Мир, в котором я хочу жить

После его ухода Вова долго разглядывал лист. До сих пор всё необычное в этом мире подчинялось его надежде: птица могла выбрать его, дверь открывалась в горы, незнакомые люди давали кровать. Он почему-то решил, что теперь и собственное тело станет выполнять желания без споров. А оно лежало под колючим одеялом, болело и хотело спать.

За окном звенел колокол на мосту. Ветер раскачивал его почти без остановки, но слышно было только сильные удары. Между ними шумела вода.

Вова подтянул одеяло здоровой рукой. На прикроватном стуле лежали перчатки, и лев на манжете поблёскивал в свете лампы. Из подогнутого шва торчал крошечный красный кончик. Вова решил утром попросить иголку и заправить нить. Он привык чинить вещи прежде, чем за них придётся платить.

Глава 8 Страница под страницей

Историю преподавали в бывшем картографическом зале. На потолке ещё различались бледные созвездия, а посреди пола темнело пятно от снятого прибора. Новые парты поставили поверх старой розы ветров: северная стрелка исчезала под учительским столом, западная упиралась в печь.

Вова сидел так, чтобы не задевать спинкой больное плечо. На соседней скамье Женя лениво вертел перо, на самом деле следя за дверью. С утра ему передали сложенную вчетверо бумагу. Он прочитал её на лестнице, а теперь то и дело касался кармана.

Генри вёл урок сам. Чёрная маска, книги, ровный голос; на миг Вове стало трудно поверить, что этот человек способен удерживать между пальцами открытую дверь за шестьдесят вёрст.

— Кто знает, почему Сухая переправа называется сухой?

Вильям поднял руку, прежде чем вопрос закончился.

— Потому что раньше там было русло, а потом наши защитники отвели реку, остановив вторжение Флоры.

— Хорошо. В каком году?

Вильям назвал дату. Генри записал её на доске, потом достал из папки другой лист, серый от времени.

— В отчёте мельника того же года написано: «Сиверь ушла в старую пойму после третьего весеннего разлива». Мельник жалуется на испорченный жернов и просит отменить сбор. Здесь нет ни слова о войсках. Что мы можем утверждать?

Молчание в классе стало неловким. Наконец Роджер сказал:

— Что мельник не хотел платить?

— Это мы можем предполагать. Утверждать можем, что река изменила русло и живший там человек считал причиной паводок.

С дальнего ряда подал голос светловолосый юноша. Вова видел его на занятии Ивана: аккуратный воротник, новые сапоги, слишком уверенная привычка откидываться, когда говорит взрослый.

— Мельнику не обязаны были сообщать о военном решении.

— Верно, Калин. И потому одного листа недостаточно.

Генри разложил на столе три документа. Приказ о передвижении войск был датирован неделей позже, запись в летописи — через тридцать лет. В летописи паводок превратился в подвиг мага, а число погибших у переправы выросло почти втрое. Вова переписывал даты и чувствовал знакомое раздражение: ведь кто-то здесь точно знал правильный ответ. Зачем заставлять их гадать?

— А на самом деле? — спросил он.

— На самом деле вода ушла, — ответил Генри. — Люди, стоявшие на берегах, использовали это по-разному. Всё остальное придётся устанавливать.

— В учебнике написано «предательство флорских садовников».

— Написано.

Учитель не стал переворачивать страницу. Калин усмехнулся; Вове показалось, что это предназначалось ему.

— Садовники тоже люди? — спросила Аня.

Теперь на неё посмотрели все. В городе они слышали о Флоре достаточно, чтобы воображать то лесные лица, то людей с корнями вместо ног. Только никто не отвечал одинаково.

— Да. Среди жителей Флоры есть те, кто никогда не работал с растениями. Там пекут хлеб, строят дома, ругаются из-за цен на масло. И растут леса, с которыми договариваются. Как у нас договариваются с разумными зверями.

— Их король живёт сто лет, — сказал Калин. — И всё это время нас убивает.

— Война длится с перерывами. И за её продолжение отвечают люди по обе стороны границы.

— Мой отец говорит, что такие слова разбивают верность.

Генри отложил мел.

— Твой отец служит в управлении поставок. Он знает разницу между испорченным зерном и неприятной записью об испорченном зерне. Голод вызывает первое.

Калин выпрямился. Урок продолжался, но в его тишине появилось что-то жёсткое.

