Пока не погаснут огни

Она могла вырвать страницу. Могла закрыть тетрадь и оставить её на дальней полке. Вместо этого провела пальцем по неровному краю бумаги. В тот день они сидели у воды и спорили, можно ли сделать площадку так, чтобы она не затапливалась при весеннем подъёме. Ей хотелось нарисовать место, где все поместятся; Кирилл добавил к схеме лестницу для тех, кто не хочет спускаться с крутого берега.

Тогда ей казалось, что совместные планы возникают легко и однажды просто станут жизнью. Потом появилась учёба, болезнь его отца, трудные звонки и всё, о чём они не сказали друг другу. Она до сих пор не знала, какой момент стал последним, после которого они перестали говорить честно. Может быть, такого момента и не было: каждый раз молчание выбиралось по чуть-чуть.

Телефон завибрировал. Сообщение пришло от Кирилла: «Проверил дверь. Петлю придётся менять. Ты была права». Следом — фотография кривой металлической детали и короткое: «Сохрани для торжественного отчёта».

Вера почувствовала улыбку раньше, чем успела её удержать. Она написала: «Отчёт будет называться “Дверь победила человека с отвёрткой”».

Три точки появились почти сразу, потом исчезли. Ответ пришёл через минуту: «У человека будет реванш. Завтра в семь».

Она положила телефон на кровать. Простая переписка не объясняла, что он чувствует, и она не собиралась строить из неё выводы. Но ей было приятно, что он нашёл повод написать. Приятно настолько, что она снова взяла телефон и посмотрела на фотографию петли, хотя разобрала её с первого раза.

Внизу мать позвала ужинать. Вера спустилась, захватив тетрадь. По дороге задержалась у зеркала в коридоре и заметила на щеке тонкую полоску пыли. Наверное, осталась от лестницы в эллинге. Она стёрла её ладонью и неожиданно вспомнила, как Кирилл придержал её за талию. От этого воспоминания по коже разошлось тёплое, почти сердитое ощущение. Ей не хотелось, чтобы тело вело собственный разговор, пока разум ещё не понял, что произошло между ними.

За ужином мать рассказала о соседях и спросила, хочет ли Вера на выходных навестить тётю. Вера согласилась, затем уточнила, что в субботу может понадобиться осмотр клуба. Мать не заметила в этом выбора между семьёй и работой; просто предложила позвонить тёте заранее и подобрать время.

После ужина дождь усилился. Вера сидела у окна и слушала, как капли ударяются о подоконник. Она не знала, где сейчас Кирилл и закончил ли он тренировку. Телефон лежал на столе. Она не написала снова, хотя мысль несколько раз возвращалась. Завтра им нужно будет говорить о проходе к воде, детях и старом здании. Справиться с этим окажется легче, если она выспится.

Мысль была разумной. Улыбка всё равно осталась.

Вечером Вера позвонила Яне. Подруга выслушала рассказ об эллинге и на словах «Кирилл держал лестницу» попросила повторить медленно и с подробностями.

— Он держал лестницу, — сказала Вера. — А я смотрела на гнилую балку.

— И какая из этих двух вещей заставила тебя говорить таким голосом?

— Балка. У неё серьёзные проблемы с несущей способностью.

— Понимаю. Кирилл тоже не выглядит человеком, которому стоит давать слишком большую нагрузку.

Вера устроилась на старой кровати у окна. За стеной мать разговаривала по телефону с соседкой. Из приоткрытой форточки тянуло солью и мокрой листвой. Когда-то этот звук ветра означал, что утром можно будет идти к эллингу и увидеть Кирилла. Сегодня означал то же самое, и это казалось несправедливым.

— Мне нужно сделать проект, — сказала она.

— Сделай. А остальное не обязано случаться только потому, что вы оказались в одном помещении.

— Я знаю.

— Знаешь, но всё равно позвонила мне.

Вера посмотрела на блокнот. Под списком задач она записала: «Дети в семь». И, сама не заметив когда, ниже: «Спросить, как он».

Она зачеркнула вторую строку. Потом положила карандаш рядом. На бумаге всё равно остались вдавленные буквы.

Глава 2. ранняя вода

В шесть сорок причал выглядел так, словно его забыли вынуть из ночи. Над водой висел серый туман, на мокрых досках стояли маленькие лужи. Вера пришла с термосом, рулеткой и двумя карандашами; один всегда ломался в самый неподходящий момент, а возвращаться за другим было унизительно.

