где Млечный Путь рассыпалсямиллиардами сверкающих искр. Песок на берегу казался живым – каждый кристалликсиял, будто присыпанный алмазной пылью. За ней – пейзаж, напоминающийбескрайние поля лаванды в лучах заката. Фиолетовые волны травы переливались подзолотым солнцем, и казалось, что ветер доносит до неё этот пряный, терпкийаромат. Следующая картина перенесла её в хвойный лес, где сквозь густые кроныпробивались солнечные лучи, создавая на земле узор из света и теней.

Всё было не просто красиво – это было гениально. Каждыймазок, каждый оттенок говорил о мастерстве, о страсти, о том, что рукахудожника не просто рисовала – она чувствовала.

Следующий ряд – пастель, затем графика.

Она молча скользила взглядом по работам: заснеженные горныевершины, городские улочки, залитые дождём, тихие водоемы, в которых отражалосьнебо. И вдруг – портрет.

Та самая женщина. Вьющиеся волны волос, обрамляющие лицо,словно шёлковый шарф. Большие, выразительные глаза, в которых читалась глубина– то ли печаль, то ли тайна. И улыбка – мягкая, озорная, будто зовущая вкакую-то давно забытую историю.

Каролина на мгновение задержала дыхание.

— Почему тут нет полок? — спросила она, отрываясь отпортрета.

Его спокойный, ровный голос, будто доносился из другогоизмерения. Он даже не пошевелился, не открыл глаз, затылок по-прежнему покоилсяна холодном стекле.

— Потому что они тут не нужны. Это же художественнаямастерская. Здесь должен быть творческий беспорядок.

Она резко повернулась к нему, бровь взметнулась вверх, а вглазах вспыхнула искра недоверия.

— Это ты называешь беспорядком? — в её голосе звенелаирония. — Готова поспорить, если взять линейку и замерить расстояние междурядами картин, цифры будут одинаковы!

Уголок его губ дрогнул, но глаза оставались закрытыми.

— У каждого своё понятие мысленного хаоса.

Она усмехнулась:

— Так вот каков хаос твоих мыслей – ровные, чёткие линии!

Он не ответил.

Каролина вздохнула и подошла к следующему ряду, чувствуя,как под пальцами оживают новые истории – те, что он, возможно, никогда никомуне рассказывал. А он все так же сидел, прислонившись к стеклу, будто застывшаятень среди этого безупречного, холодного порядка.

Ее голос, игривый и звонкий, будто капли дождя по стеклу,нарушил торжественную тишину мастерской:

— Дай угадаю, твоим любимым предметом в школе было черчение!

Уголок его губ дрогнул, но глаза оставались закрытыми,словно он наблюдал за ней сквозь веки, видя каждую её улыбку, каждый взмахресниц.

— Вообще-то литература, — ответил он с той же ледянойневозмутимостью, но затем добавил, и в голосе его зазвучали нотки сарказма,густые, как чернила: — Но ты почти угадала, Кролина. Похоже, ты стала большимзнатоком моей души.

Она рассмеялась, и звук этот был мягким, словно шёлковыйшарф, скользящий по обнаженной коже.

— Из твоих уст, Дэниел, сарказм звучит весьма соблазнительно!

Её слова повисли в воздухе, наполненном запахом масляныхкрасок и старой бумаги. Он не спешил отвечать, наслаждаясь паузой, как гурмансмакует редкое вино. Наконец, он произнес, и каждый слог был отточен, каклезвие:

— Я знаю.

Она лишь подняла бровь, в её зеленых глазах вспыхнул огонёквызова. Он был уверен в себе — не просто так, а с холодной, незыблемойуверенностью человека, который знает себе цену. И самое главное — эта ценасоответствовала реальности.

Он не хвастался, не преувеличивал. Он просто был.

Как картина, написанная мастером — без лишних мазков, безненужных деталей. Только суть. Только истина.

Каролина вернулась к портрету, её пальцы скользнули по краю,будто касаясь чего-то хрупкого и запретного. Она аккуратно переставила холст вперёд,и женщина с вьющимися волосами и озорной улыбкой словно ожила в лучах холодногосвета.

— Здесь столько разных техник, разных видов живописи:пейзажи, натюрморты... и даже портрет, — её голос звучал мягко, но в нём ужезрел вопрос, который она не могла удержать. — Ты неплохой портретист, Дэниел.Это рисунок с натуры или ты её выдумал?

Он резко открыл глаза, словно её слова дернули за невидимуюнить. Его затылок оторвался от стекла, и в его обычно бесстрастных серых глазахмелькнуло что-то неуловимое — словно он забыл, что оставил эту картину здесь,на виду, и теперь жалел об этом.

— С натуры, — ответил он, и в его голосе была лёгкаяхрипотца, будто эти слова прошли сквозь песок. — Поставь на место, пожалуйста.

Но его напряжённость только подогрела её любопытство. Онаприщурилась, изучая портрет с новой тщательностью.

— Что-то мне подсказывает, что это не просто натурщица. Утебя с ней был роман? Она красивая. И... кажется знакомой.

— Ты вряд ли с ней встречалась, — его ответ был холодным,как сталь, но в нём дрожала едва уловимая нота.

Каролина небрежно провела пальцем по краю холста:

— Почему? Её лицо точно кого-то напоминает.

Он замолчал на мгновение, и в тишине мастерской сталослышно, как потрескивает электрокамин, имитируя уют, которого здесь не было.