Они говорили о двух королях, о Дмитрии Первом, который унаследовал столицу и непогашенные военные долги, об Александре Четвёртом, чьи портреты за десятилетия почти не изменились. Генри велел найти в хронологии первый год его правления. В школьной книге стояла дата столетней давности. Перед ней оставалось чистое поле. Вова провёл пальцем по гладкой бумаге и вспомнил Катину монету.

— А до него кто правил Флорой?

— Совет садов и прежняя династия, — сказал Генри. — В вашем издании есть приложение.

Вова открыл приложение. Страницы с нужным номером не было. Вместо неё был аккуратно вклеен лист о торговых пошлинах.

Генри подошёл, посмотрел на корешок и медленно закрыл книгу.

— Возьмёшь другое издание в библиотеке.

Его голос не изменился. Однако учебник он забрал с собой.

* * *

В первый свободный день Вова попытался устроиться работать на кухню. Он выбрал утро, когда учеников ещё не пускали в столовую, и представился женщине в сером переднике, которая проверяла корзины у чёрного входа.

Изабелла была ниже Кати и гораздо шире в плечах. У неё были короткие седые волосы и небольшие круглые очки, привязанные шнурком. Выслушав Вову, она сняла очки и посмотрела на его перевязь.

— Котлы с таким плечом таскать не будешь.

— Я могу чистить картошку.

— Можешь. По графику, вместе с остальными. Сегодня твоя очередь?

— Нет, но...

— Значит, иди завтракать.

Он остался на пороге. Изабелла переставила корзину, потянула пояс передника. На ней не было маски, и Вова вдруг понял, насколько привык разговаривать с закрытыми лицами.

— Чего ты хочешь за эту картошку? — спросила она.

— Ничего.

— Это очень высокая плата. За неё я потом должна буду угадывать, когда тебе плохо, чего тебе не хватает и почему ты молчишь за столом.

Вова покраснел. Изабелла выждала, затем дала ему небольшую миску с горохом.

— Перебери. Сидя. Через полчаса придёт смена, она тебя заменит. Если любишь порядок, вот работа, в которой он нужен.

Сидеть в кухне оказалось приятно. Там никто не говорил о предназначении. Две старшие ученицы спорили о замоченной крупе, мальчик в кожаном фартуке правил ножи. На стене висели дощечки с названиями корпусов и числом едоков. Изабелла переставляла их, вычитая больных, добавляя приезжих, и отметила углём три лишних места.

— Для кого? — спросил Вова.

— Письмо с пограничья. Привезут учеников из закрытой школы. Если задержатся, поедят дежурные.

У двери стояли ящики с надписью «Кожевенное ведомство. Белоречье». Вова узнал эмблему на свинцовой пломбе: такой же изломанный венчик был отпечатан на квитанции, которую им выдали после встречи Марты с фениксом. Он наклонился, чтобы рассмотреть.

— Ничего себе, — сказал он. — Это всё перчатки?

— Подкладки. И ремни к учебным амулетам. За этот месяц вдвое больше, чем просили.

— Зачем?

— Вот и я спрашиваю. Еда дорожает, зато кожевенное ведомство щедрое. Не трогай пломбу, я ещё не приняла поставку.

Вова убрал руку. Изабелла открыла накладную, прижала лист сахарницей и принялась сверять числа. На одном ящике чернила были свежие, на другом штамп размазали мокрой тряпкой. Эти мелочи сами по себе ничего не значили. Он знал это после урока Генри. И всё же запомнил.

Когда он вернулся в комнату, Женя сидел на полу у сундука и перевязывал сапог. Шнурок порвался, конец он отрезал маленьким ножом.

— Ты писал домой? — спросил Вова.

— Кому?

— Я видел письмо.

Женя поднял голову. На миг выражение его лица стало совсем чужим, словно Вова открыл дверь в занятую комнату.

— Старому знакомому. Он мне должен.

— Деньги?

— Бывает, что не только деньги.

Вова хотел рассказать о пломбах, но передумал. От Жени пахло мокрым камнем: тот, должно быть, опять выходил к воротам. На подоконнике стояла чашка давно остывшего чая, и Вова придвинул её к нему.

— Смотри, в супе сегодня мясо.

— Тогда надо идти, пока Вильям не съел и моё.

Они отправились вместе. В коридоре Женя спустился на полступени ниже и опёрся пальцами о стену. Вова решил, что у него всё ещё болит щиколотка после перехода.

