Когда проснутся огни

Диана Эверли

Когда проснутся огни

Когда проснутся огни

Романтическое фэнтези

Глава 1. дом, в котором гаснет свет

В тот день, когда сад впервые солгал ей, Мара отогрела чужого ребёнка своим дыханием.

Девочка стояла у ворот теплицы без перчаток и держала в ладонях маленький глиняный горшок. На носу у неё выступил белый иней. Мара сначала приняла его за муку: по утрам дети часто забегали сюда из пекарни на площади, оставляя на полу белые следы. Но ребёнок не улыбался, а растение в горшке потемнело до корней.

— Ты откуда? — спросила Мара.

— Из Седьмого двора. Бабушка сказала спросить, почему к нам не приходят.

Она говорила медленно, словно выбирала слова не по смыслу, а по тому, сколько тепла они требуют. Мара присела, накрыла её руки своими и поднесла к губам. Кожа была холодная, но не бесчувственная. Девочка отдёрнула пальцы.

— Бабушка говорит, нельзя давать их чужим.

— Бабушка права. Можно я принесу тебе варежки?

Девочка кивнула. Мара протянула ей шерстяную пару, всегда висевшую у дверей для забывчивых посетителей, и только потом взяла горшок. На его ободке стояла печать городского союза: растение выдали по программе домашнего тепла. Точнее, оно должно было только показывать температуру обратной линии. Когда линия остывала, листья сворачивались. Чёрных листьев Мара прежде не видела.

В самой теплице было тепло. Кристаллические чашечки на высоких стеблях за день поймали солнце и теперь светились приглушённым мёдом. По медным трубам под настилом текла нагретая вода. Датчик на стене показывал исправную подачу в северную ветвь: стрелка уверенно стояла между двумя зелёными рисками.

— Как тебя зовут?

— Лин.

— Лин, сколько дней у вас холодно?

— Сегодня четвёртый. Вчера вода в тазике стала стеклянной. Бабушка сказала не трогать.

Мара посмотрела на дату в журнале. Четыре дня назад сад закрылся на вечер с запасом выше нормы. На следующий день измерения тоже были в порядке. Так записала Сильва, её наставница. Мара не сомневалась в аккуратности её руки; сомневаться приходилось в том, что показывали приборы.

Она набросила на девочку куртку и отвела к печи в комнате хранителей. Там дежурный нагрел молоко, а Мара заполнила карточку аварийного обращения. Пункт о температуре в доме она оставила пустым: нужно было измерение, а не догадка. Сильва появилась, пока Мара застёгивала на горшке переносной кожух.

— Стрелка северной линии в норме, — сказала Мара.

— Я вижу.

Сильва долго работала с садами и редко повышала голос. В тот раз она заговорила ещё тише обычного, и Мара поняла: дело серьёзнее испорченного датчика.

— Вчера я проверяла её вручную. У входа в квартал температура была достаточной.

— А в самих домах?

Сильва помедлила.

— Я не успела пройти все дворы.

Они одновременно посмотрели на Лин. Девочка осторожно грела пальцы о кружку, не касаясь горячего металла. Она прислушивалась к ним и делала вид, что нет.

— Я пойду с тобой, — сказала Мара.

— Ты сегодня должна измерять корни на южной гряде.

— Кто-то замерзает не на южной гряде.

— Поэтому я пойду с тобой, — повторила Сильва. — И нам нужен инженер.

Она назвала имя, и Мара выпрямилась так быстро, что задела подвешенный термометр.

— Другого нет?

— Есть двое, но они на восточной линии. Арсен Рейн уже осматривает северный узел.

Имя прозвучало спокойно. Мара заметила, как трудно не придать ему собственной памяти: мокрый воротник, стопка отчётов на столе комиссии, его подпись под объяснением, которое никто не пожелал читать до конца. Два года назад она поставила свою подпись на другом листе. И инженер лишился работы.

— Я не знала, что он вернулся.

— Он вернулся на временный договор. Нам нужны его руки и его знания, Мара. Не требуй, чтобы я делала вид, будто выбор большой.

— Я ничего не требую.

— Ты ещё ничего не сказала. У тебя очень выразительное молчание.

