Мир, в котором я хочу жить

Он кивнул. За дверью сторожки тихо скрипнуло дерево. Женя встал, доставая нож, и замер.

На пороге сидел феникс.

Птица стояла на одной ноге, вторую поджала к брюху. Хохолок потускнел, широкие крылья были сложены. Аня отодвинула миску с водой. Феникс посмотрел на неё, затем прошёл внутрь, оставляя на досках маленькие тёплые следы.

Глава 6 Дверь в Долину ветров

Феникс провёл ночь на спинке стула. Никто не пытался посадить его ближе к огню или погладить. Женя проснулся один раз и долго смотрел на яркую точку птичьего глаза. Утром признался, что ждал: она исчезнет, стоит всем уснуть.

Вова тоже ждал. Плечо ныло, рубашка прилипла к повязке, и на месте вчерашней отваги осталось неприятное воспоминание о крюке возле лица. Когда он попытался налить воды, рука дрогнула. Катя забрала кружку молча.

— Лихарев может не заплатить, — сказала она за завтраком. — Условие мы изменили на словах. Если поднимет спор, бумага будет против нас.

— Но птица же с нами, — возразил Женя.

Феникс повернул голову к окну.

— Пока с нами, — уточнила Аня.

Они вышли, когда рассеялся туман. Катя оставила леснику записку о ловцах и клетке; на земле возле сторожки Вова нашёл несколько рыжеватых перьев, однако брать не стал. После вчерашнего даже это казалось попыткой получить что-нибудь помимо согласия птицы.

На переправе вода была спокойной. Только возле правого берега торчал ледяной выступ, похожий на сломанную чашу. Женя постучал по нему веткой и показал чёрную полоску подо льдом.

— Проволока.

Катя наклонилась. Проволока шла от берега в воду, почти незаметная среди камней. С неё свисали остатки той же красной нити. Вова вдруг вспомнил, как быстро началось замерзание после брошенного камня.

— Это они поставили?

— Похоже, — ответила Катя. — Не трогайте.

— Вчера мы могли…

Вова не договорил. Он считал, что просто воспользовался лесной странностью. Оказалось, им повезло наткнуться на чужую снасть. Повезло не попасть в неё самим. Никто из них даже не заметил.

Катя сняла с пояса верёвку. Через реку они шли дольше, выбирая другое место. Феникс перелетел сразу и ждал на ветке, пока последний из людей не выбрался на берег.

Из леса птица вышла вместе с ними. Дорога в город заняла почти весь день. На заставе стражник хотел записать её как добычу, но Катя попросила позвать старшего и назвала имя Тимофея. Спор длился долго; Вова держал язык за зубами, хотя именно сейчас молчать было труднее всего. Каждый взгляд на птицу он воспринимал как угрозу.

Старший пришёл без плаща. Посмотрел на феникса, на разорванную рубашку Вовы, забрал запись у подчинённого и перечеркнул слово «добыча».

— Проходите. Крыльев не связывать.

Когда они отошли от ворот, Аня спросила, почему он помог.

— Его дочь у Генри учится, — ответила Катя. — Он знает, с чем лучше не спорить.

Вова обернулся. У ворот остановили новую повозку; стражник уже не смотрел им вслед. Получалось, за каждым простым решением могли стоять чьи-то знакомые, дети, долги. Он пока не умел видеть эти связи и от этого ощущал себя ещё моложе.

* * *

Лихарев встретил их с лекарем. Тот был в длинном зелёном переднике, пах сушёной травой и мылом. Птица уселась на оконный косяк, прежде чем хозяин успел указать на клетку.

Аня сразу подошла к Марте. Девочка узнала её, потянулась за карандашом, но потом увидела феникса и уронила коробку на пол. Карандаши раскатились. Никто не стал собирать.

— Только тихо, — сказал лекарь.

Лихарев сделал шаг к окну, и птица подняла крыло. Катя взяла хозяина за локоть.

— Пусть сама.

Марта встала. На левом запястье у неё обнаружилась красная полоска, прежде скрытая манжетой. Она протянула руку, и феникс наклонил голову, не касаясь кожи.

Звука Вова сначала не услышал. У него только заломило зубы, будто рядом протянули по краю чашки мокрым пальцем. Затем воздух возле окна пошёл мелкой дрожью. Листья на мёртвом растении зашевелились, хотя стебель оставался расплющенным.

