Мир, в котором я хочу жить

— Наверное, ищут, — ответил он.

Аня стянула резинку с волос. На маминой кофте одна пуговица висела на тонкой нити; сестра обмотала нить вокруг пальца.

— Я не хотела, чтобы они волновались.

— Я тоже.

За стеной кто-то передвигал стул. По двору прошёл человек с ведром, остановился у дров, вылил воду на землю. Обычные вечерние звуки, которые могли бы быть и дома, если не прислушиваться.

Аня легла, не раздеваясь.

— Он сказал, что можно начать заново. Я подумала, мама будет…

Она не закончила. Вова сел рядом на край кровати.

— Я тоже так подумал.

На самом деле голос не обещал ему маму. Но возможность казалась такой очевидной, что он даже не спросил. Он искал подвох в словах продавца и не заметил его там, где следовало насторожиться раньше всего.

Аня закрыла лицо ладонью. Вова положил руку ей на плечо, потом хотел убрать: вдруг ей неприятно. Сестра сама придвинулась ближе.

Внизу Катя погасила свет в зале. Полоса под дверью стала узкой и жёлтой, затем исчезла. Вова поднялся, открыл дверь на ладонь и увидел на площадке маленький фонарь. Хозяйка оставила его для них, хотя о ночнике никто не спрашивал.

Он снова сел рядом с Аней. Они долго молчали. За окном поднялся ветер, и жестяная чешуйка начала стучать чаще.

Глава 4 Хлеб на троих

Утром Катя нарисовала им карту. Сначала на листе появились река и два моста, затем площадь с башней. Вова заметил, что хозяйка обозначила всего несколько улиц, оставив большую часть города пустой.

— Здесь не ходите, — сказала она и заштриховала склон возле крепостной стены. — По ночам там разгружают обозы. Днём пропускают только с жетоном. Здесь рынок, здесь колодец. Если потеряетесь, спрашивайте Рыбий спуск.

— А замок? — спросила Аня.

— На другом берегу. Дмитрий Первый уехал к северным полкам, сейчас приказы подписывает канцелярия.

— Первый — это фамилия?

Катя подняла глаза, потом всё-таки улыбнулась.

— Это значит, раньше королей Дмитриев у нас не было.

За завтраком она объяснила ещё несколько вещей, которые казались ей само собой разумеющимися. Фауной называлась страна, Белоречьем — её столица. Земли за Сухой переправой принадлежали Флоре, где росли сады, способные сами выбирать себе хозяев. Война то затихала, то начиналась снова. Катя родилась во время перемирия; её младший брат успел вырасти, стать возчиком и пропасть в первый же год нового наступления. Об этом она сказала быстро и сразу вернулась к карте.

— Если предложат поставить метку ради свободного прохода, не соглашайтесь. Сначала приведите человека ко мне.

— Какую метку?

Катя коснулась тыльной стороны ладони.

— Здесь. У обозников бывает, у работников дворца. С чужими руками никто без свидетелей ничего делать не должен.

Вова записал это на обороте карты. Бумага пошла волнами от чернил: он слишком сильно нажимал на перо. Пользоваться перьевой ручкой раньше приходилось только на уроке, ради шутки.

— А работа здесь есть? — спросил он.

— На кухне можете помочь. Но я не смогу кормить вас за две вытертые миски весь год. Лучше сказать честно сразу.

Аня выпрямилась.

— Мы умеем и другое.

— Уверена. Потому и покажу место, где можно поискать заказ. Только покажете мне бумагу, прежде чем за него браться. Договорились?

Вова кивнул. Он хотел найти библиотеку и человека, который знает о переходах, однако спросить стеснялся: после супа и комнаты любая новая просьба казалась лишней. Катя заметила, как он разглядывает старую монету, и сама достала ещё один лист.

— Письмо переписчику отнесёте по пути. Он знает, какие книги дают без залога. На конверте имя — Тимофей. Вернётся после полудня, раньше стучаться бесполезно.

Она дала им немного денег на еду, объяснила разницу между медным грошом и серебряной маркой. Вова пересчитал монеты дважды, запомнил каждую и пообещал вернуть.

— Купите что-нибудь, — сказала Катя. — Долгами после займёмся.

На улице пахло вчерашней рыбой и сырым деревом. Вова держал карту развёрнутой, сверяя каждый поворот. Аня отстала возле лотка с пряниками: на длинных палочках были вылеплены звери, которых она пока не умела называть. Продавщица позволила посмотреть, однако не дала ни одного потрогать.

