Когда проснутся огни

Арсен попросил ключ от подвала. Иара протянула связку, но перед тем как отпустить, спросила:

— Вы же не запишете, что у нас всё было в порядке?

Мара ответила раньше него:

— Нет. Мы запишем то, что измерим здесь.

Иара отпустила ключи.

С чердака донёсся треск. Иара подняла голову, и связка ключей в её руке тихо ударилась о перила.

— Опять ставню сорвало, — сказала она. — Мы её вчера привязали. Лин, стой здесь.

Девочка послушно отступила к стене, но не выпустила край бабушкиного платка. Сверху заскрежетало снова, на этот раз дольше. На площадку посыпалась белая крошка извести.

— Там кто-нибудь есть? — спросил Арсен.

— Я попросила соседа закрыть окно. Он видел, как ставня стучит, обещал проверить. Только дверь с улицы теперь заедает.

Иара поморщилась, как человек, которому стыдно сообщать ещё одну проблему после всех предыдущих. Арсен положил инструменты на ступеньку.

— Покажите, какая дверь.

— Я сама, — сказала она.

— Вы знаете, как она устроена. Мне пригодится.

Это прозвучало не как уступка и не как способ отправить пожилую женщину подальше от лестницы. Иара повела его через двор, где под сапогами хрустел снег, смешанный с золой. Мара осталась рядом с Лин и Сильвой. Сверху всё ещё доносился скрежет; между звуками слышалось тихое царапанье, будто кто-то пытался отодвинуть тяжёлый предмет.

Сильва осторожно постучала по стояку. В ответ что-то звякнуло в стене.

— Они разберутся? — спросила Лин.

— Постараются, — ответила Мара. — Как зовут вашего соседа?

— Матвей. Он чинит игрушки.

— Все игрушки?

— Те, которые не жалко разобрать.

Лин задумалась и добавила:

— Одну он разбирал три раза. Я сказала, что в ней не хватало не пружины, а музыки. И он потом принёс другую.

Мара улыбнулась, но ребёнок был слишком встревожен, чтобы поддержать разговор. В дальнем конце двора открылась узкая дверь. Арсен поднял руку, показывая, что нашёл вход. Иара объясняла ему что-то, указывая на верхний край рамы.

— Я поднимусь к ним, — сказала Мара Сильве. — Вдруг нужно будет придержать створку.

— Возьми лампу. И не заходи на край перекрытия, пока не посмотришь, где доски лежат на балках.

— Я знаю.

— Скажи это своим ногам. Они у тебя иногда смелее головы.

Внутренняя лестница вела на чердак двумя пролётами. На последнем было темно: лампа под потолком не горела, а узкое окно в крыше закрывал снег. Мара услышала, как Арсен разговаривает с кем-то за дверью.

— Матвей, вы можете отойти от окна?

— Могу. Только дайте подумать, куда тут отходить.

Мужской голос был недовольный, но без паники. За дверью поскрипели доски.

— Не думайте о ставне, — сказал Арсен. — Сначала дверь.

— Она не дверь, а воспоминание о двери. Десять лет собираюсь попросить плотника.

Иара объяснила, что замок не заперт: створку перекосило после того, как дом осел. Арсен поставил ящик у стены и достал короткий клин.

— Мара, посветишь сюда?

Он произнёс её имя так, как произносят имя человека, чья помощь нужна прямо сейчас. Она подняла лампу. Её пальцы всё ещё помнили холодные ладони Лин; латунная ручка фонаря казалась почти горячей.

Арсен вставил клин между дверью и рамой, осторожно нажал. Дерево уступило на толщину монеты и остановилось.

— Матвей, с вашей стороны что-нибудь подпирает дверь?

— Коробка. Я её поставил, чтобы ветер не открыл. Она, видимо, решила продолжить работу.

— Можете сдвинуть?

— Одной рукой могу. Другой держу ставню. Если отпущу, она разобьёт стекло.

Сквозь щель Мара видела только полоску синего света. За ней дрогнула чья-то тень. Матвей не кричал, но по усилию, с которым он произносил слова, было ясно, что долго стоять он не сможет.

— Отпустите ставню, — сказал Арсен. — Окно потом закроем доской.

— На чердаке сушится бельё соседки. Его унесёт.

— Тогда скажите, где коробка. Мы сдвинем её снаружи.