Марта отступила. Лихарев бросился к ней, лекарь придержал его за плечо. Аня сидела на корточках возле разбросанных карандашей. Она положила один на край стола, остриём к девочке, чтобы та при необходимости могла дотянуться сама.

Птица запела.

Вова не сумел бы повторить мелодию. В ней были провалы, за которыми следовало ждать, и длинные низкие ноты, больше похожие на ветер в трубе. Марта сначала зажимала уши. Потом медленно опустила руки и заплакала.

Её отец начал говорить, однако лекарь покачал головой. Феникс спел ещё раз, короче. На медном кольце, лежащем возле горшка, лопнул шов. Оттуда высыпались несколько красных волокон.

Теперь Вова их узнал.

— Это что? — спросил он.

Лекарь поднял кольцо щипцами. Изнутри проступил знак: две короткие линии, сходящиеся над волнистой чертой. На листке заказа в самом низу был похожий, только мельче.

Лихарев побледнел.

— Садовый закрепитель. Мне его выдали после проверки.

— Кто проверял? — спросила Катя.

— Ведомство. Пришли с печатью. Сказали, старые растения опасны, нужно приглушить рост. Я заплатил…

Он осёкся, глядя на дочь. Марта прижала ладони к груди, потом протянула руку к окну. Её губы шевельнулись.

— Не закрывай.

Лихарев опустился перед ней на колени, не заметив рассыпанных карандашей. Феникс спрыгнул с косяка, расправил крылья, и все отступили. Птица вылетела во двор, поднялась над голой яблоней и исчезла между крышами.

Никто не побежал следом.

Марта ещё не слышала шёпота. Лекарь проверял её слух осторожно, по одному слову, и предупреждал, что после чужой силы восстановление может занять долгое время. Вова слушал его, стоя возле клеточной двери. Он вдруг ощутил нелепое разочарование: ему хотелось, чтобы хотя бы здесь всё решилось целиком, сразу, одним пением.

Аня заметила это и тихо сказала:

— Она меня слышала.

Вова кивнул. Этого было достаточно, даже если хотелось большего.

Лихарев расплатился по обещанию. Не пятьсот, а триста пятьдесят: клетку, по его словам, всё равно пришлось покупать, а птица не осталась. Катя начала спорить. Он упирался, пока Марта не написала что-то на листке и не пододвинула ему. Тогда Лихарев молча добавил оставшиеся деньги.

Вова взял расписку. Внизу, рядом с подписью, стояла маленькая печать с теми самыми линиями над волной. Он попросил оставить ему и сломанное кольцо. Лекарь завернул его в ткань, предупредив не прикасаться голыми руками.

По дороге в таверну Вова держал свёрток отдельно от денег. Было неприятно думать, что они получили награду за помощь, которая понадобилась из-за чьего-то другого, уже оплаченного вмешательства. Деньги пахли ладонями и железом. Он пересчитал их и впервые не обрадовался сумме.

* * *

Вечером Тимофей сидел за тем столом, где прежде был человек в сером жилете. Перед ним лежали чистая бумага и два конверта. Он выслушал Катю, попросил показать кольцо и долго рассматривал сломанный шов.

— Это не садовый знак, — сказал он наконец. — Поставщик школы. У меня были счета с такой печатью.

— Школа ставит ловушки? — спросила Аня.

— Я сказал, поставщик. Пока достаточно этого.

Вова почувствовал досаду. Когда он пытался получить ясный ответ, взрослые всё время добавляли слова «пока», «возможно», «надо проверить». Казалось, они просто не хотят тревожиться. Однако перед глазами стояла проволока подо льдом, которую он заметил только на обратном пути. Ясность, полученная слишком быстро, могла оказаться опаснее незнания.

Тимофей написал письмо. Писал очень мелко, в несколько заходов, дважды вычеркнул слово и начал заново на другом листе. Затем попросил Вову, Аню и Женю назвать возраст, привычные занятия, всё, что они умеют делать руками. Вова подумал, что речь о работе.

— Велосипед чинить, — сказал он. — Читать схемы. Немного.

— Я запоминаю, — сказала Аня. — Тексты, лица. Если видела, обычно помню.

Женя пожал плечами.

— Считать. Писать. Ходить там, где не пускают.

Тимофей поднял на него глаза.

— Последнее я передавать не буду. Остальное пригодится.

Он запечатал конверт и отдал Кате. Та прижала печать пальцем, дождалась, пока воск остынет, и убрала письмо в карман. Вова всё-таки спросил:

— Это Генри?