У булочной хлопнула дверь.

— Держи его!

Вова обернулся слишком поздно. Худой парень налетел ему на плечо, отскочил, прижал к груди буханку. Из рукава высунулась тонкая кисть; на запястье выступал старый шрам. Парень глянул в лицо Вове, будто прикидывая, понадобится ли толкнуть ещё раз, и нырнул в узкий проход между лавками.

Следом выбежал булочник. Он был в мучном фартуке, без шапки; на правой ноге сапог остался расстёгнутым.

— Чёрный, в заплатах, куда побежал?

Вова непроизвольно посмотрел на проход. Аня, не дав ему заговорить, указала в сторону моста.

— Туда.

Булочник выругался и побежал, прихрамывая на расстёгнутую ногу. Вова дождался, пока он скроется за телегой, затем повернулся к сестре.

— Зачем?

Она пожала плечами.

— У него хлеб. Он есть хотел.

— А если он…

Вова не смог придумать, что ещё с буханкой мог делать парень. Зато подумал о деньгах, которых не хватает Кате, и о том, что булочник тоже за муку платит. Правильного решения у него не было. Аня уже шла к проходу.

За лавками хранились пустые бочки. Парень сидел между ними, придерживая рот ладонью, чтобы не слышали тяжёлого дыхания. Увидев Аню, он поднялся. Хлеб спрятать не успел.

— Спасибо, — сказал он.

— Как тебя зовут?

— А тебе зачем?

— Меня Аня. Это Вова.

Парень посмотрел на карту в Вовиной руке и на слишком большую обувь Ани.

— Вы откуда такие?

— Издалека, — ответил Вова. — Хлеб верни.

— Как же. Сейчас.

Парень попробовал обойти их, но Вова не сдвинулся. У того потемнело лицо; буханку он крепче прижал к боку. Драться здесь, между бочками, ему явно доводилось, и уступать только потому, что его вежливо попросили, он не собирался.

— Мы можем заплатить, — быстро сказала Аня.

Вова посмотрел на неё. Она знала, откуда у них деньги, и всё равно сказала. Теперь спорить об этом при чужом было поздно.

— Тогда я отнесу ему, — произнёс Вова, доставая кошелёк. — А ты…

— Никуда не денусь? — парень усмехнулся. — Я тебе что, котёнок?

— Я хотел сказать: подожди.

Тот некоторое время разглядывал его, потом сел обратно на бочку.

— Женя. Зовут меня Женя.

* * *

Булочник взял деньги и вышел на крыльцо, чтобы ещё раз увидеть того, кто решил платить за вора. Сумму назначил с запасом. Вова начал было возражать, но мужчина показал на сорванный дверной крючок.

— Тоже из муки мне его лепить?

Вова отдал ещё монету. Обещание вернуть Кате всё до последнего гроша стало гораздо сложнее.

Когда он вернулся, Аня уже ела хлеб. Женя разломил буханку на неровные части и протянул Вове самую большую.

— Деньги твои.

— Не совсем.

— Всё равно.

Вова взял кусок. Хлеб был тёплым, с очень тёмной коркой. Сестра смахнула с кофты крошки.

— У нас есть где спать. Тебе тоже можно спросить.

— Аня.

— Что?

— Это Катин дом.

Женя перестал жевать. До того его взгляд всё время перебегал с одного на другую, словно он следил за игрой с незнакомыми правилами. Теперь в лице появилось понимание.

— Не нужно мне ничего, — сказал он. — Вы же новенькие. Сами ещё не знаете, кто здесь чего решает.

Он сломал корку, опустил глаза. Вова узнал этот жест: так он сам вчера тёр сухую тарелку, потому что не знал, куда девать руки.

— Ты один живёшь?

— С отцом.

— А он где?

— На работе.

Аня хотела что-то спросить, но Женя заговорил раньше:

— Куда вам надо? Я могу показать. За хлеб, считай.

Вова протянул карту. Женя почти не посмотрел на рисунок — ему хватило названия таверны, которое Катя написала в углу. Он узнал и имя на конверте.

— К Тимофею после полудня. Он у писчих ворот утром сидит, там ему больше платят.

— Мы знаем.

— А про доску знаете? Там за городские поручения неплохо дают. Если не попасться.

— Кому?

Женя доел свой хлеб, скомкал обрывок ткани, в который была завёрнута буханка, и встал.

— Пойдёмте. Покажу.

