Мир, в котором я хочу жить

Диана Эверли

Мир, в котором я хочу жить

Глава 1 Последний свет в окне

После похорон в прихожей осталась одна отцовская перчатка. Вторую Вова так и не нашёл. Он проверил карманы пальто, заглянул под обувную полку, зачем-то вытащил из розетки сушилку, хотя перчатка никак не могла оказаться внутри. Потом поставил её обратно. К вечеру нужно было закончить с вещами.

За кухонной стеной звякнула ложка. Аня третий раз за день разогревала суп, который принесла соседка. Она ставила кастрюлю на плиту, дожидалась первых пузырей и выключала огонь. Есть они оба не хотели.

— Ты паспорт нашёл? — спросила она.

Вова дёрнул молнию рюкзака. Паспорт лежал во внутреннем кармане, рядом со справкой из школы и свидетельством Ани о рождении. Женщина из опеки объяснила, какие документы надо взять. Разговаривала она спокойно, по делу, и от этого Вове казалось, будто всё ещё можно исправить: просто принести недостающую бумагу, поставить печать, дождаться решения. Он даже записал номер телефона. В телефоне давно сел аккумулятор.

— Нашёл.

— Мой тоже?

— Да.

Аня вышла из кухни. Волосы она собрала в неровный хвост; одна прядь прилипла к щеке. На ней была мамина старая кофта, слишком широкая в плечах. Прежде Аня надевала её, когда болела и хотела, чтобы ей принесли чай в постель. Теперь носила постоянно.

— Завтра нас вместе повезут?

— Я же говорил, вместе.

— Ты говорил, что спросишь.

Вова перестал застёгивать рюкзак.

Утром ему действительно казалось, что он спросил. Женщина говорила о временном центре, о поиске родственников, о комиссии, а он смотрел на белый ворс, прилипший к её рукаву. Думал, что мама всегда собирала такой ворс влажной ладонью, перед тем как они выходили из дома. Номер он записал, а самого главного, выходит, не спросил.

— Я позвоню.

Аня посмотрела на тёмный экран у него в руке.

— Зарядку я положила возле кровати.

— Знаю.

Он сказал это резче, чем хотел. Сестра вернулась на кухню. Теперь она уже не звякала ложкой.

На письменном столе стояла фотография, которую никто не любил. Отец на ней моргнул, Аня держала ладонь перед лицом, а мама смеялась над тем, что Вова опять отвернулся от камеры. Снимал их какой-то прохожий на набережной, когда Вове исполнилось тринадцать. В тот день они опоздали на экскурсионный катер и вместо поездки купили огромный арбуз. Нож забыли дома, пришлось разбивать его о парапет в пакете, и отец потом целую неделю вычищал семечки из кармана куртки.

Вова вынул фотографию из рамки. Стекло холодило пальцы.

Он старался думать именно о том дне, но между ним и набережной стояли последние месяцы. Мамино лекарство в пластиковом стаканчике. Отцовская небритая щека. Резиновый коврик в больничном лифте, с вытертой чёрной полосой посередине. Голос врача, который попросил их присесть.

Сначала болезнь занимала только часть их жизни. Вечера у маминой кровати, анализы, которые ещё предстояло сдать, деньги, которые можно было занять. Потом для всего остального места почти не осталось. Отец перестал ругаться из-за Вовиных оценок. Это пугало сильнее ругани.

После маминой смерти он начал выпивать. Не каждый день, как объяснял сам себе Вова, будто промежутки что-то меняли. Иногда отец готовил завтрак и ехал на работу. Иногда сидел в ванной при выключенном свете. Вова злился на него, а потом злился на себя за эту злость. Аня по вечерам оставляла в коридоре ночник: отец мог вернуться поздно и споткнуться.

В последний вечер они поссорились из-за ключей от машины.

Вова запомнил каждую мелочь и всё равно не был уверен в собственных словах. Он стоял у двери. Отец пытался просунуть руку мимо него к полке. От отцовской куртки пахло холодом и спиртным.

«Ты даже ради нас не можешь», — сказал Вова.

Или: «Тебе на нас всё равно».

Эта разница стала для него мучительной. Первые слова можно было бы простить. Вторые он слышал теперь каждую ночь.

Машину нашли возле съезда с объездной. Человек, который пришёл сообщить об аварии, снял обувь у порога и потом долго не мог попасть ногой в собственный ботинок. Вова почему-то помог ему. Аня стояла в маминой кофте, прижимая к животу обе ладони.

