Когда проснутся огни

— Одно колесо у тебя в руке.

— Поэтому новости и идут в таком порядке.

Они уселись прямо у стены мастерской. Ная вставила ось на место и обнаружила, что штифт погнулся. Согреть металл для правки было негде: все рабочие печи заняли под срочные заказы. Она выругалась так тихо, что Мара расслышала только выдох.

— Есть другой путь? — спросила Мара.

— Можно вынуть ось из складной подставки для рассады. Но Сильва придёт за мной лично.

— Подставка нужна каждый день.

— Вот я и говорю: придёт лично.

Они не стали разбирать подставку. Ная сходила к столяру через площадь и вернулась с деревянной планкой и куском кожи. Временное крепление получилось грубым: тележка будет скрипеть и с трудом поворачивать. Но оно выдержало две плиты и мешок песка, которым Ная для проверки придавила край.

— До пекарни дойдёт, — сказала она. — До верхней улицы не обещаю.

Мара рассказала про Элину. Ная сразу спросила, кто отведёт детей через мост, где накануне обледенели поручни. Через несколько минут они решили: Ная отвезёт плиты в Седьмой двор, а Мара проверит дом Миры и по пути предупредит Иару о пекарне. План оставлял открытыми множество вещей, но у каждого действия появилось имя и время.

У старого перехода ветер тянул между домами холоднее, чем на площади. На последней ступени Мара увидела след от ботинка и тонкую полоску воды, замёрзшую до матового стекла. Она поставила ногу на край, но лёд хрустнул раньше, чем подошва коснулась камня. Перила шатались.

С противоположной стороны кто-то окликнул её:

— Не туда. Под левой доской пустота.

Арсен стоял у низкой дверцы, выходившей к линии под мостом. Рядом с ним на снегу лежала свёрнутая карта. Он указал на обход между сараем и стеной.

— Я не знала, что здесь есть проход, — сказала Мара, когда обошла опасное место.

— Его редко чистят. Зато доски целые.

— Ты уже проверяешь линию?

— Здесь счётчик от другой ветви. Хотел сравнить скорость потока на таком же участке.

Он снова развернул карту. Ветер тут же попытался сорвать угол, и Мара прижала его ладонью. Под пальцами оказалась синяя пометка: дом Миры стоял как раз на развилке двух маленьких отводов.

— Туда я иду, — сказала она. — Нам передали, что дом пуст. Это неправда.

— Я закончил здесь. Могу проводить до дверей: двор старый, там два входа, один закрыт после обвала.

Она хотела ответить, что найдёт сама. Её раздражала собственная готовность отказываться раньше, чем она поймёт, что именно ей предлагают. Арсен говорил о дороге, не о праве сопровождать её на всём пути.

— Покажи, пожалуйста.

Они шли мимо закрытых лавок. За окнами одной догорал небольшой светильник, хотя до вечера оставалось несколько часов. Мара подумала об Элине и её печи, о том, что горячее место может быть полезным лишь тогда, когда к нему можно добраться.

— Ты когда-нибудь пользовался частным резервом? — спросила она.

— Нет. После отстранения пришлось выбирать между ним и ремонтом крыши. Я выбрал крышу.

— Я не знала, что ты остался здесь.

— Я уезжал на лето. Работал в мастерской на юге. Потом вернулся.

Она хотела спросить, почему не написал никому из старых коллег. Но в городе, где почти каждый знал об отстранении, возвращение само по себе было достаточно трудным объяснением.

— Ты мне ничего не должна рассказывать, — сказал он, заметив её молчание.

— Я как раз пыталась решить, имею ли право спросить.

— И что решила?

— Пока нет. Я пришла к тебе не как друг, с которым можно сразу перескочить два года.

— Это честно.

У дома Миры действительно было два входа. Один заложили досками, у второго над дверью висел старый колокольчик. На звонок никто не ответил. Мара вспомнила слова Сильвы и постучала по раме тяжёлой медной ручкой: три раза, с паузой. Внутри послышался скрип.

Открыла невысокая женщина с полоской ткани на пальце. Она не испугалась двух незнакомцев на пороге, но сразу прикрыла дверь так, чтобы не выпускать тепло.

— Вы с площади? — спросила она.

— Из городского сада. Мы проверяем северную линию. Сильва сказала, что вы живёте здесь и что до вас не дошла наша заявка.