Он шёл быстро, срезая углы через дворы. Вова сначала пытался сверяться с картой, потом перестал. Его тревожило, как легко парень может завести их туда, откуда не выбраться. Вместе с тем Женя то и дело оглядывался, проверяя, успевает ли Аня в неудобных башмаках, и замедлял шаг.

Возле водомерного столба он остановился. На столбе были прибиты полоски железа с насечками, а под ними — желтоватая бумага в деревянной рамке. Женя наклонился к бумаге и провёл пальцем по нижней строке.

— Что там? — спросила Аня.

— Уровень воды.

Вова увидел слово «осуждён», прежде чем Женя распрямился. Остальной текст прикрыла его ладонь.

— Нам дальше, — сказал парень.

Доска заказов занимала стену под навесом. Люди толпились перед ней, читая листки, спорили об оплате, сравнивали печати. На некоторых бумагах стояли чёрные звёзды — от одной до пяти. Аня спросила, что это значит.

— Категория риска, — ответил Женя. — Чтобы потом не жаловались. С одной звездой обычно курятники чинят или с письмом бегают. С пятью можно и не вернуться.

— Кто определяет?

— Писарь. Если заказчик не пожалел ему на вино.

У самого края висел лист с красной лентой. Награда — пятьсот медных грошей, одна звезда. Вова перечитал текст. Требовалось доставить феникса из Мерцающего леса к дому господина Лихарева, до конца недели. Для дочери Марты. Указывались приметы птицы, место встречи и размеры клетки.

— Пятьсот, — сказала Аня.

Женя присвистнул.

— За одну звезду многовато.

Вова оглянулся в поисках писаря. Тот сидел за окошком, прикрыв ладонью стакан, чтобы в чай не летела пыль.

— А такая птица опасная? — спросил Вова.

Писарь отхлебнул и не сразу ответил:

— На листе всё написано.

— Там не написано.

— Значит, не опасная. Следующий.

Вова не сорвал листок, хотя рука уже тянулась к нему. Вместо этого достал Катино письмо и зажал его между пальцами. Нужно было сначала отнести письмо, узнать про книги, показать хозяйке заказ. Всё это были разумные шаги, и он злился, что они занимают столько времени.

Женя прочёл его колебание по-своему.

— Боишься, что птица огнём плюётся?

— Боюсь, что ты не знаешь, — ответил Вова.

Парень перестал улыбаться. Аня сложила карту и сунула брату в карман.

— Тогда спросим того, кто знает.

На обратном пути Женя снова остановился возле водомерного столба. Теперь Вова не стал делать вид, что смотрит в другую сторону.

На бумаге было имя: Павел. Ниже — обвинение в подлоге ведомственных записей, отметка об отправке в Старые шлюзы. По краю рамки шла ржавчина, а дата затёрлась от дождей.

— Это твой отец? — спросил Вова.

Женя стоял к нему спиной.

— Ты говорил, он на работе.

— Он и был на работе.

— Я не это…

— Знаю, что ты не это.

Женя отнял руку от рамки. Пальцы были испачканы рыжей пылью.

— Он записывал воду. Когда поднимается, когда падает. Числа переписывал. Я у него учился. А потом пришли люди и сказали, что он что-то подделал. Даже бумаги не дали взять. Я с тех пор сюда хожу. Здесь вывешивают, если перевели.

Аня подошла ближе, но не прикоснулась к нему.

— Давно?

— Семь месяцев.

Вова посмотрел на столб. Подлоги, вода, тюрьма — за этими словами не было для него ничего, кроме Жениных острых плеч и слишком тёплого для вора хлеба. Ему захотелось пообещать помощь. Такое обещание прозвучало бы хорошо. Он уже почти произнёс его, но вспомнил разговор с Аней в прихожей.

— Пойдём с нами к Кате, — сказал он. — Спросим про заказ. И про отца тоже можно спросить.

Женя покрутил в руках остаток корки.

— Спросить-то можно.

Он пошёл за ними, на этот раз медленнее. Возле первого поворота Аня подождала, пока он поравняется с ней, и отдала последний кусок своего хлеба.

Глава 5 Птица не для клетки

Тимофей жил в комнате над красильней. По лестнице тянуло кислым паром, перила были синими от следов ладоней. Катя пошла с ними: письмо, объяснила она, предназначалось не совсем для чужих глаз. Женя остался ждать во дворе, сев на перевёрнутый чан.