Сильва закрыла журнал. Мара взяла сумку с термометрами и глиняный горшок в кожухе. Если бы стрелка не показывала норму, всё было бы проще: они нашли бы неисправность и вызвали ремонтников. Но стрелка продолжала стоять на месте. Она обещала тепло людям, у которых четыре дня замерзала вода.

— Лин, — сказала Мара. — Мы пойдём к тебе домой. Ты покажешь дорогу?

— Покажу. А вы точно придёте?

Она не спросила, почему взрослые не узнали раньше. От этого вопроса, которого девочка не произнесла, Мара почувствовала себя ещё хуже.

— Уже идём.

На улице рано сгущались сумерки. Над Астэром висело бледное солнце, и кристаллы на крышах отражали его последние лучи в заледеневшие окна. От сада по улицам расходились медные линии — одни открытые, украшенные кольцами и эмалированными табличками, другие спрятанные под землёй. Мара знала, сколько тепла вошло в северную ветвь. К вечеру ей предстояло узнать, куда оно делось.

До моста оставалось пройти через старый рынок. Утром здесь продавали хлеб, ткань и крепления для садовых решёток, а к вечеру палатки закрывали и под навесом оставались только те, кто не успел свернуть товар. Сегодня торговля закончилась раньше обычного: ветер загонял снег под прилавки, и хозяева спешили завернуть всё, что могло отсыреть.

Лин шла между Марой и Сильвой, крепко держа края чужих варежек. Ноги у неё были короткие, и на длинных прямых она переходила почти на бег, чтобы не отставать. Мара предложила замедлиться, но девочка покачала головой:

— Бабушка будет ждать.

— Она ждёт тебя, — сказала Сильва. — Значит, нам нужно прийти так, чтобы ты могла потом подняться по лестнице. У нас есть время остановиться на минуту.

— А у бабушки?

Сильва не стала говорить, что у бабушки тоже есть время. Она посмотрела на дорогу, потом на Мару.

— Мы остановимся только если тебе понадобится. Ты скажешь?

Лин кивнула.

У закрытой лавки с верёвками женщина в пуховом платке складывала на сани длинные бамбуковые жерди. Она уже связала половину, но вторая связка не помещалась под верёвкой. Мара узнала Оду — хозяйку ремесленной мастерской при саде. Когда-то та делала лёгкие каркасы для защитных полотен и брала плату не только деньгами: часть работы сад оплачивал растениями для зимнего сада её соседей.

— Мара! — окликнула она. — Ты мне как раз нужна.

— Мы идём в Седьмой двор.

Ода увидела Лин и сразу опустила жерди на сани.

— Тогда не задерживаю. Только передай Сильве: я не успела доделать каркасы для южной стены. Завтра закончу, если не закроют дорогу.

— Я здесь, — сказала Сильва.

— Вот и прекрасно. А я подумала, что ты опять оделась как обычный человек и решила от всех скрыться.

Наставница погладила край своего простого тёмного пальто.

— Я надеялась хоть раз пройти через рынок без почестей.

— Почести закончились к обеду. Остались только жерди.

Лин оглядела связки.

— Они как длинные удочки.

— На них можно ловить ветер, — ответила Ода. — Если правильно прикрепить ткань.

Мара заметила, что сани стоят на уклоне. Ода упёрла полоз в камень, но под ним уже таяла тонкая прослойка снега. Если она отпустит тележку и начнёт завязывать вторую связку, сани могут сдвинуться к дороге.

— Я придержу, — сказала Мара.

— Мы спешим, — напомнила Лин.

— Одну минуту. Ты можешь считать, если хочешь.

Девочка вздохнула с важным видом человека, которому поручили непростую задачу, и начала отсчитывать. Мара опёрлась коленом о край саней. Ода быстро пропустила верёвку под жердями, перекрестила два конца и затянула узел. Сильва тем временем предложила передвинуть сани на более ровный участок у стены. Вместе они сделали это за несколько движений.

— Двадцать восемь, — объявила Лин.

— Ты справилась быстрее меня, — сказала Ода Маре.

— Я только держала.

— Ветер тоже только дует. Результаты, однако, заметны.

Ода достала из кармана маленькую катушку тонкой зелёной ленты и протянула Лин.

— За точный счёт. Можно перевязать что-нибудь важное.

Лин посмотрела на Сильву, потом на Мару. Когда обе кивнули, она взяла катушку и спрятала в карман куртки.