Мира посмотрела на Арсена, затем на прибор в руках Мары.

— Я не просила делать заявку.

— Вам холодно?

— В мастерской холодно. В комнате пока можно работать, если надеть ещё одну кофту.

— Можно измерить? Вы не обязаны брать плиту или подписывать договор.

Мира отступила, пропуская их. У входа стояли стопки книг, закрытые тканью; на столе лежал разобранный переплёт. От холода клей схватился раньше, чем женщина успела выровнять корешок. Она показала его Маре с таким выражением, будто сама не решила, считать ли испорченную работу личной бедой или обычной платой за зиму.

— Это книга соседской девочки. Я обещала закончить сегодня.

Арсен проверил батарею, но не стал касаться вентиля без разрешения. Мира подала ему ветошь, чтобы не замочить пол. Показание в комнате оказалось выше, чем в Седьмом дворе, однако мастерская за тонкой перегородкой почти не прогревалась. Мара записала оба числа и попросила Миру подтвердить, что она их слышала.

— Зачем? — спросила та.

— Чтобы потом вы могли сказать, если я переписала неверно.

Мира надела очки, прочла запись и собственноручно поставила рядом небольшую галочку. Потом сняла с полки журнал в старом переплёте.

— Отец вёл заметки о доме. Не для суда и не для жалоб. Записывал, когда меняли трубы и у кого хранился ключ от подвала. Если это поможет, можно посмотреть. Но книгу я никому не отдам.

— И не нужно, — сказала Мара. — Можно переписать нужные строки, если вы разрешите.

— Разрешаю. При мне.

В журнале нашлась запись о ремонте десять лет назад и рисунок развилки: один отвод шёл к их дому, другой — к Седьмому двору. Мара сверила рисунок с городской картой. Ход линий совпадал, но на старой схеме стояла дополнительная отметка возле заслонки. Мира объяснила, что отец так обозначал места, где трубу открывали для промывки. Позже служба нашла акт: отметка относилась к прежней промывке и сама по себе не подтверждала действующий обход. Доказательством неисправности отметка не была, но она помогала найти старый люк, отсутствовавший на новой копии плана.

— Оригинал остаётся у вас, — сказала Мара, записав дату и страницу. — Я попрошу союз проверить, есть ли акт об этом ремонте.

Мира закрыла книгу и положила ладонь на обложку. Её пальцы были испачканы клеем.

— Если придут проверять, пусть сначала постучат. И пусть не говорят моим соседям, будто я жаловалась на них. Я просила только, чтобы зимой не лопнул переплёт.

Когда они вышли, Мара отметила адрес на схеме и показала Арсену запись. Он прочёл, но не стал фотографировать без согласия хозяйки. На их глазах дверь закрылась; за стеклом Мира уже снова склонилась над книгой.

— Ты умеешь не обещать того, чего пока не можешь сделать, — сказал Арсен.

— Учусь.

— Раньше тебе казалось, что ответ нужен сразу.

— Иногда до сих пор кажется. Особенно когда кто-то ждёт в холоде.

Он забрал у неё пустой футляр, прежде чем она успела возразить, и тут же вернул, заметив её взгляд.

— Прости. Спросить забыл.

— А если бы спросил, я бы сказала: да, пожалуйста.

Она снова передала ему футляр. Это вышло неловко, и именно поэтому Мара улыбнулась. Арсен ответил не сразу, но уголок его рта всё-таки дрогнул. Они дошли до садовых ворот. Арсен вспомнил, что копии журнала выдачи ограничителей остались в мастерской, и ушёл за папкой. Мара вернулась к столу дежурных. Тёплая комната переплётчицы не доказывала ни исправности сети, ни чьей-либо вины. Но дом больше не называли пустым.

Позже Арсен появился из-за ворот с папкой. Он видел конец разговора, но не спросил, о чём они говорили. Сначала положил на стол копию журнала выдачи ограничителей.

— Номер на диске принадлежит городской мастерской. Выдан три недели назад на ремонт западной ветви.

— Кто получил?

— Подпись неразборчива. Есть смена и номер распоряжения. Я запросил оригинал, но мастерская выдаст его только представителю союза.

— Сильва подпишет запрос.

— Она уже подписала.