* * *

Через три дня Иван разрешил Вове снова надеть перчатки. Теперь занятия начинались со стакана воды и записи времени завтрака. Вова ворчал про себя, но выполнял. Он научился различать момент, когда пол под белой ленточкой становился ощутимым даже на расстоянии. Это длилось секунду, не больше. Если упускал секунду, приходилось ждать заново.

Калин перемещался лучше всех. Его якоря стояли у противоположного конца зала, на расстоянии двадцати шагов. Он выходил из перехода почти бесшумно, только пряжка на поясе звякала. Роджер рассказал, что Калин занимался с домашним наставником с десяти лет.

— Поэтому ему всё легко, — сказал Вова.

— Не всё, — возразил Роджер. — На первом курсе он два месяца не мог ледяную плёнку удержать. Я ему воду подносил.

Вова не ответил. Ему не нравилось, когда человека, уже назначенного противником, делали сложнее.

Под конец занятия Иван положил на стол по два сухих прутика. Нужно было передать тепло из одного в другой так, чтобы первый покрылся инеем, а второй только нагрелся. Вова держал ладони над деревом, сжав пальцы в перчатках. Красный стежок у манжеты зудел. Он почувствовал, как тепло двинулось от груди к рукам, но до прутиков дошла лишь слабая доля; остальное словно утекло вниз, сквозь запястья.

— У меня пропадает, — сказал он.

Иван посмотрел на прутья.

— Пока не удерживаешь направление.

— Я чувствую, что оно уходит.

Наставник снял перчатку, вывернул манжету, провёл ногтем вдоль шва. На его лице ничего не было видно, но Вова заметил, что он перестал дышать носом.

— Возьми другую пару из шкафа.

— Это неисправная?

— Я проверю.

Вова взял другую. В ней прутик нагрелся почти сразу. От неожиданности он уронил его на стол.

— Прости, — сказал Иван.

Вова сперва решил, что ослышался. Наставник уже убрал первую перчатку в свой ящик и повернулся к следующему ученику.

После урока Генри и Иван стояли у окна картографического зала. Дверь была приоткрыта. Вова не собирался слушать, но услышал слово «подкладки» и замедлил шаг.

— По прежнему образцу, — говорил Иван. — Только раньше шов был снаружи. Это не ошибка кожевника.

— Я знаю, чей приказ, — ответил Генри.

— Тогда зачем ты его принял?

На несколько мгновений стало так тихо, что Вова услышал скрип собственного ботинка. Он поспешил дальше. Внизу с лестницы поднималась Аня с Дженнифер; обе несли свёрнутые простыни.

— Ты опять бледный, — сказала сестра.

— Я всегда такой.

— Ты всегда так говоришь.

Вова взял у неё верхний свёрток. Ткань была тяжёлая, ещё влажная после стирки. Они понесли простыни в лазарет. Ему хотелось, чтобы Аня продолжала спрашивать, но он сам не мог подобрать вопроса, с которого следовало начать.

* * *

В библиотеке он нашёл старое издание истории на нижней полке, между переплётами, испорченными сыростью. Вклейка с приложением была на месте, но о начале правления Александра говорилось всего полстраницы. «Утверждён после восстановления». Вова перечитал строку. Восстановления чего? Столицы? Династии? Ответа не было.

Рядом, на полях, кто-то давно написал тонким выцветшим почерком: «Четвёртый — не номер в роду». Следующий читатель соскоблил продолжение, оставив в бумаге светлый след.

Вова поднёс страницу к окну. В рыхлых волокнах проступали вмятины от пера. Они напоминали залеченный шрам: видно, что здесь что-то было, но прочесть невозможно.

— Эту книгу выдают только в зале.

Он обернулся. Библиотекарь, маленькая женщина с совершенно прямой спиной, стояла у его плеча.

— Я и не собирался брать.

Она перевела взгляд на страницу и тихо сказала:

— Тогда не держи её против света у самого окна. Со двора хорошо видно.

Вова опустил книгу. На улице ходили люди: садовник, двое учеников, посыльный в плаще с гербом короны. Невозможно было понять, кого она имела в виду.

Библиотекарь поправила стопку чистой бумаги.

— Записывай номер страницы, если хочешь задать вопрос Марковскому. Сами книги до окончания проверки остаются здесь.

— Какой проверки?