Матвей попытался объяснить. Мара опустилась на корточки и увидела между дверью и полом серый угол картона. Она просунула туда линейку из своего футляра и подтолкнула край. Коробка не сдвинулась.

— Тяжёлая, — сказала она.

— Там катушки для кукольного театра, — отозвался Матвей. — Те самые, которые все считают мусором до представления.

Арсен вынул из ящика тонкую металлическую пластину, завёл её под коробку и приподнял. Мара подтолкнула линейкой ещё раз. Коробка с шорохом ушла в сторону, дверь подалась.

На чердаке было холоднее, чем во дворе. Матвей стоял у окна, удерживая створку деревянной рейкой. Порыв ветра тянул ткань на верёвке; две простыни уже соскользнули на пол. У стены рядами стояли коробки с игрушечными домиками, колёсами и лицами кукол, завёрнутыми в бумагу. Под открытым окном лежала табуретка без одной ножки.

— Я знал, что кто-нибудь спросит, зачем я на неё залез, — сказал Матвей, увидев взгляд Мары. — Отвечаю сразу: другая табуретка была в комнате соседки.

— Я собиралась спросить, где крепится ставня, — сказала она.

— Это менее интересный вопрос, зато более полезный.

Верхний крюк вырвало из рамы. Арсен осмотрел его, затем узкую доску над окном.

— Нужно временное крепление. Но к этой раме я его не привяжу: сгнила у угла.

Матвей потянулся к коробке с инструментами, но нога у него подогнулась. Мара успела подставить руку. Он ухватился за неё, выровнялся и только потом сердито посмотрел вниз.

— Я просто засиделся.

— Вы долго держали ставню, — сказала она. — Сядьте, пожалуйста.

— На что? Табуретку вы уже осудили.

Арсен выдвинул из-за стены ящик, проверил крышку и поставил его рядом. Матвей сел. Когда ветер снова ударил в окно, он рефлекторно поднялся, но Мара удержала его за локоть — сначала на мгновение, потом убрала руку.

— Простыни мы снимем. Можно?

— Можно. Только запомните, чьи прищепки где. Марфа потом пересчитывает.

Иара, добравшаяся до площадки, ответила вместо Мары:

— Я скажу Марфе, что это я виновата.

— Тогда она простит тебя. Меня — нет.

Пока Мара и Иара снимали бельё, Арсен закрепил ставню к поперечной балке. Узел держался, но выглядел временным, как и всё, что делают, когда важнее закрыть окно до темноты, чем доказать мастерство. Он сфотографировал раму и сказал Иаре, что в заявке нужно указать гниль у верхнего угла, а не просто «сломался крючок».

— А если они спросят, почему я не заявила раньше?

— Скажите, что теперь знаете больше. Ремонт от этого не станет менее нужным.

Матвей, сидя на ящике, вытер лицо рукавом. Мара заметила, что он бледен.

— Давно у вас холодно в квартире?

— Как у всех. Я спал в мастерской, там комната маленькая.

— Вы говорили Иаре?

— Она знает про трубу.

— Я спросила про вас.

Он посмотрел на неё с раздражением, но ответил:

— Не говорил. Я не хотел, чтобы мне принесли плиту вместо кого-то, кто не может сам подняться по лестнице.

Мара присела рядом. Легко было похвалить его за самоотверженность. Труднее — объяснить, что скрытая необходимость мешает распределить помощь так же, как ложная заявка.

— Расскажите Иаре сейчас. Она не обещала отдать вам плиту. Она собирает список, чтобы никто не решал наугад.

Матвей посмотрел на Иару. Та стояла с охапкой белья и, кажется, была готова одновременно отругать его и обнять.

— Хорошо, — сказал он. — Но соседу после операции она нужнее.

— Про соседа я уже сказала, — отозвалась Иара. — Теперь добавлю тебя.

Когда они спустились, Лин выбежала из подъезда и остановилась за шаг до Матвея. Видимо, не знала, можно ли обнимать взрослого, который только что долго держал тяжёлую ставню. Он сам открыл руки, и девочка осторожно обняла его за талию.

— А музыку ты починил? — спросила она.

— Починил. Теперь выяснилось, что танцовщица не любит эту песню.

— Она тебе сказала?

— Упорно отворачивается, когда включаю.

Лин улыбнулась впервые с утра. Мара заметила, как Арсен смотрит на них, и вдруг поняла, что её злость на собственный отчёт всё время была направлена в прошлое. А люди перед ней жили в настоящем, в котором ошибку приходилось исправлять не одним признанием, а множеством отдельных действий.