Переписчик оказался невысоким мужчиной с рыжеватой бородой и жёлтым пятном на указательном пальце. Он прочитал письмо дважды, потом взглянул на Вову поверх очков. Ни удивления, ни вопроса про чужую одежду на лице не появилось. Это настораживало.

— Дай руку, — сказал он.

Вова вспомнил Катино предупреждение и спрятал ладонь за спину.

Тимофей заметил, куда он посмотрел, и отодвинул стул.

— Верно. Хорошо, что слушаешь. Я хотел проверить, есть ли регистрационный след. Можно просто посмотреть. Не прикасаясь.

Вова показал руки. Тимофей поднёс лампу, прищурился на ссадину, попросил повернуть ладони. Аня сама протянула свои, не дожидаясь предложения.

— Чисто, — сказал переписчик. — И как вы собираетесь их здесь держать?

Вова понял, что вопрос обращён к Кате.

— Пока в комнате наверху.

— Это я знаю. Потом?

— Они перед тобой сидят, Тимофей. У них тоже можно спросить.

Мужчина снял очки. Без них он стал выглядеть моложе и значительно усталее.

— Спросим. Есть кто-нибудь, кого вы знаете в Фауне?

— Катя, — ответила Аня. — Теперь ещё Женя. Он внизу.

— Я про взрослых.

— Вы.

Катя фыркнула, спрятав улыбку в воротник. Тимофей положил очки на письмо.

— Справедливо. Тогда начнём с того, что мне известно.

Известно ему было немного. Запись о человеке, появившемся в грозу, он видел в двух хрониках. В одной говорилось, что тот принёс магию, в другой — что нашёл древнюю силу под городом. Точные даты расходились. В свободном доступе оставались школьные списки, праздничные речи и жизнеописания королей. Настоящие протоколы хранились во дворце и в Долине ветров.

— Это далеко? — спросил Вова.

— По горным дорогам дня четыре. Другим путём — ближе, если вас позовут.

— Кто?

— Генри Марковский. Он держит школу. Катя может передать ему записку, но обещать приём я бы не стал. Народу сейчас много, мест меньше.

Вова сразу подумал о работе. Если туда трудно попасть, нужно принести что-нибудь, что сделает просьбу убедительной. Он вытащил из кармана заказ, который они всё-таки показали Кате перед выходом.

— А вы про фениксов знаете?

Тимофей надел очки. Пробежал глазами листок и стукнул пальцем по звезде.

— Кто это составил?

— На доске висело.

— Писарь опять продал оценку вместе с бумагой. Вот чем кончается дешёвая регистрация.

Катя забрала лист. Хозяйка уже читала его утром, но теперь заметила строку, которую Вова тоже пропустил: «Птица должна сохранить голос». Он решил было, что речь о повреждении горла, однако Тимофей покачал головой.

— Некоторым проще заплатить, чем объяснить людям, чего они хотят.

Он подошёл к окну и позвал Женю. Тот поднялся не сразу. На последней ступеньке остановился, готовый при необходимости повернуть назад.

— Павла сын? — спросил Тимофей.

У Жени затвердело лицо.

— Что с ним?

— Нового не знаю. Знаю, что почерк его похож на твой. Ты письма писал с Рыбьего спуска?

Женя кивнул.

— Адрес ты ставишь неверно. В Старых шлюзах не принимают на имя без номера дела. Номер попробуем выяснить. Только ты сюда приходи через Катю.

— Почему?

— Потому что те, кто отвечает на чужие просьбы слишком быстро, могут продавать ответы кому-нибудь ещё.

Переписчик достал из шкафа старую книгу о лесных птицах. На гравюре феникс оказался совсем не таким, как Вова представлял: длинноногий, с узкой головой и широкими крыльями. Огнём светились только края перьев. Ни в одном описании не говорилось, что его можно безнаказанно посадить в клетку. Зато несколько раз повторялось слово «свидетель».

— Эти птицы запоминают связь, — объяснил Тимофей. — Где был разрыв, где живому навязали чужую силу. Старые садовники считали их сторожами. Если феникс идёт с человеком, это его выбор. Приказать ему петь нельзя.

— Тогда заказ невыполним, — сказал Вова.

— В таком виде — да.

— А если прийти без птицы и поговорить с отцом Марты? — спросила Аня.

Тимофей поднял взгляд. Катя уже кивала.

— Это как раз можно.