С тех пор брат с сестрой почти не разговаривали об отце. О маме иногда получалось: вспомнить, как она пересаливала рис, как жаловалась на почерк учителей. Про отца Вова мог говорить только «надо было».

Надо было спрятать ключи раньше.

Надо было позвать соседа.

Надо было не произносить последних слов.

Он положил фотографию в книгу, потом передумал и сунул между страницами блокнота. Книг брать разрешили немного. Вова выбрал справочник по ремонту велосипеда, хотя велосипеда у него больше не было: пришлось продать ещё весной. Поставил справочник обратно.

На столе лежал медный браслет. Мамина вещь — тонкая полоска металла с неровным швом, без камней и надписей. Мама носила его в молодости, а Вове отдала после того дня на набережной. Браслет всё время расстёгивался. Отец собирался починить замок.

Вова надел его и сжал застёжку плоскогубцами.

— Будешь чай? — спросила из кухни Аня.

Он пошёл к ней.

На столе стояли две чашки и третья, мамина, с отколотой ручкой. Аня посмотрела на неё, будто чашка появилась сама, и убрала в раковину.

— Извини, — сказал Вова.

— За что?

— Я не спросил про завтра.

Она пододвинула ему хлеб. На краю ломтика лежал кусочек масла: Аня ещё помнила, что он не любит есть сухой хлеб, хотя сейчас ему было всё равно.

— Я сама спрошу. Когда она придёт.

— Я тоже могу.

— Можешь. Только не говори, что уже всё сделал.

От этих слов стало больнее, чем от крика. Вова начал отрывать хлеб маленькими кусочками. Хотел объяснить, что старается, что ему шестнадцать и он тоже не знает, как правильно собирать чужую жизнь в два рюкзака. Но Аня знала его возраст. Ей самой было четырнадцать, и утешать его вместо матери она не обязана.

— Хорошо, — сказал он.

Они пили чай, пока за окном гасли окна соседнего дома. Потом Аня спросила:

— Как думаешь, там можно будет оставить свет?

— Где?

— Ну… куда нас повезут.

Раньше Вова обязательно поддел бы её за ночник. Теперь он посмотрел на её руки. Кожа возле ногтей была обкушена до красноты.

— Узнаем.

Аня кивнула. Этот ответ, по крайней мере, был правдой.

* * *

Ночью Вова проснулся от шума воды.

Сначала решил, что Аня опять включила кран. Она часто умывалась, когда не могла заснуть. Но звук доносился с улицы — ровный плеск, как возле речного причала. Вова встал. Пол под ногами оказался холоднее обычного. Он натянул джинсы, сунул ноги в ботинки и накинул куртку, собираясь проверить, не прорвало ли трубу во дворе.

В окне отражалась его комната. Стол, разобранная кровать, рюкзак у стула. Только за стеклом не было соседнего дома. Там лежала вода, густая, тёмная, с дорожкой далёких огней. По этой воде медленно шёл снег.

Вова не сразу испугался. Сны после похорон были странные: в них мама искала проездной, отец возвращался с пакетом молока и сердился, что ему никто не открывает. Это казалось ещё одним сном, из которого будет тяжело выбираться утром.

— Ты хочешь, чтобы твоя жизнь обрела смысл?

Голос прозвучал близко, однако в оконном отражении никого не прибавилось. Мужской, спокойный. Вова подумал о человеке из полиции, который так же осторожно произносил слова, прежде чем назвать отцовское имя.

— Кто здесь?

На воде дрогнул свет.

— Ты можешь оказаться там, где от тебя многое зависит.

Вова ухватился за подоконник. Краска под пальцами была шершавой, знакомой. Он помнил, как отец красил окно, а Аня пыталась провести кистью тайную букву на нижней раме. Буква так и осталась.

— А сестра?

— Рядом с тобой.

— Она должна сама…

Он замолчал: из коридора донеслись шаги.

Аня стояла в дверях, обхватив себя за локти. Вова не видел, когда она пришла. У неё за спиной продолжался коридор, но вместо кухонной двери в конце качался подвешенный фонарь.

— Ты тоже слышал? — спросила она.

Он кивнул.

— Он сказал, что там можно всё начать заново.

Вова посмотрел на окно. Под тёмной водой словно двигались широкие ступени. Ничего подобного он никогда не видел, и всё же в нём поднялось узнавание: так бывает, когда после долгой дороги выходишь к своему подъезду.