Мара забрала копию и сверила строку с номером на пакете. Совпало. Арсен стоял рядом, держа руки в карманах. Она почувствовала желание оправдаться за брошюру Ведена, хотя он не задавал вопросов. Это желание разозлило её: два года назад она не смогла защитить его, а теперь опасалась, что он решит о ней что-то плохое по одному разговору.

За воротами прогремели колёса. На площадку перед садом въехала низкая повозка с деревянной рамой, обтянутой белой тканью. За ней шли двое мужчин и женщина с охапкой тонких реек. Один из мужчин заметил людей у входа и поднял руку:

— Мы не опоздали?

Сильва посмотрела на него с таким выражением, словно пыталась вспомнить название давно прочитанной книги.

— Яромир? Я думала, вы приедете завтра.

— Завтра — в дом восстановления. А сегодня просили испытать экран здесь. Лампы у них слабее наших, и мы хотели понять, будут ли видны тени.

Яромир наклонился, чтобы снять колпак с лицевой стороны повозки. Мужчина держал в руках деревянную фигурку птицы. Один её сустав был заменён светлой деталью, не успевшей потемнеть от времени.

— Мы решили сыграть не музыку, а историю, — объяснил он. — Голоса слышны даже тем, кто не видит экран. А тени можно рассмотреть с дальнего конца зала.

— Кто вас просил? — спросила Сильва.

— Администратор дома восстановления. Она сказала, что в саду вечером мало посетителей и можно ненадолго занять проход у западной стены.

Сильва посмотрела на людей у ворот. Их действительно стало меньше, но внутри оставались дежурные, а снаружи ждали ответа те, чьи заявления ещё не успели принять. Занять проход экраном означало заставить всех обходить тележку по скользкой дорожке.

— Нельзя у западной стены, — сказала она. — Там теперь аварийный проход. Но можно на площадке возле рынка, если вы не перекроете вход в пекарню.

Женщина с рейками заметно расстроилась.

— Мы сначала хотели туда. Но на рынке за место просят плату, а у нас выступление бесплатное.

— Не весь рынок платный, — сказала Мара. — Площадка у старой арки принадлежит городу. Там можно стоять до вечерней уборки.

— Мы проверяли, — ответил Яромир. — Сегодня там должны ставить витрину для частного резерва.

Мара вспомнила Ведена и его брошюры. Никакого запрета на рекламную витрину на городской площадке не существовало, если организаторы получили разрешение. Садовники не могли вытеснить её только потому, что им не нравились условия продажи. Но городская площадь была достаточно большой для двух вещей, если обе стороны согласны уступить немного места.

— Покажите, где именно обещали поставить витрину, — сказала она.

Арсен поднял взгляд от папки.

— Я тоже пойду. Мне всё равно нужно к мастерской.

Их путь лежал в разные стороны, и Мара это знала. Она не стала уточнять при всех, почему он вдруг выбрал дорогу через рынок. В этот момент ей было важнее, что рядом окажется человек, который умеет смотреть на расстояние не только как на линию на плане.

Они покатили повозку обратно. Белая ткань на раме вздувалась от ветра, как парус. Женщина с рейками — её звали Седа — шла рядом и придерживала край. Прохожий с камерой предложил помочь, но предупредил, что у него занята одна рука: он нёс чехол с оборудованием.

— Тогда возьмите птицу, — сказала Седа. — Она лёгкая, но очень требовательная.

— Как её зовут?

— Пока никак. Яромир считает, что имя должно появиться во время спектакля.

— А вы?

— Я считаю, что его нужно было придумать до печати программы.

Яромир оглянулся:

— Мне тоже приятно видеть тебя бодрой.

У арки уже стояла прозрачная витрина. Внутри находилась небольшая металлическая ячейка, подобная тем, что предлагала корпорация Ведена. На табличке крупно написали: «Тепло, которое остаётся». Рядом человек в сером пальто укреплял на стойке лампу. Он представился Реном и сказал, что работает в службе демонстраций корпорации.

— Нам обещали всю площадку, — сообщил он после слов Седы. — Я привёз оборудование один. Если его переставлять, придётся ждать ещё человека.

— А если оставить витрину на месте и немного повернуть экран? — спросил Арсен.

Рен оглядел проход.

— Люди не увидят табличку.

— Увидят с другой стороны площади.