* * *

Господин Лихарев принял их в дверях. Он был в дорогом домашнем халате, однако пояс перевязал обычной верёвкой. Пока Катя представлялась, всё время оглядывался внутрь дома. За его спиной, в длинном коридоре, стояла клетка с медными прутьями.

— Я занят, — сказал он. — Условия написаны. Оплата по исполнении.

— В лесу может не оказаться птицы, — произнесла Аня. — А если окажется, её всё равно нельзя заставить.

Мужчина посмотрел на неё так, словно она сообщила ему об испорченном товаре.

— За пятьсот грошей люди обычно находят способ.

Катя шагнула вперёд.

— Вашей дочери птица зачем?

— Вам не объяснили?

— В заказе день рождения. В книге — совсем другие вещи.

Лихарев потёр переносицу. Вова заметил на кончиках его пальцев следы чернил. Под дорогим халатом торчал ворот рубашки, надетой наизнанку.

— Она не слышит, — сказал мужчина. — Третью неделю. Лекари говорят, пройдёт. Ей раньше помогало пение в саду. А в саду теперь…

Он махнул рукой в сторону закрытой двери. Катя больше не давила. Спросила, можно ли увидеть Марту, и Лихарев после долгого колебания впустил их.

Девочка сидела возле окна и рисовала. На полу стояли коробки с прутьями и проволокой, в углу — расколотый горшок. На подоконнике лежало растение с толстыми листьями: листья побелели, стебель расплющился так, словно по нему ударили молотком.

Марта обернулась на движение. Ей было лет одиннадцать. Она увидела отцовский рот, медленно произносящий слова, и отвернулась. Аня присела рядом, показала карандаш, потом указала на свободное место на листе. Марта подвинула бумагу.

Вова стоял в дверях. Здесь слишком многое напоминало мамину последнюю комнату: вода возле кровати, аккуратно сложенное одеяло, люди, которые говорят о больном над его головой. Он не хотел слышать разговор Лихарева с Катей, однако тот говорил всё громче.

— Я не собирался мучить птицу. Закажите мне мастера, который знает, как…

— Сначала спросите дочь, — перебила Аня.

Она подняла лист. Марта нарисовала клетку, перечёркнула её и рядом — раскрытое окно.

Отец шагнул к столу. На лице у него мелькнула злость, за ней растерянность. Он взял карандаш, написал вопрос. Девочка прочитала, вытерла ладонью край щеки и долго выводила ответ.

«Она может улететь после».

Вова смотрел на эти неровные слова. Ему тоже хотелось клетки: не с птицей, а с таким устройством мира, где всё ценное можно удержать возле себя, если достаточно стараться.

Он достал заказ и положил на стол.

— Мы можем попробовать найти её, — сказал он. — Но принесём только если она сама пойдёт.

Лихарев какое-то время молчал.

— Не пятьсот за попытку.

— Не надо пятьсот. Дайте карту леса и еду на дорогу.

— И взрослого, — добавила Катя.

* * *

Лесник отказался вести их за реку. Взял половину условленной платы за дорогу до сторожки, показал места, где можно пройти по камням, и объявил, что дальше начинается чужая мера. Вова уже слышал это выражение от Тимофея, однако не понял, что оно значит.

— У каждого места привычка, — сказал лесник. — Тут ваша кончается. Туда шагнёте — не думайте, что всё понимаете.

Катя осталась с ними. Дров для таверны, объяснила она, привезли на два дня, помощница справится с залом, а вечером они заночуют в сторожке. Женя знал часть дороги: прежде приходил с отцом к водомерной отметке. Поэтому его взяли тоже, хотя Вова до последнего сомневался, не исчезнет ли он с припасами.

Увидев Мерцающий лес, Аня остановилась.

Деревья светились без солнца. В коре шли тонкие жилки, голубые возле земли, рыжие выше. На ветру цвет перетекал от одного ствола к другому. Вова ждал, что сейчас появится привычное объяснение — краска, лампы, отражение, — однако свет уходил глубоко в древесину, и от ладони, приложенной к коре, поднималось лёгкое тепло.

Женя поймал его за рукав.

— Тимофей же говорил: не трогать, если не знаешь.

Вова отдёрнул руку. От ладони пахло смолой.

Они шли вдоль реки, ставшей узкой и быстрой. У мелкого порога вода вдруг затянулась льдом. Корочка росла навстречу течению, поднималась прозрачными гребнями. Из воды выпрыгнула рыба и расправила по бокам тонкие плавники. Она пролетела над камнями и упала дальше, где ледяной нарост уже таял.