Она не ответила. Вова выписал строку про восстановление, дату и три буквы с почти стёртой печати на форзаце. Он чувствовал себя нелепо: ученик, который вместо домашнего задания ищет тайну в плохо составленном учебнике. Но лист спрятал во внутренний карман.

Когда он вышел из зала, со стороны старой башни донёсся глухой удар. Затем ещё один. Будто кто-то очень сильный и очень терпеливый стучал изнутри в закрытую дверь.

Глава 9 Тот, кто выбрал имя

Старую башню использовали как кладовую для вещей, которым не находилось места в обычных шкафах. Здесь хранили разряженные амулеты, сетки для перевозки магических зверей и каменные чаши с едкой жидкостью, возле которых висели дощечки: «Не нагревать». Вова никогда не видел, чтобы сюда заходили ученики. На двери был замок размером с кулак.

Теперь замок висел открытым. У порога стояла Изабелла с ящиком сырых опилок, а Генри держал обе ладони возле большого овального предмета, покрытого тёмными пятнами. Из трещины на боку шёл пар.

— Отойди, — сказал учитель, не оборачиваясь.

Вова остался у двери.

— Что случилось?

— Сейчас узнаем.

Изнутри донёсся скрежет. Предмет качнулся, и Вова понял, что перед ним яйцо. Выше его колена, с толстой скорлупой, похожей на обожжённый кирпич. На основании белела полоска бумаги с ведомственным номером. Кто-то приклеил её поверх естественного рисунка.

— Почему оно здесь?

— Его нашли в конфискованном грузе, — сказал Генри. — Нам сообщили, что нежизнеспособно. Я должен был проверить сам.

Скорлупа треснула от вершины к середине. Генри быстро отвёл руки. Кусок размером с тарелку выпал на камень, из пролома показалась мокрая лапа с четырьмя пальцами, затем — узкая голова. Существо открыло рот. Крик, которого ждал Вова, не прозвучал. Вместо него что-то коснулось уха изнутри, как когда слышишь имя во сне.

«Холодно».

— Одеяло, — сказал Вова.

— Есть, — ответила Изабелла.

Она сняла с плеч шерстяной платок, но Генри покачал головой.

— Волокна забьются под чешую. Лучше опилки и сухой камень.

Дракон вылезал медленно, цепляясь за край скорлупы. Сложенные крылья дрожали, кожа между тонкими рёбрами казалась прозрачной. Чешуя на спине была цвета медного котла; по мокрым бокам пробегали более тёмные полосы. Он повалился набок, попытался встать и ударил хвостом по ведомственной бирке.

Вова шагнул вперёд. Генри преградил ему дорогу.

— Не прикасайся без разрешения.

— Он только что родился.

— Да. И всё равно способен тебе ответить.

Вова присел на корточки. Дракон смотрел то на него, то на открытую дверь. В его глазах отражалась лампа, жёлтая точка в глубокой коричневой радужке.

— Можно я помогу тебе встать?

Он сам почувствовал глупость вопроса: дракон не знал слов, а в голове у него только что возникло чужое ощущение. Но маленькая лапа вытянулась навстречу и легла на его пальцы.

Кожа была сухой и неожиданно тёплой. Вова подхватил существо под грудь и помог перенести вес на задние лапы. Оно выпрямилось, ткнулось носом в опилки, фыркнуло и чихнуло. Над камнями вспыхнул короткий язычок огня. Изабелла без суеты прикрыла ящик крышкой.

— Вот теперь понятно, зачем понадобились именно сырые.

В дверях появилась Аня. За ней теснились Женя и Вильям. Генри поднял руку, останавливая их, но дракон уже повернул голову. Вова услышал сразу много звуков: воду в ущелье, скрип колеса, тяжёлое дыхание Изабеллы. Они сплелись в беспокойную, почти осмысленную мелодию.

«Слишком много».

— Нужно тише, — сказал он. — Ему слишком громко.

Генри замер.

— Ты его слышишь?

— А вы нет?

Учитель прикрыл дверь перед учениками. Аня успела проскользнуть внутрь. Она не подошла, а села на пол у стены и осталась неподвижной. Звуки стали постепенно разделяться. Вода снова была водой. Вова заметил, как дракон перестал сжимать пальцы на его руке.

— Я слышу отголосок, — сказал Генри. — До этого не слышал и его. Драконы не разговаривают с каждым, кто оказался поблизости.

— Он не разговаривает. Просто... получается понятно.