Кирилл уже был у воды. Он разговаривал с мальчиком лет тринадцати, который держал весло поперёк себя, как шлагбаум. Мальчик заметил Веру и опустил его слишком резко. Лопасть ударилась о доски.

— Сначала смотри, где люди, — сказал Кирилл без раздражения. — Потом разворачивай.

— Я увидел.

— Когда?

— После.

— Полезное уточнение. Давай ещё раз.

Вера остановилась у стены. Ей хотелось сразу измерить ширину прохода, но она достала телефон и посмотрела на часы. До начала занятия оставалось двадцать минут, а Кирилл уже работал. Он поправил хват мальчика, показал, как повернуться с веслом вдоль причала, и дождался, пока тот повторит движение самостоятельно.

Гриша повернул весло вдоль тела, как показал Кирилл, и прошёл несколько шагов по причалу. На обратном пути он замедлился у мокрого участка и остановился.

— Я могу взять другое? — спросил он, положив лопасть на доски.

— В чём дело? — Кирилл присел рядом, не торопя его.

— Это тяжёлое.

Он произнёс это так, будто сам не верил. Кирилл проверил маркировку на древке. Весло соответствовало росту и возрасту мальчика. Он не стал сразу говорить, что оно подходящее.

— Покажи, где стало тяжело.

Гриша поднял его снова. Руки у него дрожали, хотя он старался держать лопасть ровно. На третьем шаге он обернулся к воде и почти задел поручень.

— Здесь, — сказал мальчик. — Я не хочу уронить.

Вера заметила, как он смотрит на узкую полосу между поручнем и краем. Утром доски казались темнее от сырости; вода под ними не шумела, но была достаточно близко, чтобы любой неверный шаг ощущался серьёзным.

— Сегодня мы не торопимся, — сказал Кирилл. — Можно пройти без весла и посмотреть под ноги. Потом вернёмся и возьмём его.

Гриша пожал плечами. Он не хотел выглядеть испуганным перед человеком, который однажды, по собственному утверждению, родился сразу взрослым. Вера сделала вид, что занята блокнотом. Кирилл поднял весло, поставил к стене и прошёл рядом с мальчиком до поворота. Они не касались друг друга. На обратной дороге Гриша сам попросил повторить упражнение с веслом.

На этот раз он дошёл до конца. Кирилл не стал хлопать его по плечу или объявлять победителем. Только спросил:

— Как ощущения?

— Не так тяжело.

— Если снова станет тяжело, остановись. Это не ошибка.

Гриша вернул весло и побежал за жилетом. Кирилл остался у края, проверяя крепление поручня. Вера подошла ближе.

— Он боялся воды или что его увидят испуганным? — спросила она.

— Я не знаю. Мне не обязательно угадывать сегодня.

— Ты раньше обязательно угадал бы.

— И сказал бы, что ошибаться нечего. Помню.

Она прислонилась плечом к стене. В холодном утреннем воздухе его лицо казалось резче, чем вчера вечером. Но в том, как он смотрел вслед Грише, было терпение, которого прежде она в нём не замечала. Возможно, оно всегда там было и проявлялось только в те минуты, когда ему нельзя было отвечать привычной шуткой.

— Ты не похож на человека, который утром работает с детьми, а днём спорит о сметах, — сказала она.

— А на кого похож?

— На человека, которому следовало поспать ещё два часа.

— Это точное наблюдение.

Он зевнул, прикрыв рот рукой, и она засмеялась. Кирилл посмотрел на неё с неожиданной мягкостью, словно этот звук оказался важнее остального утра. Вера отвела глаза к воде. После вчерашней встречи она полночи вспоминала, как он держал лестницу. Утром обещала себе сосредоточиться на работе, а теперь замечала, как он закатывает рукава и как на коже остаются следы от манжет.

— Ты правда собираешься делать проект для клуба? — спросил он.

— Правда.

— Не просто учебный? Такой, который можно будет отнести к городу?

— Я хочу, чтобы его можно было обсуждать всерьёз. Но сначала придётся проверить, на что клуб имеет право и какие работы вообще возможны. Я не обещаю, что мой вариант сразу примут.