— Я останусь с жильцами, — сказала Сильва. — Вы можете начать измерения.

Матвей предложил ключ от своей квартиры и хотел пойти с ними, но Иара велела ему сначала выпить горячего настоя. Он попытался возразить, затем увидел выражение её лица и пошёл без спора.

В подъезде они с Арсеном оказались вдвоём. За стеной Лин рассказывала бабушке, что танцовщица в коробке может выбирать музыку. Мара подняла прибор и проверила, закреплён ли защитный чехол.

— Спасибо, что не стал снимать ставню целиком, — сказала она.

— Я не был уверен, что смогу вернуть её на место.

— Не только поэтому. Матвей переживал за чужое бельё, и ты это услышал.

— Вчера я не услышал бы. Решил бы, что окна важнее простыней.

— А сегодня?

— Сегодня он держал окно. Значит, сначала надо было спросить, что ему мешает уйти.

Она повернулась к нему. На воротнике его пальто таяла снежинка. Раньше, до комиссии, она наверняка сняла бы её пальцем. Сейчас ей хотелось этого почти болезненно: обычное движение казалось вещью, которой у них больше нет. Снежинка исчезла сама.

— Я могу проверить показания сама, — сказала она.

— Можешь. Я подожду у подвала, потом сравним.

— Нам надо измерить первую квартиру, а потом последнюю. И записать время.

— Ты уже знаешь план.

— Ты всё ещё спрашиваешь, будто не уверен.

Он посмотрел на неё. В полумраке было невозможно понять, улыбнулся ли он.

— Я учусь спрашивать.

Мара прошла к верхней площадке. Из двери напротив высунулась рука с маленькой эмалированной кружкой. Пожилая соседка, чьего имени она пока не знала, предложила ей горячей воды. Мара взяла кружку, поблагодарила и прислонила ладони к стенкам. Наверху закреплённая ставня больше не стучала. Тишина казалась не окончательным решением, а временем, которое люди выиграли друг для друга.

В первой квартире термометр показал всего шесть градусов. Вода в трубе у входа была тёплой, а батарея под окном — почти ледяной. Во второй квартире тепла оказалось чуть больше. Сильва записывала показания, называя их вслух, чтобы жильцы могли услышать. Мара держала прибор; Лин внимательно следила за каждым числом, будто от правильности записи зависело, когда ей вернут варежки.

В подвале пахло мокрым камнем и ржавчиной. Арсен открыл вентиль на ответвлении. Вода вышла тонкой струёй — недостаточно сильной, чтобы объяснить разницу только расстоянием. Он осветил трубу и провёл пальцем по новой царапине на креплении.

— Крышку недавно снимали.

— Когда? — спросила Мара.

— Точно не скажу. След свежий, но металл здесь не стареет одинаково.

Он поддел край крышки ключом. За ней находилась перегородка — металлический диск с узким отверстием. Вода проходила, но гораздо медленнее, чем должна была. На диске выбили номер детали и знак городского союза.

— Это ограничитель? — спросила Сильва.

— Да. Ставят при ремонте, чтобы не сливать всю линию. Потом снимают.

— Кто его поставил?

— Номер скажет, кому выдали. Может, поставили по ошибке. Может, ремонт не закончили. Может, причина ещё где-то. Сначала я сфотографирую.

Мара держала лампу, пока он снимал диск. Руки у него работали спокойно. Она вспомнила другую комнату, другую металлическую деталь на столе комиссии и тот день, когда её попросили подтвердить показания. Ей казалось, что она подтверждает только работу датчика. Позже оказалось, что её подпись поставили под выводом о состоянии всей линии.

Она могла бы сказать сейчас, что не читала последнюю страницу. Могла бы объяснить, как Сильву вызвали в городской союз и как ей, самой молодой сотруднице, передали папку с просьбой подписать данные до закрытия собрания. Она много раз проговаривала эти слова в пустой комнате. Они не меняли того, что Арсен потерял работу.

— Я могу помочь с журналом выдачи, — сказала она.

— Можешь. Только принеси копию целиком, а не страницу с номером.

Он не посмотрел на неё. И это было справедливо.