Аня засмеялась. Вова давно не слышал такого смеха — без оглядки на то, кто услышит и не решит ли, что ещё рано. Он обрадовался и в ту же секунду подумал, что мама не увидит эту рыбу. Радость не пропала, но стала больнее.

Переправлялись по трое, держась за верёвку лесника. Катя шла первой, Женя вторым. Аня остановилась на среднем камне, когда вода возле башмака начала мутнеть.

— Не смотри вниз, — сказал Вова.

— Я должна видеть, куда ставить ногу.

Он замолчал. Лёд вздулся сбоку, и Аня успела переступить на соседний камень до того, как течение ударило в щиколотку. Вова вытянул руку, однако она уже держалась за Женю. Сестра справилась без него. Это принесло облегчение и какую-то неприятную пустоту, которую он не захотел рассматривать.

Птицу нашли к вечеру.

Сначала услышали стук — тонкий, металлический, не похожий на лесной. За кустами стояла складная клетка. На земле были разбросаны семена, а в прутьях билось узкое рыжее крыло. Феникс пытался выдернуть ногу из петли.

Вова уже побежал, когда Катя приказала остановиться. По другую сторону клетки поднялся человек в тёмном плаще. В руках он держал длинный крюк.

— Заказ занят, — сказал он. — Доску читать надо.

Женя тихо выругался. Второй человек показался справа, перехватывая им дорогу к реке.

— Мы только посмотреть, — сказала Катя.

— Посмотрели. Теперь уходите.

Феникс перестал биться. Свет на его крыле потускнел; под прутьями проступила тонкая струйка дыма. Человек с крюком осторожно подвинул клетку ногой, проверяя, выдержит ли днище.

Аня всхлипнула от злости. Вова увидел, как она нащупывает в сумке нож, которым утром разрезали хлеб, и перехватил её запястье. Второй ловец заметил движение.

— С пустыми карманами отсюда уйдёте, если полезете.

Вова посмотрел на клетку. Там, где прутья касались крыла, шла красная нить. Та самая красная, что была на ленте заказа. Он не знал, значит ли это что-нибудь, но впервые подумал: птица могла понадобиться не только Марте.

Катя начала отходить назад, увлекая Аню. Женя поднял с земли камень. Вова хотел приказать ему бросить, но парень уже развернулся к реке и со всей силы швырнул камень в воду.

Раздался треск.

Под берегом лопнул ледяной гребень. Вода поднялась волной, плеснула на сапоги ловца. Он выругался и отступил, на миг отпустив клетку. Вова даже не понял, что собирается делать, пока не оказался рядом с ней.

Прут обжёг пальцы. Нож Аня всё-таки вытащила — теперь протянула ему рукоятью вперёд. Катя закричала что-то человеку с крюком. Женя стоял между ними, выставив перед собой длинную ветку.

Вова резанул петлю. Верёвка не поддалась с первого раза. Феникс повернул голову, и в тёмном глазу отразилось его лицо. Птица ждала. Он резанул снова, в щель между волокнами, пока кончик ножа не ударился в медное кольцо.

Крюк задел его по плечу. Вова упал на колено. Катя вцепилась ловцу в рукав, дёрнула вниз; второй уже возвращался с берега. Вова потянул дверцу клетки на себя, петля распалась, и огонь вышел наружу.

Жар ударил по лицу, хотя пламени почти не было. Красная нить вспыхнула и свернулась чёрной пружинкой. Феникс расправил крылья над всеми сразу. Люди пригнулись.

— Назад! — крикнула Катя.

На этот раз Вова послушался. Он схватил Аню за руку, Женя подхватил его с другой стороны, и они побежали к реке. За спиной послышались шаги, потом хруст и ругань: у самого берега вода снова начала застывать. К вечеру они добрались до сторожки, грязные, с промокшими ногами и без птицы.

Катя долго перевязывала Вовино плечо. Рука поднималась плохо, однако крюк порвал только кожу и ткань. Аня сидела рядом, всё ещё сжимая нож. Женя осторожно забрал его и воткнул в щель между половицами подальше от огня.

— Ты мог попросить помочь, — сказала Катя.

— Мы бы не успели.

— Ты даже не попробовал.

Вова хотел ответить, что все остальные только стояли. Потом увидел разбитую Катину губу. На её рукаве темнела кровь, и он не знал, когда именно её ударили.

— Извините.

— Я злюсь, — сказала она. — Это не мешает мне перевязать тебя. Но ты должен знать.