Он кивнул, но остался у поручня. Вера понимала, что ему недостаточно красивого ответа. Вчера он увидел её с блокнотом; сегодня должен снова выносить лодки через дверь, которая заедает. И если её работа ничем не поможет, именно он первым заметит разницу между обещанием и реальностью.

— Ты можешь показать, как вы размещаете лодки до выхода? — спросила она.

— Могу. Только нам понадобится ещё один человек.

Они вернулись в эллинг. На нижней стойке лежала учебная двойка. Кирилл не стал снимать её без напарника; позвал Макса, который как раз приехал на велосипеде и успел только снять шлем.

— Я даже не поздоровался, — сказал Макс.

— Привет. Помоги показать разворот.

— Вот теперь всё на своих местах.

Они подняли лодку вдвоём. Вера шла впереди, измеряя расстояние от стойки до открытой створки. У двери Кириллу пришлось повернуться боком. Макс на другом конце задержался, чтобы нос не задел полку. Действие заняло всего несколько секунд, но Вера увидела, что человек снаружи в этот момент должен стоять почти у края причала.

— Можно обратно? — попросила она.

— Мы могли бы просто оставить её снаружи, — сказал Макс.

— Можно. Но мне нужно понять, как часто здесь возникает это движение.

— Каждый выход и каждый возврат, — ответил Кирилл. — В дождь дольше: люди стараются не поскользнуться.

Вера отметила на схеме две позиции. Когда Макс вернулся с другого конца помещения, она попросила его стать там, где обычно ждут родители. Он встал у стены, держа шлем перед собой. Проход стал уже, хотя Макс не занимал даже половины свободного пространства.

— Если родителей несколько, вы просите их отойти? — спросила Вера.

— Просим, — ответил он. — Иногда они помогают, иногда один ребёнок остаётся с младшим братом и не может отойти далеко.

— А если дождь?

— Тогда все стараются спрятаться под навесом. Навес небольшой и, как видишь, уже занят нами.

Она записала, что навесом пользуются не только спортсмены. Это не было окончательным решением. Но у неё появлялась карта людей и движений, которой не было на схеме с границами участка.

— Папа всегда говорил, что дверь не виновата, — неожиданно сказал Кирилл. — Виноваты те, кто думает, будто люди умеют проходить сквозь друг друга.

Вера повернулась к нему. Его отец говорил это и о кухне: ставил чайник на край стола, потому что знал, кто из соседей идёт первым и кому нужно обойти стул. Он замечал мелочи, из которых потом складывалось ощущение дома.

— Он ещё говорил, что обувь нельзя сушить на моторе катера, — добавила она.

— Я сушил один раз.

— Два.

— Второй не считается. Мотор тогда не работал.

Макс рассмеялся. Кирилл взял весло и ушёл к детям, а Вера задержалась у двери. Воздух в помещении пах краской и водой. Она помнила его отца у этого стола, помнила собственные пятнадцать лет и Кирилла, который делал вид, что не ждёт её после тренировки. Воспоминание было таким ярким, что ей захотелось уйти к остановке и не возвращаться до конца проекта. Но за дверью слышался голос Гриши, спрашивавшего, какая рука должна быть сверху. Работа не могла ждать, пока её чувства станут удобными.

Макс заметил, что она стоит неподвижно.

— Ты в порядке?

— Да. Просто вспомнила его отца.

— Он бы сейчас спорил с тобой о ширине двери.

— И проиграл бы.

— Несомненно. Но требовал бы реванша, пока ты не согласишься выпить чай.

Она улыбнулась. Макс опёрся на шлем и посмотрел на воду.

— Кирилл не слишком любит, когда о нём говорят без него. Поэтому скажу только одно: если он иногда звучит резко, это не обязательно означает, что он против тебя.

— Ты сейчас меня защищаешь или его?

— Наши ворота. Мне не хочется снова их чинить, если кто-нибудь из вас решит доказать свою правоту дверной створкой.

— Тогда береги петли.

Он ушёл к велосипеду за сумкой, а Вера вынула телефон. Мать прислала фотографию старого ящика с карандашами и подпись: «Нашла твои вещи. Оставить?» Вера увеличила снимок. На крышке виднелась наклейка с лодкой; она сама вырезала её из рекламного буклета и наклеила в день, когда впервые попала на тренировку.