Он хотел вернуть это чувство. Хотя бы на минуту.

— Это сон, — сказал Вова.

— Я знаю.

Аня протянула руку, и он взял её ладонь. Она была тёплой и чуть влажной. Сестра держала его крепче, чем он ожидал.

— Если пойдём, вместе, — сказала она.

Голос спросил снова. Теперь в нём слышалось нетерпение, очень слабое, но Вова всё-таки его заметил. Взрослые всегда торопились после того, как позволяли тебе решить самому.

Он должен был спросить, куда их зовут. Что значит «зависит». Смогут ли они вернуться утром. Вместо этого посмотрел на рюкзак у стула и ощутил усталость, которой прежде не знал: от каждой бумаги, от каждой попытки сказать сестре, что всё будет хорошо.

— Да, — ответил Вова.

Аня шагнула первой.

Подоконник оказался так низко, словно всю жизнь был порогом. За ним поднялась вода, однако ботинки Вовы остались сухими. Он услышал короткий звон, будто в другой комнате уронили медную монету.

Впереди загорелся утренний свет.

Глава 2 Деньги другого короля

Копыто ударило по камню возле самой Вовиной руки.

Кто-то рванул его за ворот, и Вова проехал спиной по мокрым плитам. Там, где только что лежала его голова, прокатилось колесо. Телега дребезжала так сильно, что ящики в кузове подпрыгивали; из одного торчали ветви, покрытые белыми листьями.

— Под ноги смотри! — крикнул возчик.

Откуда-то справа ответили:

— Это ты по людям ездишь!

Вова попытался сесть. На ладони осталась ссадина, в которой блестела чёрная грязь. Боль была настоящей. Он растёр пальцы и только тогда увидел Аню: она сидела возле каменной тумбы, держа его за куртку.

— Ты чуть под лошадь не попал.

— Где мы?

Аня отрицательно покачала головой.

Улица поднималась к мосту. Над мостом стояла башня с часами без циферблата: за решёткой медленно поворачивался широкий серебряный диск. От него падали полоски света на дома. У большинства домов первые этажи выступали над тротуаром, подпёртые деревянными столбами; на столбах висели жестяные вывески. Сапог. Ключ. Рыба с человеческим глазом.

Вова искал хоть что-нибудь знакомое. Антенну, провод, белый номер на фасаде. Телефон торчал у него из кармана джинсов, будто он собирался всего лишь отнести его на зарядку. Экран оставался чёрным.

Рюкзаков с ними не было.

Он пересчитал содержимое карманов: две купюры по сто рублей, ключ от квартиры, мелочь, колода карт в вытертой коробке. Карты он сунул туда вечером, когда освобождал ящик. Ключ немного согнулся. На руке был медный браслет. Аня стояла босиком в шерстяных носках и маминой кофте.

— Ты обула что-нибудь? — глупо спросил Вова.

Она молча подняла ногу. Носок снизу уже пропитался грязью.

Над крышами пролетела стая птиц. Вова проводил их взглядом и перестал дышать: вместо хвостов за каждой тянулись тонкие прозрачные ленты, переплетаясь между собой. Одна птица села на край водостока. Лента у неё медленно свернулась в спираль.

— Мы ещё спим, — произнесла Аня.

Вова спрятал поцарапанную ладонь.

— Может быть.

Им навстречу шла женщина с корзиной. Из корзины торчала звериная морда — узкая, тёмная, с раздвоенным носом. Зверёк вцепился лапами в край плетения и посмотрел прямо на Вову.

— Извините, — начал он. — Не подскажете…

Женщина прижала корзину к боку и обошла их. Вова огляделся. Прохожие тоже начали обходить, почти не меняя выражения лиц. На них смотрели как на неприятную, но привычную помеху — сломанную повозку, лужу под окном.

Сначала нужно было найти обувь для Ани. Потом выяснить, что происходит. Он выбрал ближайшую лавку — яблоки в деревянных лотках, весы и толстую свечу под стеклом. Продавец пересыпал мелкие плоды из одного ящика в другой.

— Доброе утро. Как называется этот город?

Мужчина не поднял головы.

— Для тебя закрыто.

— Мы ничего не…

— Я вижу. Поэтому и закрыто.

Вова положил на прилавок сто рублей.

— Можно два яблока? И скажите, пожалуйста, где здесь полиция.