— Ему.

— Он скажет, как вернуться?

Переписчик посмотрел на Катю. Вова больше не позволил отвлечь себя этим взглядом.

— Вы сами сказали, у него архивы.

— Я попрошу его ответить на твои вопросы. За него обещать не могу.

— Тогда зачем возраст?

— Потому что в школу набирают учеников. И принимать решение вам придётся самим.

Аня поставила чашку. Женя замер, опустив хлеб, который только что отломил.

Тимофей объяснил условия. Обучение, кров, одежда, работа по дому по общему расписанию. Учеников не обязывают становиться солдатами, хотя многие потом идут на службу. Магии учат не ради права приказать животному или зажечь меч. Прежде всего, сказал Тимофей, там объясняют, когда силой пользоваться нельзя.

— И вас всех троих могут не взять, — добавил он. — Я прошу рассмотреть троих. Решает Марковский.

Ночью Вова не мог заснуть. Он пересчитал оставшиеся деньги, отложил Катин долг, затем ещё часть — за обувь и комнату. Хозяйка отказалась брать вторую кучку. Вернула её на стол и сказала, что помощь перестанет быть помощью, если каждый раз делать из неё счёт.

Он не знал, как с этим жить. Долг можно выплатить и уйти свободным. К доброте не прилагалось понятного срока.

Аня сидела на подоконнике и смотрела во двор.

— Ты пойдёшь? — спросил Вова.

— Хочу посмотреть.

— Там могут знать про дом.

— Я и без этого хочу.

Он подошёл ближе. Сестра подвинулась, освобождая край подоконника.

— Ты сердишься? — спросила она.

— Нет.

— Ты сразу весь стал такой, как будто я тебя бросаю.

Вова хотел сказать, что это глупость. Вместо этого сел рядом. Подоконник оказался узким, пришлось упираться ногами в пол.

— Я не знаю, что буду делать, если нас опять…

— Не надо заранее. Сначала спросим, возьмут ли всех.

Внизу раздался тихий стук. Катя открыла дверь, впуская человека с чёрной тростью. Лица из окна видно не было, только широкий ворот и маску, гладкую, без рисунка. Человек посмотрел вверх, словно знал, где сидят Вова и Аня.

Брат с сестрой одновременно отодвинулись от стекла.

Через минуту Катя позвала их вниз.

Гость оказался ниже, чем Вова ожидал. Он снял перчатки, аккуратно вложил одну в другую. На левой руке не хватало кончика мизинца. Через прорези чёрной маски смотрели светлые глаза; возле края белела неровная кожа.

— Генри Марковский, — представился он. — Можно Генри. В классе, если дойдём до класса, будете звать учителем.

Женя вышел из кухни, вытирая руки о штаны. Взгляд Генри остановился на нём чуть дольше, чем на остальных.

— Я видел письмо Тимофея. Есть несколько вопросов. Начнём с простого: кто из вас решил выпустить птицу?

— Мы, — сказал Вова.

— Кто перерезал петлю?

— Я.

— Кто отвёл ловца от клетки?

Вова посмотрел на Катю.

— Она. А Женя бросил камень. Аня дала нож.

Генри кивнул, будто важнее всего был этот последний ответ.

Разговор продолжался недолго. О происхождении брата с сестрой он не спрашивал при Жене, не трогал их руки, не обещал чудес. Про дорогу домой ответил прямо: он знает о переходах меньше, чем хотел бы, но в его архиве они смогут искать. Про отца Жени — что законных обращений не оставит, если найдутся документы. Сказать «вытащу» он отказался.

Вова поймал себя на том, что верит ему именно после отказа.

Утром они собрались у невзрачной двери на городской улице. Над ней висела небольшая вывеска с золотым львом. Позади оставались торговые ряды, повозки, колодец. Катя пришла проводить их и принесла узел с едой, хотя Генри говорил, что кормить в школе будут.

Женя зажимал в кулаке бумагу с номером отцовского дела: Тимофей успел найти его в старой ведомости. Аня поправляла ворот новой куртки. Вова проверил застёжку медного браслета, потом перестал — она держалась.

— Если передумаете, Рыбий спуск знаете, — сказала Катя.

Он кивнул. Впервые предложение вернуться не прозвучало как угроза не справиться.