— Тогда очередь у входа в пекарню перекроет её раньше, чем люди с другой стороны подойдут.

Мара собиралась предложить сдвинуть саму табличку, но Яромир опередил её:

— Мы сыграем три минуты и уйдём. Вам не нужно переставлять витрину на весь вечер.

— Три минуты на игру, десять на подготовку и ещё десять вы будете искать, куда положили коробку, — сказала Седа.

— Я всегда знаю, куда положил коробку.

— В прошлый раз мы искали её под твоим стулом.

— И нашли.

Их спор был дружеским, но время уходило. Рен проверил крепление лампы. Он не пытался отогнать артистов; просто отвечал за витрину и не хотел по собственной инициативе нарушать место, указанное организаторами. Мара увидела, как Арсен смотрит на пространство между аркой и углом пекарни.

— Что? — спросила она.

— Если экран повернуть туда, светить можно не с площади, а из-под арки. Рену не придётся двигать ячейку. Но людям с дальнего края будет видна обратная сторона ткани.

— Можно сыграть с двух сторон, — сказала Седа. — Только птица тогда полетит в обратную сторону для половины зрителей.

— Птицы не подписывали договор летать по одному маршруту, — заметил оператор.

Рен не улыбнулся, но внимательно посмотрел на пустое место у арки. Попросил не ставить стойку вплотную к его лампе: кабель от неё лежал вдоль стены. Арсен помог перенести экран, а Мара с Седой закрепили нижние края ткани, чтобы ветер не разворачивал её к зрителям целиком. Яромир снял с повозки коробку с фигурками. Она действительно оказалась под его стулом.

— Я знал, где она, — сказал он.

— Ты только что спросил, куда мы её положили, — напомнила Седа.

— Я проверял, помнишь ли ты.

Люди начали останавливаться ещё до начала. Кто-то подходил к витрине, рассматривал ячейку и задавал Рену вопросы о стоимости. Кто-то вставал у экрана. Между двумя небольшими группами оставался проход; Мара проследила, чтобы к двери пекарни можно было подойти с обеих сторон.

Когда всё было готово, выяснилось, что лампа Яромира горит слабее, чем нужно. Он принёс переносной источник света, рассчитанный на небольшой зал дома восстановления, а на площади ещё не стало совсем темно. Тени птицы и дерева проявлялись на ткани, но лица фигурок терялись.

— Можно подождать, — сказала Мара.

— Тогда мы не успеем к вечерней уборке.

Рен посмотрел на свою лампу, потом на экран.

— Я могу дать вам другую. Но от неё нагревается корпус; поставьте на камень, не на ткань.

Яромир принял предложение и попросил сначала показать, как выключить лампу. Рен объяснил. Ная, проходившая мимо с инструментальным ящиком, проверила провод и подвинула стойку так, чтобы её не задели прохожие.

— Взамен вы расскажете, сколько этот прибор расходует, — сказала она Рену.

— Расскажу после представления.

— Договорились. Но цифры я проверю.

Первые тени на ткани были слишком резкими: птица казалась большой и угловатой, дерево — маленьким. Седа переставила фигурку ближе к экрану, и размеры изменились. Яромир встал за тканью с другой стороны. Арсен придерживал стойку, пока они искали положение, при котором ветер не сбивал изображение.

— Ты не обязан стоять здесь всё представление, — сказала ему Мара.

— Я знаю.

— Ты хотел к мастерской.

— Захочу и через три минуты.

Он посмотрел на неё, потом на экран.

— Если только представление действительно продлится три минуты.

— Яромир сказал.

— Это не измерение.

Она засмеялась. В последние дни ей не хватало именно этого — коротких фраз, которые не обязаны немедленно решать всё, что случилось между ними. Улыбка Арсена исчезла не сразу. Он передвинул руку по стойке выше, освобождая ей место, и Мара взялась за нижний край.

Седа начала рассказывать. История была очень простой: птица искала место, где можно переждать длинную ночь. Сначала она прилетела к горе, но ветер сдувал с камней всё, что там оставляли. Потом — к дому с закрытыми ставнями, однако хозяин боялся пустить внутрь незнакомца. Наконец она нашла башню, в которой уже жили другие птицы, и обнаружила, что места хватает, если каждая сдвинется чуть ближе к соседке.