Существо вытянуло шею к лампе. Теперь ощущение было совсем простым: голод. Изабелла вышла и вернулась с миской мелко нарезанного мяса. Дракон сначала обнюхал пищу, потом схватил кусок и так усердно зажевал, что забыл держать равновесие. Вова опять поддержал его.

— Маленький огонёк, — прошептал он.

Дракон остановился. На лапе у него потемнели когти, слух Вовы снова затопило горячее внимание.

«Огонёк?»

— Так можно назвать. Если тебе нравится.

Он не сразу понял ответ. Тепло в ладони стало сильнее; дракон коснулся его запястья лбом, затем отвернулся и доел мясо. Только позже, когда они переносили его на подогретую каменную плиту, Вова услышал совершенно отчётливо:

«Огонёк. Я».

* * *

К вечеру над школой прошла первая тень.

Оконные стёкла потемнели сразу во всём коридоре. Кто-то закричал во дворе, колокол ударил три раза подряд. Вова подбежал к окну и увидел крыло, закрывшее полнеба. По краю перепонки ветер гнал серебристую рябь. Дракон разворачивался над башней, далеко вытянув хвост; за ним шёл второй, красноватый, с обломанным рогом.

Огонёк проснулся. До того он несколько часов дремал, обняв хвостом подложенный валик. Теперь он соскользнул с плиты и упрямо пошёл к двери, оставляя на пыльном полу мелкие следы.

— Постой, — сказал Вова.

Маленький дракон остановился, но в его глазах появилось нетерпение. Откуда-то сверху пришёл низкий звук. В груди у Вовы задрожало, как от близкого грома.

За дверью уже бегали. Иван приказывал увести учеников с мостов, закрыть кухонный двор и не пытаться обороняться. Последнее он повторил дважды. Вова увидел в окне человека с арбалетом; Иван заставил его опустить оружие.

Генри вошёл с мокрым от ветра плащом на руке.

— Они требуют яйцо. Я объяснил, что скорлупа уже раскрылась. Оба хотят видеть детёныша.

— Это его родители?

— Я не знаю. Они называют себя хранителями кладки. У драконов родство устроено сложнее нашего.

Огонёк скрёб когтями камень. Вова почувствовал, как тот тянется к большому голосу. Генри опустился перед ним на одно колено и спросил, хочет ли он выйти. Вова собирался ответить за него, но прикусил язык.

«Да».

Огонёк посмотрел на Вову. Теперь ощущение стало другим: возле чужого сильного голоса ему требовалось знакомое присутствие.

— Я пойду, — сказал Вова.

На площадке у башни стоял ветер. Первый дракон опустился на край скалы, где камни сразу пошли мелкими трещинами. Второй удерживался в воздухе, работая крыльями так медленно, будто толкал тяжёлые ворота. Они были огромны. Вова едва различал всё тело первого, когда смотрел ему в глаза.

Генри положил перед собой ведомственную бирку, остатки скорлупы и опись конфискованного груза.

— Я принял яйцо на хранение, — сказал он громко. — Утверждалось, что оно погибло. Это ложное утверждение. Я отвечаю за то, что не проверил его сразу.

Скала отозвалась гулом. Вова услышал слова лишь потому, что Огонёк, тесно прижавшийся к его ноге, повторял их внутри связи.

«Яйцо увезли люди с вашими знаками. Наш голос заглушили металлом. Три кладки остались без охраны, когда мы пошли по следу».

— Мы дадим все сведения о перевозчиках, — сказал Генри. — И больше не будем держать здесь предметы вашей кладки без вашего согласия.

Дракон наклонил голову. От его дыхания у Вовы высохли губы.

«Вы говорите это после того, как вас нашли».

Генри не отвёл глаз.

— Да.

Вова вдруг испугался за него. Одно движение этой огромной головы — и учителя не станет. Магия, которую он видел в школе, была маленькой рядом с тяжестью когтей на скале.

Огонёк подался вперёд. Его хвост оставил Вовину ногу. Он издал тонкий звук, которого почти не было слышно на ветру, и взрослый дракон отстранился. Связь дрогнула. Вова увидел куски чужого восприятия: тёплый камень, множество неподвижных яиц, чья-то широкая грудь, перекрывающая холод. Он отшатнулся, и всё исчезло.

«Он слышит гнездо, — пришёл перевод Огонька. — Хочет смотреть другие голоса. Хочет здесь».

— Можно остаться? — спросил Вова, сам не понимая, к кому обращается.