Генри постучал тростью о нижнюю перекладину. Внутри двери что-то отозвалось. Когда он повернул ручку, Вова увидел за порогом мокрую каменную галерею, дальний склон и длинное светлое здание. Над зданием шли облака, хотя над Белоречьем утро было ясным.

Из открытой двери дохнуло прохладой. Ветер пах землёй после дождя.

Аня протянула руку, но на этот раз не ухватилась за брата — просто коснулась его ладони и шагнула сама. Женя последовал за ней. Вова обернулся к Кате, хотел сказать что-нибудь на прощание и вдруг понял, что прощаться не обязательно.

— Мы напишем.

— Пишите разборчиво, — сказала она. — Я ваши каракули через Тимофея читать не собираюсь.

Вова засмеялся, впервые за несколько дней не почувствовав за смехом вины. Затем переступил порог, придерживая незажившее плечо. Катя вошла следом: она хотела сама посмотреть, где они будут жить. Генри дождался её и прикрыл дверь.

Глава 7 Двадцать шагов

За дверью пахло снегом.

Вова ещё видел возле своего локтя Катину руку, потёртый косяк на улице Белоречья, край вывески сапожника. Потом дверь как будто качнулась вместе с целым домом, и вместо городской мостовой под ногой оказался мокрый камень. Ветер ударил в лицо. Аня схватила его за рукав, Женя присел и выругался сквозь зубы: край ступени пришёлся ему по щиколотке.

Они стояли на открытой галерее над ущельем. Внизу, далеко под ними, с белых уступов срывалась вода; её грохот то пропадал, то поднимался до самых перил. На противоположном склоне росли сосны. У каждой вершина была отогнута на юг, словно все деревья одновременно услышали зов. Через ущелье тянулся мост, достаточно широкий для телеги, с невысокими каменными столбами. На его середине висел медный колокол. Дальше теснились корпуса из серого камня, соединённые переходами, а над ними возвышалась круглая башня с плоской, ограждённой крышей.

— Долина ветров, — сказал Генри. — Не подходите к перилам вплотную. С той стороны обрыв, а после дальнего перехода у всех ненадолго кружится голова.

Катя выпустила Вовин локоть. Теперь он заметил, как побелели костяшки её пальцев.

— Можно было предупредить до того, как нас протащило через полмира.

— Через шестьдесят вёрст, — ответил учитель. — И да, следовало.

Так просто он это признал, что Катя не нашлась с ответом. Чёрная маска закрывала лицо Генри до скул, но нижняя губа у него подрагивала от холода. Он поспешно запахнул плащ и повёл их к мосту.

Вова шёл последним. В училище, которое он представлял по Катиному рассказу, должны были блестеть окна, двигаться лестницы и сами собой открываться двери. Здесь под ногами хрустел прошлогодний песок. Из пристройки вышла женщина с двумя вёдрами и крикнула кому-то, чтобы вернули тачку. У крыльца трое мальчишек скалывали лёд длинными лопатами. Один, в красном шарфе, посмотрел на новичков с откровенным любопытством, другой даже не поднял головы. Обычная работа почему-то успокоила Вову больше моста над бездной.

В приёмной было жарко. Катя сразу повесила их мокрые куртки у печи, словно собиралась остаться. Генри раскрыл большую книгу. На странице уже были три имени.

— За обучение платить не придётся, — сказал он. — Приглашение действительно на весь начальный курс. Я подписал распоряжение после сообщения о фениксе. Связь такого рода нельзя бросать без обучения.

— За еду? За жильё? — уточнила Катя.

— Тоже. Одежда и инструменты школьные, выданное под расписку возвращается при уходе. Уходить можно в любой момент, сообщив дежурному наставнику. Для несовершеннолетних мы обязаны устроить безопасную дорогу и место, где их примут.

— У нас это место уже есть, — сказала Катя. — «Рыбья чешуя», Рыбий спуск, третий дом от водомерной башни. Запишите.

Вова хотел возразить: нельзя же закреплять их за чужим домом, у Кати и так полно забот. Но Аня придвинулась к столу, проверяя, как учитель выводит адрес. Она дышала свободнее, чем за последнюю неделю. Вова промолчал.

Генри не стал спрашивать отчества и место рождения. Под строкой «родители» он оставил два прочерка. Вова видел, как кончик пера завис над бумагой, и благодарил его за то, что он ничего не сказал.

С Женей вышло иначе.

— Павлович? — переспросил Генри, когда тот назвал полное имя.

— Просто Женя. Все так зовут.