Она написала: «Оставь, вечером разберу». Потом добавила: «Я в клубе. Здесь всё ещё пахнет досками и лаком». Мать ответила сердцем, и от этого простого знака Вере неожиданно стало тесно в горле. В университете она научилась говорить о городе как о территории и инфраструктуре. Но для людей он состоял ещё из запахов, старых ящиков и вещей, которые они не смогли выбросить.

Кирилл вернулся с двумя стаканами чая. Один протянул ей.

— Надежда Сергеевна велела тебе не замёрзнуть. Сказала, архитектор с температурой плохо измеряет.

— Она не директор, а стратег.

— Она всё это время пыталась намекнуть, что чай будет через три минуты. Я не понял с первого раза.

Вера взяла стакан. Пальцы у неё действительно окоченели. Кирилл заметил и придержал крышку, пока она устраивала её на месте. Их руки соприкоснулись. Никакой причины задерживаться в этом жесте не было, и всё же никто не отдёрнул ладонь сразу.

— Ты вчера ничего не сказала о том, как у тебя дела, — произнёс он.

— Мы обсуждали крышу.

— В основном. Но я всё равно мог спросить.

— Мог.

Он улыбнулся уголком рта, принимая её ответ.

— Как у тебя дела?

Вера посмотрела на чай. Его вопрос был простым, но после пяти лет молчания в нём поместилось больше, чем она могла ответить между тренировкой и замерами.

— Я заканчиваю учёбу. Работаю в небольшой мастерской и иногда боюсь, что знаю гораздо меньше, чем от меня ждут. Мама здорова, что сейчас для меня важнее всего. Я устала от ночных автобусов. И не уверена, что вернуться сюда было хорошей идеей.

Он не стал говорить, что идея замечательная. Поставил свой стакан на перила и подождал.

— Я рад, что ты приехала, — сказал он. — Но не буду убеждать тебя, что это обязательно должно быть легко.

Она почувствовала, как привычная защита слегка ослабла. Он говорил с ней как с человеком, который может сомневаться и всё равно делать работу. От этого ей захотелось подойти ближе — и одновременно спрятаться за любым практическим вопросом.

— Как у тебя? — спросила она.

— Команда готовится к регате. Денег на ремонт меньше, чем нужно. Я пытаюсь научиться не отвечать на всё «справимся».

— И как успехи?

— Сегодня уже два раза сказал это Максу.

— Прогресс.

— Он тоже так считает.

Они улыбнулись друг другу. Вера заметила, как светлеет вода за его плечом. Он стоял достаточно близко, чтобы она могла коснуться пальцами его руки. Она не сделала этого. Пока она знала слишком мало о том, что случится с ней после такого движения.

Из-за склада послышался звук мотора. Кирилл повернулся первым. Вера поставила чай на безопасную часть перил и закрыла блокнот, приготовившись встретить тех, кто приехал измерять соседний участок.

Рядом загудел мотор. К зданию подъехал фургон с наклейкой строительной компании. Из него вышел мужчина в непромокаемой куртке и поставил на землю штатив с измерительным прибором. За ним появилась девушка с планшетом.

— Доброе утро, — сказал мужчина. — Нам нужно снять отметки до десяти. Мы никому не помешаем.

— Это зависит от того, где вы поставите штатив, — ответил Кирилл.

Вера подошла. На жилете мужчины был вышит логотип компании Зорина.

— У вас есть схема работ? — спросила она.

— Есть разрешение на обследование соседнего участка.

Он показал документ. Тот действительно давал право на измерения, но не уточнял место установки прибора. Вера заметила, что его уже поставили на единственном широком участке, где дети разворачиваются с лодкой.

— Через десять минут здесь будут нести двойку, — сказала она. — Если перенесёте штатив на два метра к складу, они смогут пройти.

— Оттуда хуже видимость.

— А отсюда вы рискуете получить лодкой в оборудование.

Девушка с планшетом оглядела причал и предложила измерить эту точку позже, когда дети уйдут на воду. Мужчина вздохнул, но согласился.

— Вы здесь работаете? — спросил он Веру.

— Обследую эллинг для клуба.

— Тогда, возможно, увидимся на встрече. Я Артём Зорин.

Вера ожидала другого появления девелопера: машины с водителем, уверенного рукопожатия, команды, которая говорит за него. Перед ней стоял человек с мокрыми манжетами и пятном кофе на рукаве.

— Вы сами снимаете отметки?