Взрослый дракон долго молчал. Второй наконец опустился на соседний уступ, и это решение, кажется, было связано с тем, что ему тоже приходилось тратить силы.

«Наши детёныши не вещи. Мы зовём их. Они возвращаются, когда готовы. Но ваша каменная нора держит чужую сеть. Она неприятна ему».

Генри посмотрел на башню. В её основании, между двумя плитами, поблёскивала металлическая полоска. Вова заметил, как учитель прикрыл эту полоску плащом, словно от ветра.

— Я устрою ему место вне нижнего контура. И выход будет открыт.

«Мы вернёмся. Если он позовёт — раньше».

Взрослые драконы улетели только после того, как Огонёк сам отошёл от них. Их тени поднялись по склону, потерялись в облаках. На площадке остались горячие следы когтей и сдвинутая каменная плита. Генри поднял ведомственную бирку двумя пальцами.

— Никто не станет пробовать подчинить его, — сказал он, глядя на Ивана и стоявшего за ним школьного смотрителя. — Приказы, которые противоречат этому, передаёте прямо мне.

Огонёк зевнул. Долгий разговор истощил его сильнее, чем вылупление. Вова присел рядом, предлагая руку, и дракон, немного подумав, позволил донести себя до двери.

* * *

Для него освободили бывшую сушильню, с окном на юг и низкой дверью во двор. Внутри поставили миски, каменную лежанку и таз с песком. Изабелла повесила на дверь ведомость кормления, а Аня подписала внизу: «Сначала спросить, хочет ли».

Первые дни Огонёк спал гораздо больше, чем бодрствовал. Вова ждал, что связь позволит разговаривать без конца, однако после трёх-четырёх обращений у дракона мутнели глаза, а у самого Вовы начиналась головная боль. Генри запретил превращать сушильню в место паломничества. Заинтересованным ученикам пришлось довольствоваться тем, что Огонёк иногда выходил во двор и сердито разглядывал воробьёв.

— Он может нас научить? — спросил Вова однажды.

— Нас? — уточнила Аня.

Она сидела у стены, штопая рукав. Дженнифер показала ей шов, который не натирал кожу, и теперь Аня чинила старую лазаретную одежду, потому что хотела попробовать. Вова видел разницу между этим и собственными походами на кухню, но признаться себе пока не мог.

— Слышать то, что слышит он.

Огонёк приоткрыл один глаз.

«Ты слышишь воду?»

— Да.

«Вот».

Дракон снова уснул. Аня тихо засмеялась.

— Отличный учитель. Краткий.

Вова улыбнулся, потом всё-таки прислушался. За стеной крутилась мельница, и в шуме можно было различить отдельные удары лопастей. Раньше он слышал одну ровную тяжёлую ноту. Теперь у каждой лопасти был свой звук: одна цепляла камень, другая шла мягче. Магии в этом не оказалось. Требовалось просто посидеть достаточно долго.

Вечером Женя принёс Огоньку плоский речной камень. Никакого толка от него, по словам Жени, быть не могло, но дракон немедленно оттащил подарок к лежанке и положил под подбородок.

— Ему нравится, — сказал Вова.

— Я вижу.

Женя задержался в дверях. Он смотрел на дракона с выражением, которое Вова не мог прочесть.

— Если бы мог, ты бы приказал ему остаться? — спросил он.

— Зачем приказывать? Он сам решил.

— Сейчас. А потом?

Вова пожал плечами, хотя от вопроса стало неприятно.

— Ты что-то хочешь сказать?

— Нет. Просто спросил.

Через неделю у двери сушильни появился первый чужой знак. Три узких царапины на камне, похожие на след когтей. Огонёк долго обнюхивал их, затем лёг рядом и провёл лапой по порогу, оставив четвёртую. Генри сказал, что хранители гнезда приходили ночью. Никто из караульных не заметил их.

Вова представил, как огромные драконы тихо стоят за школьной стеной и слушают дыхание детёныша. Впервые с их появления ему стало спокойно. Было в мире что-то большое, что могло приблизиться, не ломая дверей.

Глава 10 Право остановиться

О школьном состязании объявили в конце второй недели. На двери столовой вывесили список дисциплин: удержание тепла, короткий шаг, работа в паре, учебный бой. Внизу Иван собственноручно приписал: «За отказ от участия наказания нет. За продолжение после сигнала остановки — отстранение».