— Здесь требуется запись.

— Пишите как хотите.

Женя ушёл к окну и принялся счищать грязь с подошвы об подоконную подставку. Вова заметил, что Генри дописал строку сам и закрыл книгу ладонью.

Потом им выдали по две рубашки, брюки из грубой синей ткани, полотенца, по медной кружке и по паре перчаток. На манжете каждой был вышит золотой лев. Вова примерил свою: кожа, мягкая у пальцев и плотная на ладони, сразу согрелась. От запястья до локтя пробежало приятное покалывание.

— Снимите пока, — сказал Генри. — Носить их будете на занятиях. Не спите в них, даже если замёрзнете. И не пытайтесь сделать то, что я только что сделал с дверью.

— А попробовать маленькое? — спросила Аня.

Учитель посмотрел на неё, и в уголках его рта впервые появилось что-то похожее на улыбку.

— Начнём с того, что у нас всех получится самостоятельно дойти до столовой.

* * *

Комнату Вова делил с Женей и ещё двумя учениками. Роджер был широкоплечий, веснушчатый и говорил так тихо, что при шуме воды его приходилось переспрашивать. Вильям, худой мальчишка с вечной чернильной кляксой под ногтем, немедленно объяснил, какое стекло у окна дребезжит и куда подставлять кружку, если северный дождь начнёт течь по стене.

— У хороших кроватей пружины поют, — сказал он. — У плохих колют. Тебе досталась поющая.

Он ткнул в матрас у двери. Вова сел, и кровать выдала долгую жалобную ноту. Женя коротко хмыкнул. За всё утро это был его первый звук, не похожий на защиту.

Аню поселили в соседнем корпусе, с двумя девочками младшего курса. Вова успел побывать у них до вечернего колокола. У Ани была своя полка, занавеска вокруг кровати и окно на водяное колесо. Она стояла посреди комнаты с выданным полотенцем в руках и смотрела на него так, словно вещь имела скрытое условие.

— Что? — спросил Вова.

— Ничего. Оно новое.

На краю полотенца был криво выстрочен номер. Вова почувствовал, что сейчас скажет что-нибудь ненужное: что теперь всё будет хорошо, что они справятся. Он только придвинул к её кровати сундук.

— Я рядом, через переход.

— Я знаю.

— Если что, ночью можно...

— Вова, я знаю.

Тогда он вышел. За дверью Генри разговаривал с Катей. Она уже надела плащ и перевязала свои вещи ремешком. По ту сторону дверного проёма серела улица Белоречья, и оттуда тянуло совсем другим холодом, сырым, речным.

— Пишите, — сказала Катя, увидев Вову. — Я буду оставлять письма у городской двери по средам. Дежурный за ними приходит. Скажите Ане, что я не унесла её тетрадку, она в боковом кармане сумки.

Он кивнул. Вся благодарность, которую следовало произнести, оказалась слишком большой для тесного коридора.

Катя сама обняла его, неловко, одной рукой: другой удерживала сумку.

— И не отрабатывай каждую ложку супа, хорошо? Иногда суп дают потому, что ты голодный.

Дверь закрылась. На её месте теперь было тёмное стекло, в котором отражались Генри и мальчик в плохо подогнанной школьной рубашке.

* * *

На первом занятии Иван Макаров приказал всем снять перчатки и выстроиться вдоль стены.

Синяя маска делала его лицо бесстрастным, но рука, которой он расставлял деревянные колышки, двигалась тяжело. Один палец у него не сгибался. Вова заметил это, когда наставник привязал к первому колышку белую ленту зубами.

— Перемещение называется шагом, — сказал Иван. — Человек, который придумал это название, обладал скверным чувством юмора. Обычный шаг обходится дешевле. Увидеть место недостаточно: вы должны различать, за что там удерживается пространство. У камня это вес и трещина. У доски — жилы, направление волокон. Начинать будете с того, чего касались рукой.

В зале пахло олифой и вымытым полом. Под рубашкой тянула старая повязка: порез от крюка ещё не затянулся. Дженнифер осмотрела рану перед уроком и разрешила только короткое упражнение без рывков. Вова собирался соблюдать это условие. На одной стене висела металлическая сетка, напоминавшая рыболовную, только ячейки были квадратными и очень мелкими.

— Свинец? — спросил Женя.

Иван оглянулся.