Когда ограничитель сняли, трубы сначала ответили глухим ударом, затем ровным шумом. Но Арсен не обещал, что дом прогреется за минуту. Толстые стены успели остыть; теплу требовалось время. Времени также требовал сад: если в северной ветви восстановить прежний расход, запаса на вечер могло не хватить.

— Я схожу за резервными плитами, — сказала Сильва. — Из общего фонда.

— В общем фонде всего двенадцать, — заметила Мара.

— Я умею считать.

— Я не об этом. Если начнётся ветер, их попросят на верхнюю улицу.

— Тогда будем решать, когда попросят. Здесь они нужны сейчас.

Мара записала номера квартир для выдачи плит. Иара настояла, чтобы внизу осталась одна: к соседу после операции приходила сестра, и о нём легко было забыть, потому что он редко выходил во двор.

Сильва вернулась со склада фонда вместе с Наей, когда во дворе уже начало темнеть. Ная приехала на санях с переносными плитами. Она привезла не двенадцать, а десять: две в мастерской забрали для дома восстановления. На бортах саней лежали шерстяные чехлы и два железных зажима, чтобы плиту можно было укрепить у стены и не опрокинуть ногой в тесной комнате.

— Пока только десять, — сказала она Сильве. — Больше в фонде нет.

Иара уже стояла рядом со списком. Прежде чем она успела ответить, к саням подошла женщина в тёмном платке.

— У соседей в первом подъезде тепло, — сказала она. — Я видела, как у них из окна пар шёл. А мне сказали, что плиты туда тоже понесут.

— Пар идёт от чайника, — ответила Иара. — Я была у них днём. Там две комнаты, и в дальней вода замёрзла.

— У меня тоже замёрзла.

— Вы в списке. Я не говорю, что не замёрзла.

Женщина посмотрела на сани, пересчитала плиты и замолчала. Мара поняла причину спора раньше, чем та назвала её вслух: десяти плит не хватало на все отмеченные адреса. Даже если никто не пытался взять чужое, каждый видел, что кому-то придётся ждать.

— Давайте скажем прямо, сколько у нас и кому пока не хватает, — предложила Мара.

Иара развернула лист на крышке ящика. В углу уже проступило мокрое пятно от снега; Ная подложила под него сухую доску. Женщину звали Раиса. Она работала ночной прачкой при доме восстановления и возвращалась домой к рассвету. Ей нужна была не просто тёплая комната: если дома замерзала вода, она не могла вымыть руки после смены, а к следующему вечеру ткань её рабочего платья не успевала высохнуть.

— Я не прошу забирать у соседей, — сказала Раиса. — Я хочу знать, когда придут ко мне.

— Мы можем сначала донести до вас одну из этих, — ответила Иара. — Но тогда вот этот адрес ждёт до утра.

Она положила палец на последнюю строку. Мара не знала человека, чьё имя там стояло. Убрать чужую плиту ради Раисы значило сделать выбор на основании двух обрывков чужой жизни: одна женщина работала ночью, а про другого жильца они пока знали только возраст и то, что он живёт один.

— Я могу поговорить с ним, — сказала Ная. — Но не буду решать вместо него, нужен ли ему обогрев.

— И я пойду, — предложила Раиса.

Она посмотрела на свою запись и добавила:

— Пусть услышит, зачем я спрашиваю. Я не хочу, чтобы ему потом сказали: «плиту отдали другой», и на этом всё.

Они ушли вместе. Мара осталась у саней. Несколько соседей из первого подъезда предложили носить плиты наверх. Арсен, вымыв руки после работы в подвале, проверял крепления. Его куртка стала темнее у локтей; от мокрых рукавов поднимался пар, когда он проходил возле фонаря.

— Можно брать за ручку? — спросил один из добровольцев.

— За две, — ответил Арсен. — И не ставьте вплотную к ткани. Вот эти зажимы крепятся к камню. Я покажу.

Он продемонстрировал, как поставить плиту на подставку и оставить расстояние от стены. Мужчина торопливо кивнул, но Арсен попросил его повторить самому. У того не сразу получилось раздвинуть скобу; он покраснел и сказал, что дома справится. Арсен не забрал инструмент, только повернул его другой стороной.

— Нажмите здесь. Тогда хватит одной руки.

Вторая попытка удалась. Мара подумала, как легко принять чужую спешку за неумение, а собственное раздражение — за желание помочь. Два года назад она была уверена, что хорошая работа начинается с точных ответов. Сейчас Арсен тратил несколько минут на то, чтобы человек попробовал сам, и это тоже было частью ремонта, хотя в смете такой строки не существовало.