— Сегодня не хватает геодезиста. Я умею. Это дешевле, чем переносить день.

Кирилл открыл ворота. Дети стали выходить с лодкой на плечах, повторяя его короткие команды. Зорин и девушка отошли к стене. Мальчик, который недавно стукнул веслом, на этот раз поворачивал лопасть внимательно и даже успел предупредить товарища.

Вера отметила ширину прохода, расстояние от двери до воды и уклон досок. Когда последняя пара вышла на понтон, она присела у края и измерила высоту ступени. Цифра не понравилась. Для взрослого человека перепад был неудобным, для ребёнка с лодкой на плече — опасным.

— Запишите ещё, что здесь скользко, — сказал Кирилл, появившись за её спиной.

— Уже.

— И что поручень шатается.

— Тоже.

— А то, что родителей негде ждать под крышей?

Она обернулась.

— Ты проверяешь мой список?

— Я пытаюсь понять, зачем нам человек, который приедет на три недели и напишет то, что мы знаем пять лет.

Это было сказано тише, чем она ожидала. От этого слова задели сильнее.

— Чтобы то, что вы знаете, можно было показать комиссии с размерами, расчётом и предложением решения.

— Комиссии показывали. Она сказала, что денег нет.

— Тогда придётся показать по-другому.

Он потёр затылок. На большом пальце у него белел застарелый мозоль; Вера помнила, как когда-то целовала его руки после тренировки, смеясь над тем, что гребцы платят за любовь к воде кожей.

— Я не хочу с тобой спорить, — сказал он.

— А я хочу, если у тебя есть конкретные причины не доверять проекту. Только давай без «ты уедешь» в каждом предложении.

Он посмотрел на неё. Туман расходился, и она увидела, что глаза у него всё так же темнеют перед тем, как он решает ответить честно.

— Конкретная причина: два года назад нам обещали новый понтон. Привезли красивую картинку, провели собрание, сфотографировали детей. Потом выяснилось, что в смете не учтён подъезд для техники. Проект закрыли. Детям было стыдно спрашивать, когда начнут строить.

Вера опустила рулетку.

— Кто делал расчёт?

— Компания, которую нанял город.

— Можно посмотреть документы?

— Найду.

— Тогда начнём с того, что в тот раз не получилось.

Он кивнул. Ни извинения, ни примирения не произошло. Но между ними появился предмет разговора, который не требовал делать вид, будто прошлого не было.

С воды послышался свисток. Одна из лодок развернулась поперёк канала. Мальчик на корме перестал грести, и течением его понесло к нижней стороне понтона. Кирилл уже бежал. Вера осталась у берега, не мешая, и увидела, как он подал сигнал тренеру на катере: не подходить с кормы, где весло может попасть под винт.

Катер обогнул лодку. Кирилл присел у края и объяснил мальчику, куда направить лопасть. Тот сначала сделал наоборот, потом выдохнул и повторил. Лодка выровнялась.

Когда всё закончилось, мальчик выглядел так, будто готов расплакаться от злости на себя.

— Я испортил тренировку, — сказал он, едва причалив.

— Ты научился выбираться из ситуации, — ответил Кирилл. — На следующей тренировке будем учиться делать это быстрее. Сейчас поможешь вымыть лодку.

— Это наказание?

— Это лодка. Её все моют.

Когда остальные лодки вернулись, на понтоне началась та суета, которую невозможно изобразить на аккуратной архитектурной схеме. Один ребёнок пытался протащить весло за поручень, другой искал свою шапку, третий утверждал, что не может понести жилеты, потому что у него заняты руки, хотя руки у него были пусты.

Вера поднялась, пропуская пару с лодкой. Ширины хватило только потому, что она прижалась к мокрой стене. Кирилл заметил и показал детям, где остановиться и переставить руки, прежде чем поворачивать корпус. Они выполнили команду, но один из мальчишек задел жилетом крючок на стене; связка ремней соскользнула ему на плечо.

— Не тяните, — сказала Вера. — Там карабин зацепился.

Она подошла, придержала ремень и освободила застёжку. Мальчик, тот самый, который потерял шапку, посмотрел на неё с настороженным интересом.

— Вы из комиссии?

— Нет. Почему ты так решил?

— Вы записываете и смотрите, где что лежит.

— Я изучаю, как сделать здесь удобнее.

— Тогда пусть крючки будут выше. Они цепляются за меня.