Продавец перестал перебирать плоды. Взял купюру за уголок, развернул к свету. Вова уже почувствовал облегчение: деньги работают, значит, всё можно объяснить. Но мужчина провёл ногтем по бумаге и засмеялся.

— Красиво рисуешь.

— Это настоящие деньги.

— Угу. Чьего короля?

— Тут нет короля.

Аня сжала его рукав. Мужчина положил купюру обратно, теперь без смеха.

— Дальше такое лучше не говори. Стража шуток не понимает.

Вова убрал деньги. На другом конце улицы показались двое в одинаковых серых плащах. Один нёс короткую палку с железным утолщением. Второй шёл вдоль лавок, проверяя бумажки на дверных косяках.

— Где мы? — ещё раз спросил Вова, тише.

Продавец посмотрел на Анины ноги.

— В Белоречье. Не мешай торговать.

Он отвернулся к покупателю. Вова подождал, надеясь, что после продажи мужчина продолжит разговор, но тот нарочно заговорил громче о ранних заморозках. Аня потянула брата прочь.

— Пойдём.

Они отошли к стене. Здесь ветер почти не доставал, и можно было стоять, не мешая телегам. Аня опустилась на каменную ступеньку и начала выжимать край носка.

— Почему ты сказал ему про полицию?

— А что я должен был сказать?

— Не знаю. Но он испугался.

— Он смеялся.

— Потом испугался.

Вова прислонился затылком к стене. Он пытался вспомнить слово, которое произносил голос ночью. Было ли там «навсегда»? Голос обещал смысл. Или жизнь? Аня слышала что-то другое — про возможность начать заново. Если это был сон, они должны были видеть разное. Если нет…

Он потер запястье над браслетом. На медь попала грязь из ссадины.

— Ты помнишь, как мы вышли? — спросил Вова.

— В окно.

— Я тоже.

— Надо найти такое же.

Он посмотрел на окна ближайшего дома. За одним женщина встряхивала скатерть. Крошки посыпались на спину облезлой собаки, и та лениво передвинулась в тень.

— Наверное.

Своё окно он узнал бы из тысячи. Буква под краской, царапина возле шпингалета. Но этих вещей здесь не было. Вова не мог даже определить, в какой стороне должен находиться их дом.

У Ани посинели пальцы ног.

Он снял куртку и положил ей на колени.

— Я посмотрю за углом. Там, кажется, сапожник.

— Я с тобой.

— Сиди здесь, я быстро.

Аня поднялась, уронив куртку на землю.

— Мы договорились вместе.

Он хотел сказать, что отойдёт всего на двадцать метров, но сестра уже наклонилась за курткой. Вова забрал её и промолчал. До сапожника они дошли вдвоём, и вдвоём простояли у закрытой двери, пока человек из соседней лавки не объяснил, что хозяина призвали в обоз. Никто не знал, вернётся ли он этой зимой.

* * *

К полудню Белоречье перестало казаться Вове красивым.

У моста он заметил женщину, укачивающую пустое одеяло. На прилавке медника стояла коробка для пожертвований фронту. Возле башни стражники проверяли руки у людей, входящих в крытые ворота, и иногда уводили кого-то в боковую дверь. Серебряный диск над их головами повернулся; по камням проползла полоса света. Аня невольно переступила, чтобы полоса не коснулась её ступней.

Они нашли общественный колодец. Воду пришлось вытаскивать длинным рычагом; Вова долго не мог понять, как закрепить ведро, и пожилая женщина раздражённо показала ему крючок. Пить он дал сначала Ане. Потом плеснул на ссадину, и ладонь обожгло.

— Вот теперь ты знаешь, что не спишь, — сказала сестра.

Он посмотрел на неё. Аня старалась улыбнуться, однако губы дрожали от холода.

В соседнем переулке оказалось меньше людей. Между домами сохло бельё, из открытых дверей пахло варёной рыбой. На крыльце мальчишка чистил ножом ракушки. Увидев незнакомцев, он прикрыл ладонью кучку медных кружков.

— Нам ничего не надо, — сказал Вова.

Мальчишка сунул кружки в карман.

— Тогда проходи.

Над дверью дальше по переулку висела вывеска «Рыбья чешуя». Синяя рыба была нарисована на облупившейся доске. Кто-то приделал ей из жестянки отдельную чешуйку; та трепетала от сквозняка и позвякивала о стену.

Аня остановилась.

— Там тепло.