— Я перевяжу банку с пуговицами, — сказала она. — Бабушка всё время забывает, где она стоит.

— Тогда выбери место, которое она сама одобрит, — заметила Ода. — Иначе она будет искать уже не банку, а ленту.

Они попрощались. За палатками открылся проход к старой арке, через которую раньше выносили товар прямо к каналу. Здесь ветер был слабее, и Лин наконец перестала придерживать воротник. Сильва поправила на ней куртку Мары; та была слишком велика, рукава почти закрывали варежки.

— У тебя когда-нибудь был свой сад? — спросила девочка.

— Мой личный? Нет. Я работаю в городском.

— Но цветы ты там сажаешь.

— Да. Это немного как готовить на общей кухне. Ты можешь выбрать кастрюлю и нарезать овощи, но кухня от этого не становится твоей.

Лин задумалась.

— А если кастрюля моя?

— Тогда кастрюля твоя. Но не плита и не место у окна.

— У нас одна большая кастрюля. Бабушка говорит, что каждый в доме имеет право сварить в ней суп.

— Хорошее правило, — сказала Сильва.

— Только нельзя одновременно. Однажды тётя с первого этажа положила туда лук, а сосед принёс яблоки.

— И что получилось?

— Бабушка сказала, что надо было сначала договориться.

Мара улыбнулась. Городской сад действительно часто напоминал ей общую кухню: одному хотелось сохранить запас для морозной ночи, другому — отдать больше прямо сейчас; кто-то предлагал использовать маленький участок для опытов, кто-то боялся, что опыт займёт место у уже знакомых растений. Самое трудное состояло не в том, чтобы найти красивое правило. Нужно было сделать так, чтобы человек из Седьмого двора мог прийти и спросить, почему правило не работает у него дома.

За аркой дорога поворачивала к каналу. На стене старого зернового склада висела металлическая пластина со стёртым рисунком солнца. Мара провела по ней перчаткой и вспомнила лето, когда городские ученики расписывали дорогу от рынка до сада. Тогда пластина была новой и очень блестящей; художники попросили не касаться её до вечера.

— Почему ты остановилась? — спросила Сильва.

— Вспомнила, как мы её ставили. Арсен тогда принёс стремянку, которая не помещалась под аркой.

Наставница усмехнулась.

— Она помещалась. Он поставил её не с той стороны.

— Он сказал, что проверяет, сколько места останется для прохода.

— Конечно. Очень научная проверка.

Лин, заинтересовавшись, подняла голову.

— А потом?

— Потом мы переставили стремянку и закрепили пластину, — сказала Мара.

— И всё?

— Для того дня было вполне достаточно.

Но она помнила другое. Когда краска высохла, они с Арсеном остались у арки, чтобы убрать инструменты. Город шумел у рынка: кто-то смеялся, кто-то спорил из-за того, кому достанется последний кусок пирога, ветер трепал бумажные флажки. Арсен поставил стремянку у стены и сказал, что новый знак слишком легко заметить.

— Разве не для этого его повесили? — спросила она тогда.

— Для этого. Просто теперь никто не скажет, что не нашёл дорогу в сад.

— И тебе не придётся проводить каждого лично.

— Некоторых я бы проводил.

Он не смотрел на неё, когда произнёс это. Проверял, закрыт ли ящик с инструментами. Мара ответила что-то смешное, и он засмеялся. Она уже не помнила своих слов, но помнила, как поздно вечером увидела тонкую синюю полоску краски у него на шее и захотела убрать её пальцем. Не убрала. Не потому, что он не позволил бы, — тогда они ещё не спрашивали друг друга о таких вещах. Ей просто показалось, что прикосновение сделает намерение слишком явным.

Потом были работа, ночные замеры, открытые окна мастерской и бесконечные разговоры о том, как изменить сеть, чтобы людям в нижних домах не приходилось ждать дольше остальных. После комиссии их дороги разошлись так резко, будто кто-то закрыл между ними дверь. А на самом деле никакой двери не было: были её молчание, его отъезд и много дней, в которые каждый мог написать первым.

— Ты о чём? — спросила Лин.

— О том, как мы спорили, с какой стороны ставить стремянку.

— И кто выиграл?

Мара посмотрела на пластину.