Он оказался заметно ниже крючков. Вера подняла взгляд, и мальчик уточнил:

— Когда я несу жилеты.

— Это меняет дело. Как тебя зовут?

— Гриша. А вас?

— Вера.

— Вы здесь работали раньше?

— Ходила на тренировки. Давно.

Гриша посмотрел на Кирилла, который проверял, плотно ли закрыта дверь эллинга.

— Когда он был маленький?

— Он никогда не был маленьким, — сказал Кирилл. — Я сразу родился таким.

Дети засмеялись. Гриша забыл про шапку и побежал помогать сложить жилеты.

Кирилл взял лежавшую на борту тряпку и протянул Вере.

— Тебе досталось почётное место у сушки. Мы не уходим, пока не вытрем лодки.

— Это наказание за жалобу на проход?

— Это лодка. Её все моют.

— Эту фразу ты сегодня уже использовал.

— Она остаётся убедительной.

Вера взяла тряпку. Дерево под ладонью было гладким и прохладным. Она осторожно провела вдоль борта, обходя крепление, и остановилась там, где на лаке виднелась полоска света. Возле носа тонкий слой отошёл от древесины.

— Здесь трещина?

Кирилл подошёл, наклонился рядом. Он протянул руку мимо её плеча, и на мгновение Вера оказалась между лодкой и его грудью. Это было случайное движение: он хотел дотянуться до повреждения. Но её тело узнало его близость быстрее, чем разум успел назвать обстоятельства. Запах чистой ткани, солёная влага на коже, тепло, которое в прохладном эллинге ощущалось почти неуместно.

Кирилл остановился.

— Я могу посмотреть?

Он спрашивал о лодке и одновременно о расстоянии. Вера отступила на шаг, давая ему место.

— Да. Я не уверена, поверхностная ли она.

Он провёл ногтем по краю повреждения и попросил Макса принести фонарь. Пока ждали, они стояли рядом, почти не касаясь. Вера смотрела на место, где рукав его свитера был закатан до локтя. На предплечье темнела короткая царапина. Она знала, что рассматривать её незачем; всё равно смотрела, пока он не поднял голову.

— Ты замёрзла? — спросил Кирилл.

— Немного.

— В комнате есть обогреватель. Древний и капризный, но если его не пугать, работает.

— Я думала, ты скажешь, что мне надо быстрее вытирать лодку.

— Я достаточно умен, чтобы не давать тебе повод доказать обратное.

Фонарь показал, что повреждение ограничивается верхним слоем покрытия. Макс записал его в журнал обслуживания и пообещал осмотреть лодку после полного высыхания. Вера заметила, что рядом в журнале стояли даты мелких ремонтов, имена тех, кто их проводил, и отметки о материалах.

— Ты всё это ведёшь? — спросила она Кирилла.

— Теперь Макс. Я успевал записывать только после того, как забывал, что именно сделал.

— А я помню за него, — сказал Макс. — Поэтому меня нельзя обижать.

Вера перелистнула журнал до первых страниц. На одной из них увидела почерк, который узнала не сразу: крупные буквы с наклоном, короткие тире вместо точек. Так писал отец Кирилла. Последняя его запись была о замене крепления на взрослой двойке.

Она закрыла журнал и вернула его Максу, не сказав ничего. Кирилл смотрел на обложку; по его лицу нельзя было понять, заметил ли он страницу. Вера вспомнила, как после больницы звонила ему несколько раз и каждый разговор заканчивался одинаково: он говорил, что всё нормально, она спрашивала, что нужно, он отвечал — ничего. Она тогда считала, что уважает его просьбу. Теперь понимала, как легко просьбу о помощи можно произнести так, чтобы никто её не услышал.

— Мы поставим лодку на нижнюю стойку, — сказал Макс. — Гриша, не лезь туда. Дай сначала нам пройти.

Мальчик не послушал с первой попытки. Кирилл позвал его по имени, не повышая голоса, и тот всё-таки отступил. Вера отметила в блокноте положение стойки и крючков. Когда она встала, к ней подошла женщина в серой куртке с капюшоном и двумя стаканами кофе.

— Простите, вы Вера? Надежда Сергеевна сказала, вы посмотрите проход.

— Да. Вы чья мама?

— Гришина. Меня зовут Марина. Я принесла кофе, но не знала, пьёте ли вы.