Из приоткрытой двери действительно тянуло жаром. За мутным окном двигался человек, переставляя стулья. Вова дотронулся до кармана, где лежали бесполезные купюры, и вдруг отчётливо понял: сейчас им откажут ещё раз. Он уже придумывал, что сказать после отказа. Предложить убрать посуду. Вымыть пол. Спросить хотя бы про старую обувь.

Дверь распахнулась сама. На крыльцо вышла женщина с пустой корзиной, и Аня не успела отступить. Женщина посмотрела сначала ей в лицо, потом на ноги.

— Так, — сказала она. — Заходите.

— Мы…

— Осторожнее с порогом, там гвоздь.

Вова поднял сестру за локоть через ступеньку. Внутри пахло хлебом, дымом и мокрой шерстью. На лавке возле печи лежала сложенная попона. Женщина вытряхнула её, посадила Аню и поставила перед ней таз.

— Носки снимай. Постепенно грейся, сразу к огню не надо.

— Мы не сможем заплатить, — выпалил Вова.

Женщина обернулась. Он ожидал, что она заберёт таз.

— Ты сначала дверь закрой. Мне улицу топить дорого.

Он закрыл дверь.

В дальнем углу мужчина в сером жилете ел суп. У окна двое торговцев спорили над тканевым свёртком. Никто особенно не смотрел на Аню; никто не требовал, чтобы она объяснила своё появление. Женщина принесла вторую ложку и две миски.

— Катя, — сказала она, ставя еду на стол. — Если понадобится что-нибудь, зови меня. Тебя как?

— Аня. А это мой брат.

— Вова.

Катя кивнула и подвинула ему хлеб. Вова взял кусок, но не стал есть: у него неожиданно свело горло. Он смотрел, как сестра держит миску обеими руками и дует на суп. Только теперь Аня позволила себе зажмуриться.

На стене над ней висела картина. На картине рыжая кошка с раздвоенным хвостом грела лапы у окна. Художник провёл по её спине золотой краской, и от движения настоящего огня в печи казалось, будто кошачья шерсть горит.

Вова опустил глаза. Еда остывала. Снаружи жестяная чешуйка продолжала стучать о вывеску, отсчитывая чужой, незнакомый ему день.

Глава 3 Рыбья чешуя

Башмаки оказались разными. У левого была круглая пряжка, у правого — медный крючок, а подошва чуть толще. Катя поставила их возле печи и опустилась на корточки рядом с Аней.

— Примерь. Если пятка будет ходить, набьём тряпкой.

— Это ваши?

— Остались после постоялицы. Она уехала к сестре и забыла узел с вещами. Я хранила, потом написала по адресу, а дом там уже разобрали. Второй год лежат.

Аня провела пальцем по потрескавшейся коже. Обувь была ей велика, но не настолько, как испугался Вова. Катя свернула две полоски ткани, показала, как уложить их над пяткой, и вернулась за стойку. Делать всё это она успевала между заказами, будто брат с сестрой были ещё одним делом в длинном утреннем списке.

Они просидели у печи до вечера. Вова несколько раз помогал отнести пустые миски. На третий Катя протянула ему полотенце.

— Если хочешь работать, вытирай. Только тарелки насухо, иначе останутся разводы.

Он взялся за полотенце с таким облегчением, что чуть не уронил первую миску. За работу можно было держаться. Стало ясно, куда поставить руки, что сделать через минуту. Его полезность была видна хотя бы в стопке посуды.

Аня уснула сидя. Голова склонилась на плечо, ладонь всё ещё держала край попоны. Катя поставила возле неё кружку воды и махнула Вове за стойку.

— Ночевать вам где?

Он потёр полотенцем уже сухую тарелку.

— Мы ищем.

— Родные в городе есть?

— Нет.

Катя подождала.

Вова оглянулся на сестру. Стоило произнести вслух хоть часть случившегося, и они могли оказаться на улице. Или у людей в серых плащах, которые проверяли руки возле моста. Он уже приготовился сказать, что они потерялись на дороге и не помнят названия деревни, но Катя за день успела заметить слишком многое.

— У нас дома не было короля, — сказал он наконец.

Она перестала складывать полотенца.

— Ясно.

— Нет, вы не поняли. Мы… из другого места. Совсем другого. Там были машины, электричество. Сестра слышала голос, и я тоже. Потом…

— Тише.