— Никак не могу вспомнить.

— Значит, никто, — уверенно сказала девочка.

На мосту их встретил мужчина с тележкой, нагруженной пустыми клетками. Дорога стала уже: с одной стороны к перилам намерзла полоса снега, с другой стояли люди, обсуждавшие закрытие рынка. Мужчина остановился и попросил пропустить его первым.

— В клетках кто-то есть? — спросила Лин.

— Пока нет. Я везу их в мастерскую. Весной отвезём птиц к реке, когда их можно будет выпустить.

— Тогда можно пропустить, — решила девочка. — Птицы не виноваты, что клеток нет дома.

Он вежливо поблагодарил её за разрешение и повёл тележку. Мара заметила, как неровно вращается колесо. Он заметил её взгляд и сказал:

— Я знаю. Оно выдержит до мастерской. Мастер уже ждёт.

— Я не собиралась предлагать ремонт.

— У всех такое лицо, когда смотрят на это колесо.

— Возможно, стоит нарисовать на нём улыбку. Тогда люди будут думать о другом.

Мужчина посмотрел на колесо, словно всерьёз оценивал возможность, и ответил:

— Боюсь, улыбка тоже начнёт вращаться неровно.

Когда он прошёл, дорога неожиданно опустела. Люди с перил переместились к торговой повозке на другом берегу; на канале проступала чёрная вода там, где течение не давало ей замёрзнуть. Сильва остановила Лин на безопасном расстоянии от края и застегнула ей ворот.

— Нам далеко? — спросила девочка.

— За мостом свернём налево. Затем ещё один поворот и двор, — ответила наставница.

Лин посмотрела на тёмную воду.

— Бабушка говорит, в ней спит солнце.

— В воде отражается небо, — сказала Мара. — Но ты можешь представлять, что оно там отдыхает.

— А если солнце устало от всех просьб?

Мара не сразу нашла ответ. Она слишком хорошо знала, как жители смотрят на сад после неудачной ночи: будто солнечные часы можно уговорить длиться дольше, если попросить правильным голосом.

— Тогда мы должны лучше делиться тем, что оно уже дало, — сказала она.

— А ещё можно дать ему пирог, — предложила Лин.

— Это верный способ помириться почти с кем угодно, — согласилась Сильва.

Лин просунула руку в карман и проверила катушку ленты. Она была на месте. Мара подумала, что сама тоже иногда делает подобное: касается в сумке знакомого предмета, когда дорога кажется длиннее, чем должна быть. Не ради вещи — ради уверенности, что часть утра до сих пор с ней.

Они перешли мост. На другой стороне город снова загудел: послышались голоса у торговых саней, перестук деревянных полозьев и чей-то настойчивый спор о праве проехать первым. Мара подтянула ремень сумки и пропустила Лин вперёд, оставив себе сторону дороги, по которой двигался груз.

За мостом дорогу перегородила длинная вереница саней. Одни были нагружены бочками, другие — деревянными ящиками; между ними застряла низкая повозка с вывеской кукольного театра. Над повозкой качалась расписная луна. Когда ветер поворачивал её к свету, на лице луны появлялась трещина — от глаза до нарисованной улыбки.

— Почему они стоят? — спросила Лин.

— Сейчас узнаем, — сказала Мара.

Сильва оставила девочку рядом с собой. Мара подошла к первой повозке. Её хозяин, бородатый мужчина в войлочной шапке, проверял ремень упряжи. Лошадь переступала на месте и косилась на луну так, будто та была живой и могла в любой момент двинуться навстречу.

— На повороте снег сошёл с крыши, — объяснил мужчина. — Проход расчищают, но одну телегу развернуло поперёк. Пока её не уберут, никто не проедет.

— Пешком пройти можно?

— Справа вдоль стены. Осторожно: там после оттепели лёд.

Он поднял руку и показал на узкую дорожку, зажатую между домом и санями. Сверху свисали тяжёлые снежные карнизы. Мара вернулась к Сильве, и они повели Лин вдоль стены. Девочка держалась за длинный край шарфа наставницы, как за поручень. Мара шла первой, проверяя, где подошва цепляется за снег, а где под ним начинается гладкий лёд.

У кукольной повозки кто-то громко заспорил. Маленький мальчик в полосатой шапке тянул взрослого за рукав.