В конце двора послышались голоса. К саням приближался смотритель районного хозяйства с ещё двумя людьми. На его рукаве краснела повязка городской службы. Он остановился, увидев плиты.

— Кто распорядился выдавать их без представителя квартальной комиссии?

Сильва подняла голову.

— Я. Сад получил аварийные заявки, дома осмотрены. Мы используем общий фонд по распоряжению союза.

— По распоряжению, — повторил смотритель. — А в комиссии о нём не знают.

— Оно передано вашему дежурному сегодня утром.

— Значит, дежурный не передал дальше.

Он не стал спорить о подписи, но попросил остановить раздачу до связи с управлением. Люди, уже стоявшие возле подъездов с плитами в руках, переглянулись. Один мужчина опустил свою на снег.

— Пока вы свяжетесь, она остынет, — сказал он.

— Если плиты выдадут не по правилам, потребуют вернуть все, — ответил смотритель. — Я не пытаюсь задержать помощь. Я не хочу, чтобы завтра к каждому пришли за объяснениями.

Мара заметила, как напряглась Сильва. Наставница могла повысить голос и, возможно, заставить людей продолжить. Но это оставило бы жильцов посреди спора между двумя службами. Она попросила смотрителя показать номер дежурной линии. Тот достал из кармана картонную карточку; номер совпадал с указанным у ворот сада.

— Телефон у Иары, — сказала Сильва. — Она ушла к соседу. Есть ли другой?

— У меня в служебной будке.

Будка стояла на верхней улице. Ная увезла тележку с инструментами, но Арсен знал короткий проход через двор. Он предложил проводить смотрителя, а Сильва осталась с людьми и занялась тем, что можно было сделать без новых распоряжений: объясняла, как установить уже выданные плиты, и записывала вопросы, на которые пока не знала ответа.

Мара почувствовала желание пойти с Арсеном. Не только потому, что знала номер распоряжения наизусть. Ей хотелось услышать, как он говорит с представителем службы, в которой когда-то работал. Но внизу оставались люди, ожидавшие решения.

— Я поднимусь, — сказала она. — Я помню время, когда дежурный принял заявку.

Сильва кивнула. Вместе они могли ответить быстрее.

На коротком проходе снег занёс старые ступени. Смотритель шёл впереди и проверял дорогу длинной палкой. Мара и Арсен следовали за ним, не касаясь друг друга: тропа была достаточно узкой, чтобы любое неловкое движение сбило сразу двоих. Один раз Мара всё же потеряла равновесие. Она успела ухватиться за перила, но Арсен остановился и протянул руку.

Она посмотрела на неё. Перчатка была мокрой у большого пальца; шов на ладони расходился. Ей вспомнилось, как однажды он потратил весь вечер на починку садовой рамы и сказал, что шов может подождать до утра. Тогда она зашила его сама, не спрашивая. Теперь даже взять его за руку казалось решением, которое нельзя принять за двоих.

— Спасибо, — сказала она и оперлась на его запястье.

Они прошли скользкий участок и отпустили друг друга. Он ничего не сказал, но темп сбавил. Мара поняла, что благодарна ему именно за это: он не превратил простой жест ни в доказательство примирения, ни в повод снова отступить.

В служебной будке смотритель дозвонился до управления с третьей попытки. Дежурный подтвердил распоряжение, но не смог назвать его номер: журнал оставили в соседней комнате, а ключ находился у начальника смены. Мара назвала время и фамилию сотрудницы, которая принимала заявку. Дежурный попросил подождать.

Ожидание растянулось на несколько минут. За окном сквозь снег было видно кусок нижней улицы и сани внизу. Люди всё ещё стояли рядом, укрывая плиты тканью. Мара смотрела на них и считала время: не чтобы потом обвинить дежурного, а чтобы понимать, сколько ещё смогут сохранять тепло устройства без установки.

Наконец в трубке послышался другой голос. Сотрудница подтвердила заявку, назвала номер и продиктовала условие: получатели расписываются за временную выдачу, но от них не требуется обещать вернуть плиты в установленную дату, пока общий обогрев не восстановлен.

Смотритель записал слова и повторил их вслух. Затем спросил:

— Дежурный комиссии может присутствовать при раздаче?

— Может, если не задержит доставку, — ответили ему. — Примите участие и передайте нам итоговый список.