Катя положила руку ему на запястье. Вова отдёрнул её, прежде чем понял, что она смотрит на дальний стол. Мужчина в сером жилете доел суп, однако так и не ушёл. Теперь он медленно разворачивал лист бумаги.

— Последнюю тарелку поставь внизу, — громко сказала Катя. — Остальное утром.

Она подошла к мужчине и спросила, не принести ли горячей воды. Тот отказался, надел шляпу и оставил монету, не дождавшись сдачи. Катя закрыла за ним дверь на засов. Только после этого разрешила Вове продолжить.

Он достал деньги. Разложил на стойке рублёвую мелочь, обе купюры и ключ. Катя не коснулась ничего, кроме одной монеты. Повертела, рассматривая двуглавую птицу.

— Бабушка сказала бы, что вас принесла гроза.

— Мы никуда не ехали. Я был дома.

— Она тоже говорила, что тот человек ниоткуда не шёл.

Вова поднял голову.

Катя заперла ящик с выручкой. Вынула из связки маленький ключ и открыла узкий шкафчик возле окна. Там хранились счета, пучок сухих цветов и овальная жестяная коробочка. Из коробочки она достала потемневший круг, по размеру меньше рубля.

На круге была цифра. Три буквы Вова прочёл сразу, потом повернул монету: «коп». Возле края кто-то сделал четыре глубокие насечки.

— Откуда у вас это?

— Бабушка получила, когда работала у восточных ворот. Ей тогда было девять. Человек вышел из пустого проулка. Одежда промокла, а на мостовой ни лужи. Он хотел купить хлеб.

Вова положил рядом собственную монету. Металл отличался, рисунок тоже, но буквы принадлежали одному алфавиту. Он ощутил такую надежду, что пришлось держаться за край стойки.

— Он вернулся?

Катя долго не отвечала.

— Бабушка потом его не видела.

— Но он мог?

— Не знаю.

— А она где живёт? Ваша бабушка?

— Умерла три года назад. Ей было сто двенадцать.

Вова отнял руку от стойки. Сто двенадцать. Значит, человеку с монетой не меньше ста лет. Даже если он нашёл путь обратно, спросить о нём не получится. Вова посмотрел на четыре насечки. Кто-то сделал их намеренно, одну за другой, почти на одинаковом расстоянии. Для чего монету царапают четырежды?

— В учебниках про пришельца есть, — сказала Катя. — Не знаю, про того ли самого. Моя бабушка до конца жизни терпеть не могла учёных людей. Говорила, ей каждый год рассказывали другую историю о том дне.

— Мы можем прочитать?

— Можем найти, у кого спросить. Завтра.

Он хотел возразить: почему завтра, почему опять надо ждать, когда прямо сейчас Аня спит в чужих башмаках и они даже не знают названия страны? Но Катя вдруг сняла фартук, и Вова увидел, как тяжело она распрямляет спину. За весь день он ни разу не заметил, чтобы хозяйка села.

— Вам надо наверх, — сказала она. — Там комната пустует. Брать деньги не буду. За работу тоже пока не торгуемся. Сначала выспитесь.

— Я могу…

— Можешь разбудить сестру. По лестнице не торопитесь, третья ступень шатается.

* * *

Комната выходила во двор, где под навесом хранили дрова. Две узкие кровати стояли по разным сторонам стола. На стене темнел прямоугольник выцветших обоев — там прежде висела картина или зеркало. Аня сразу подошла к окну, потрогала раму, попробовала отодвинуть задвижку.

— Не оно, — сказала она.

Вова поставил на стол свечу.

— Катя знает про другого человека. Он тоже… оттуда.

Аня обернулась. Её лицо на мгновение осветилось, и он понял, что сейчас придётся отнять у неё ту же надежду, которую только что отняли у него.

— Это было давно, — добавил он. — Сто лет назад.

Сестра села на кровать. Сняла башмаки, поставила ровно под стулом и долго расправляла пальцы ног.

— Значит, утром мы там не проснёмся?

— Я не знаю.

— Думаешь, нас ищут?

Вова представил квартиру. Женщина из опеки приходит в назначенный час, стучит, звонит ему. Соседка приносит вчерашнюю кастрюлю. На столе остаются рюкзаки, собранные документы. Они исчезли, и это было ещё одно несчастье, которое придётся объяснять живым людям.

До сих пор он почти не думал об этом. Город заслонял всё: копыто возле ладони, странные птицы, чужие деньги. Теперь ему стало стыдно за то, как обрадовался возможности оказаться полезным в другом месте.