— Слишком легко, — тихо сказал человек у витрины.

— Подождите, — ответил кто-то рядом. — Они ещё не пытались сесть.

На экране птицы действительно принялись спорить. Одна не хотела освобождать место у окна, другая боялась потерять собственное гнездо, третья убеждала всех, что ветра ночью не будет. Седа говорила за них разными голосами. Яромир двигал фигурки так, что один силуэт всё время оказывался за спиной другого и снова пытался выйти к свету.

Мара почувствовала, как зрители рядом начали подсказывать. Женщина в тёмной шали предложила птице сдвинуть гнездо выше. Мужчина возразил, что тогда той, что сидит внизу, на голову посыпятся ветки. Кто-то рассмеялся. Никто не требовал тишины: Седа явно строила спектакль так, чтобы подсказки могли менять порядок действий.

— В прошлый раз они договорились быстрее, — заметил Яромир.

— В прошлый раз у них было больше места, — ответила Седа.

Птица, прилетевшая последней, не стала занимать чужое гнездо. Она предложила принести ветки и построить выступ снаружи башни. Другая возразила, что на выступе будет слишком холодно. Третья предложила перевязать новый выступ старым канатом и оставить окно открытым — не чтобы тепло само собой стало больше, а чтобы птицы могли по очереди перемещаться внутрь.

— Это на одну ночь, — предупредила Седа голосом старой птицы. — Завтра придётся придумать, что делать дальше.

— Зато сегодня никто не останется один, — ответил Яромир голосом той, что прилетела последней.

На этом история должна была закончиться. Но женщина в шали спросила:

— А кто решит, кого пустить внутрь первым?

Седа повернулась к ней поверх экрана.

— А вы как думаете?

— Сначала тех, кто слабее.

— А если слабая птица скажет, что ей не нужна помощь?

— Тогда спросить, что ей нужно.

Мара посмотрела на Арсена. Он тоже смотрел на неё. Вопрос, который они не раз обходили стороной, вдруг прозвучал из уст незнакомой женщины и стал проще произнести — хотя ответить на него легче не было.

— Три минуты, — напомнил Рен, глядя на часы.

— Мы уже обсуждаем завтрашнюю ночь, — сказала Седа. — Значит, представление закончилось.

Люди засмеялись и захлопали. Оператор вернул деревянную птицу, которую так и держал за спиной. Теперь он спросил, можно ли показать небольшой фрагмент в вечернем эфире. Седа ответила, что согласна, если он предупредит: решение птиц временное, а лампа освещала ткань, не нагревала городскую сеть.

— Мы не обещаем светить всем домам от этого прибора, — сказал Рен. — Ячейки рассчитаны иначе.

— Хорошо, — ответил фотограф. — Тогда и в снимке не стану создавать такое впечатление.

Рен помог выключить лампу. Вместо того чтобы тут же убрать её в витрину, он показал Нае шкалу расхода и назвал условия демонстрации. Она проверила значения и записала номер модели. Мара увидела, что несколько человек подошли к ним с вопросами, но никто не начал перепалку: между представлением и покупкой ячейки оставалось право подумать.

Седа и Яромир разобрали экран. Ткань сложили вчетверо, птицу положили в коробку. Мара потянулась к стойке, но Арсен уже держал её с другой стороны. На секунду они оказались очень близко, разделённые только тонкой рейкой.

— Кто из нас отпустит первым? — спросила она.

— Ты. Я ещё держу вес.

— Ты уверен?

— Нет. Поэтому говорю заранее.

Она медленно убрала пальцы. Стойка осталась в его руках. Арсен опустил её на повозку, и Мара накрыла тканью острые края. Он задержался рядом, пока Яромир обсуждал с Реном, можно ли завтра взять лампу для дома восстановления на тех же условиях.

— Что тебе не понравилось в истории? — спросила Мара.

— Кто сказал, что мне не понравилось?

— Ты нахмурился, когда они строили выступ.

— Я подумал, что канат должен быть закреплён по-другому. Потом вспомнил, что это театр, а не инструкция.

— Ты мог сказать им после.

— И стать человеком, который портит спектакль замечаниями о канате?

— Можно сказать так, чтобы не портить.

Он посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Ты об этом знаешь?

— Иногда. И иногда делаю наоборот.