— Да. Замкнутый контур задерживает переход. За сетку не прыгать, сеть не трогать. Там мой чулан, и мне не нужны помощники в поисках швабры.

Некоторые засмеялись. Вова не смеялся: он представлял, как исчезнет у стены и появится возле колышка. Если это получится, он сможет оказаться рядом с Аней быстрее любого человека. Не придётся просить, ждать, тревожиться за закрытой дверью.

Они ощупывали пол у белых ленточек, возвращались к стене и пытались вспомнить шероховатость доски. Иван подходил к каждому, менял положение пальцев, заставлял разжимать челюсти. Полчаса ничего не происходило. У Вовы затекла шея. Его раздражало, что Вильям уже переместился на два шага и теперь сидел на скамье, с важным видом потягивая воду.

— Не представляй себя там, — сказал Иван, остановившись возле Вовы. — Ты слишком занят собой. Вспомни сучок под большим пальцем.

Вова вспомнил сучок. Тёмный овал, тёплый от его ладони. Острые края трещинки. Он попытался подцепить ощущение, и вдруг зал дёрнулся, словно кто-то выдернул из него кусок времени.

Колышек оказался у колена.

Вова охнул от восторга и немедленно попытался вернуться. Мир на секунду побелел. Он ударился плечом об пол, услышал грохот скамьи и чей-то испуганный возглас.

Когда зрение вернулось, Иван сидел рядом на корточках и держал его подбородок, не давая повернуть голову.

— Можешь говорить?

— Да. Я...

Его вырвало. Иван успел подставить жестяное ведро. Радость исчезла так быстро, будто её никогда и не было. Вова пытался сесть, но руки скользили по доскам. Под правой лопаткой будто лежал кусок раскалённого железа.

— Пауза, — сказал наставник остальным. — Ещё раз. Между шагами нужна пауза. Тот, кто считает это просьбой, сегодня больше не занимается.

Вова услышал, как кто-то шепнул: «Городской». Он хотел посмотреть, кто это, но на поворот головы не хватило сил.

Дженнифер пришла без спешки и потому показалась ему сердитой. Красная маска у неё была сдвинута выше, на лоб; под глазами лежали тёмные круги. Она спросила, когда он в последний раз ел, сколько выпил воды и умеет ли считать собственный пульс. Потом позволила Ане войти.

— Он умирает? — спросила сестра сразу.

— Нет. И не собирается. Сейчас у него сильное истощение, растяжение плеча и отличная возможность запомнить урок.

— Я могу помочь?

Дженнифер посмотрела на Анины руки. Та уже протягивала их к брату.

— Сначала спроси его. И помни: если тебе станет плохо, у меня окажутся два пациента.

Вова едва заметно мотнул головой. Ему было стыдно, что сестра увидела его на полу.

— Не надо.

Аня опустила руки, но не ушла. Она принесла его кружку и сидела рядом, пока он пил короткими глотками. Вода казалась солёной. Под конец он обнаружил, что не может удержать кружку сам, и позволил ей поднести край к губам.

* * *

Вечером Иван пришёл в лазарет с тетрадью. Вова заранее приготовился выслушать, что слишком слаб для школы.

Вместо этого наставник положил перед ним лист. На нём были нарисованы две точки, маленький круг и стрелка.

— Это твой сегодняшний переход. Восемь шагов туда, меньше половины обратно. Отметь, что ел перед занятием.

Вова долго вспоминал кашу. В неё добавляли сушёные груши, он выловил их и отдал Ане, потому что у неё в тарелке оказалось мало. Потом стал записывать время и понял, что с завтрака прошло больше пяти часов.

— Мы не делаем силу из пустоты, — сказал Иван. — На первых занятиях тело не умеет вовремя остановить расход. Перчатка облегчает связь, но не наполняет тебя взамен. Если учишься голодным, платишь мышцами. Иногда сердцем.

Он говорил спокойно, и от этого Вове стало страшнее.

— А вы можете далеко?

— Двадцать семь моих шагов. Дальше однажды попытался. С тех пор не сгибается палец.

Иван положил руку на стол. Негнущийся палец лежал ровно, слишком ровно среди остальных.

— Отметь ещё, о чём ты думал перед вторым переходом.

Вова опустил глаза. Написать «хотел, чтобы все увидели» было почти невозможно. Он вывел: «Не хотел оставаться в середине».

Иван прочёл и ничего не исправил.

— Завтра прогулка, еда, сон. Послезавтра начнём заново. Если плечо позволит.