Он положил трубку и посмотрел на Мару.

— Вы всё сделали по правилам. Я должен был сначала позвонить, а потом останавливать людей.

— Теперь вы знаете, — сказала она.

Он не улыбнулся, но взял свою повязку со стола и надел поверх куртки. На обратном пути он шёл первым, расчищая палкой снег на ступенях. Мара поймала взгляд Арсена и едва заметно пожала плечами: спор разрешился не потому, что один человек оказался хорошим, а другой плохим. Кто-то боялся неверной выдачи, кто-то — холода, и всем пришлось узнать, как устроено решение.

У саней их встретила Ная. Она вернулась с Раисой и пожилым соседом, ради которого они ходили наверх. Мужчина сам спустился во двор в длинном пальто и с палкой.

— Его зовут Леон, — сказала Ная. — Он готов подождать до утра. Но хочет, чтобы кто-нибудь помог закрыть щель в окне.

— Я не такой уж беспомощный, — добавил Леон. — Просто рама тяжёлая. Вдвоём справимся за десять минут.

Раиса стояла рядом с ним.

— Я сегодня возьму плиту, а завтра до смены помогу починить окно. И приду, если под утро в доме станет хуже.

Иара уточнила, достаточно ли этого Леону. Он подтвердил. Только после этого она переставила в списке две отметки. Арсен взял ящик с инструментами и предложил пойти к раме сразу, пока люди разносят плиты.

— Я с тобой, — сказала Мара.

В комнате Леона на подоконнике лежали перья и маленькие металлические трубочки. Мужчина собирал ветровые свистки и отдавал их городским музыкантам. Большой свисток стоял на столе, под тканью, чтобы в щель не попадала пыль.

— Он не работает в такую погоду, — объяснил Леон, заметив взгляд Мары. — Металл сжимается, отверстия меняются. Нужен тёплый воздух, чтобы настроить.

— А дома восстановления не просили настроить инструмент? — спросил Арсен.

— Просили. Я обещал к завтрашнему вечеру, но, боюсь, придётся перенести.

Мара вспомнила объявление о завтрашнем выступлении в доме восстановления. Если Леон важен музыкантам, он может не успеть вовсе. Но предложить ему отдать плиту и забрать её у Раисы было бы таким же решением за других, против которого он сам только что возражал.

— Садовая мастерская открыта до ночи, — сказала она. — Там тепло и есть стол. Если хотите, можно отнести инструмент туда. Я спрошу Тарну, чтобы она открыла боковую дверь.

Леон насторожился.

— Я медленно работаю.

— Она не будет стоять над вами. Можно принести всё сразу, чтобы вы сами выбрали, когда остановиться.

Он посмотрел на свисток, затем на раму. Ная уже установила клин под тяжёлый край окна, а Арсен проверял петли. Мара поймала себя на том, что вот-вот пообещает отнести прибор сама, не спросив, кто будет сопровождать Леона обратно. Она заставила себя не заканчивать решение за него.

— Я могу пойти с вами до сада, — сказала она. — А потом уточним, как вы вернётесь.

Леон согласился. Раиса обернула большой свисток в плотную ткань, Ная закончила крепление рамы, Арсен проверил, не продувает ли внизу. На подоконнике осталась ровная полоска чистого дерева. Работа оказалась не десятиминутной, как ожидал Леон, а заняла почти час; однако никто не стал спорить из-за этой разницы.

Когда они вышли во двор, плиты почти все раздали. Иара зачитывала адреса, а смотритель отмечал, к кому нужно вернуться с дополнительными зажимами. Сильва говорила с жильцами о том, что снятие ограничителя увеличит поток, но стены будут прогреваться долго. Люди задавали вопросы, некоторые сердились, и она не требовала от них благодарности.

Арсен нёс свисток в тканевом чехле. Он не знал, как устроен инструмент, поэтому держал его обеими руками и каждый раз перед ступенькой спрашивал Леона, можно ли наклонить футляр. Мара шла рядом и слышала, как мужчина всё охотнее объясняет, какая сторона должна оставаться сверху.

У ворот сада дежурная Тарна узнала Леона и облегчённо сказала, что музыканты уже искали его. Потом заметила, как он устал, и не стала предлагать ему идти быстрее. Она открыла мастерскую и принесла табурет, попросив проверить, удобна ли высота. Леон сел, положил свисток на стол и впервые за всё время улыбнулся.