Её хотелось коснуться его руки — не потому, что от этого станет проще, а потому что она помнила, как легко когда-то они стояли рядом. Но вместо привычного движения она спросила:

— Можно помочь тебе донести стойку?

— Можно. А ты сама этого хочешь или уже собиралась уходить?

— Хочу.

Ответ прозвучал тише, чем она рассчитывала. Он принял его так же спокойно, как принял бы согласие на любую общую работу, но в глазах у него мелькнуло что-то тёплое. Вместе они донесли стойку до повозки. Яромир закрепил её ремнём, затем предложил Маре и Арсену прийти завтра в дом восстановления.

— Не обещаю, — сказала Мара. — У нас проверка линии.

— Тогда я сохраню для вас место, которое смогу отдать другим, если не придёте. Это не обида. Это хороший зал.

— Договорились, — ответил Арсен.

Когда повозка уехала, Рен начал разбирать витрину. Мара поблагодарила его за лампу. Он пожал плечами:

— Мне было выгодно, чтобы люди не решили, что я прогнал артистов.

— И всё же вы помогли.

— Можно считать, что у поступка бывает несколько причин.

Он сказал это так просто, что ей стало неловко за собственную готовность искать в каждом представителе корпорации только одну. Рен не принимал решений о цене резервов и не устанавливал ограничители на линии. Он показал, как включить лампу, и не стал выдавать её свет за тепло для всего города. Эти факты стоили того, чтобы сохранить их отдельно от подозрений о его работодателе.

До вечера оставалось немного. Ная ушла в мастерскую с номером модели, фотограф — домой, а Мара вспомнила, что до сих пор держит папку со схемой. Арсен забрал у Рена последнюю стойку и попросил дежурного помочь отнести её под крышу.

— Нам ещё нужно закончить дежурство, — сказала Мара.

Арсен кивнул. Они вернулись к саду. У стола людей стало меньше; Сильва уже закрывала пустые графы, чтобы никто не мог вписать адрес задним числом. Мара положила папку с копией журнала рядом с брошюрой Ведена. Она всё ещё не знала, что Арсен думает о предложении частного резерва, и не хотела угадывать за него.

— Ты можешь сказать, что думаешь, — произнесла она.

— О чём?

— О предложении Ведена. Ты видел нас.

— Видел. Не слышал.

— Это резерв для северного квартала. Дорогой. Условия неполные.

— Тогда сначала нужны полные.

Она рассмеялась без веселья.

— Ты всегда умеешь сделать всё простым одной фразой.

— Нет. Я умею не подписывать то, что не прочитал.

В очереди наступила тишина. Мара почувствовала, как кровь приливает к лицу. Человек у дверей сделал вид, что поправляет шарф. Арсен сам будто удивился тому, что сказал. Он не извинился немедленно, и она была ему за это почти благодарна: извинение при свидетелях прозвучало бы как просьба избавить его от вины за грубость.

— Продолжим после дежурства, — сказала она.

— Хорошо.

Он вышел во двор. Мара приняла ещё семь заявок, выдала четыре переносные плиты по распоряжению Сильвы и объяснила пожилому садовнику, почему его домашнее растение нельзя ставить на раскалённый металл. Каждое действие занимало руки и не занимало мыслей. Когда очередь закончилась, она нашла Арсена у теплового коллектора.

— Я подписала отчёт, не проверив последнюю страницу, — сказала она. — Мне дали его за несколько минут до заседания. Я знала свои измерения, они были верны. Я не заметила, что рядом добавили общий вывод.

— Я читал твоё объяснение.

— Комиссия отказалась его приобщить.

— Мне отдали копию позже.

— И ты решил, что я лгу.

— Я решил, что ты не пришла, когда меня отстранили.

Мара открыла рот и закрыла снова. Она собиралась сказать: меня не пустили в зал. Это тоже было правдой, но не всей. После собрания она видела его у выхода. Он стоял с коробкой вещей, а она свернула в другой коридор, потому что не знала, как смотреть ему в лицо.

— Я могла подойти после, — сказала она. — Не подошла.

Он опёрся ладонью о медную трубу. Та была ещё тёплой.

— Мне нужны были не извинения при комиссии. Мне нужно было знать, что ты понимаешь, что произошло.

— Я понимаю не всё. Хочу понять остальное.