— Мама сказала не идти без неё.

— Я только перенесу тебя через лужу. Видишь? Вот туда, к тёплому подъезду.

Мальчик стиснул челюсти и не двинулся. Взрослый, молодой человек в жилете кукольного театра, устало оглядел очередь и заметил Сильву.

— У нас здесь ребёнок потерялся. Его мать пошла узнать, когда расчистят поворот. Я хотел отвести его в подъезд, пока ноги не замёрзли, а он не верит, что я не собираюсь унести его с собой.

— Мама не говорила идти в подъезд, — упрямо повторил мальчик.

Лин шепнула Маре:

— Это правильно. Бабушка тоже говорит никуда не уходить.

Мара присела перед мальчиком так, чтобы не заслонять от него дорогу.

— Как тебя зовут?

— Савик.

— Савик, ты знаешь, во что одета мама?

— В красную шапку. И у неё сумка с птицей. Она обещала, что мы посмотрим луну.

Он кивнул на большую расписную луну над повозкой. Та как раз повернулась к нему обратной стороной: без лица, с деревянными поперечинами и куском верёвки.

— Тогда мы скажем ей, что ты ждёшь здесь. Ты сможешь постоять с Лин и Сильвой? Они никуда не уйдут, пока я ищу твою маму.

— А если она придёт, когда вы уйдёте?

— Я буду искать вдоль очереди. Если вы встретитесь, помаши мне или попроси кого-нибудь позвать.

Савик посмотрел на Лин. Та подняла руку в большой чужой варежке.

— Я тоже жду, — сказала она. — Только мы потом пойдём к моей бабушке.

— А луну возьмёте?

— Она большая.

— Моя мама говорит, большую вещь тоже можно унести, если разобрать.

Мальчик встал рядом с Лин. Сильва присела у стены, чтобы слышать их обоих, и поправила ворот его пальто. Молодой человек из театра снял с повозки сложенное одеяло и укрыл им детей вместе. Савик тут же высунул руку проверить, видна ли луна.

Мара пошла вдоль саней. Поворот действительно перегородила телега с мешками; одно её колесо попало в выщерблину под снегом. Двое рабочих пытались поднять ось, но каждый раз дерево соскальзывало с металлического ломика. За ними женщина в красной шапке спорила с дворником.

— Я не прошу вас открыть дорогу для меня одной, — говорила она. — Мой ребёнок остался у театра, а люди стоят плотной стеной.

— Он с кем?

— Я оставила рядом с повозкой, там были артисты. Сказала не уходить.

— Он и не уходит, — вмешалась Мара. — Его зовут Савик? Он с моей наставницей и девочкой из Седьмого двора. Ждёт вас у расписной луны.

Женщина резко обернулась.

— Он не плачет?

— Пока спорит о том, можно ли разобрать луну и унести её с собой.

Женщина выдохнула. Потом заметила, как один из рабочих снова приподнял телегу, и машинально подставила плечо под край кузова. Дворник попросил её отойти: если мешки сдвинутся, достанется всем.

— Я могу помочь? — спросила Мара.

— Если есть перчатки и не страшно испачкаться, — ответил рабочий. — Нам надо разгрузить два мешка, чтобы поднять ось. Но погонщик ушёл за санями, а без него я не знаю, куда их складывать.

Женщина в красной шапке оглянулась на очередь.

— Савик останется на месте?

— Сильва рядом. Он дал слово.

— Тогда покажите, за какой край брать.

Они перенесли мешки к стене, подальше от дороги. Внутри оказались не мука и не уголь, а пустые стеклянные бутылки: каждая тихо звякала о соседнюю. Дворник нашёл широкую доску, подложил её под колесо. Теперь телегу удалось приподнять, но поворот оставался скользким. Один из рабочих посыпал его песком из стоявшего у стены ящика, и лошадь осторожно вытянула груз на ровное место.

Люди в очереди зааплодировали — не торжественно, а с тем облегчением, с каким встречают движение, которое уже перестали ждать. Дворник поднял ладонь:

— Не все сразу! Сначала освободите место для тех, кто пешком.

Мара помогла женщине в красной шапке протиснуться обратно. Савик увидел мать раньше, чем она успела позвать, и побежал к ней. Одеяло соскользнуло на снег. Лин подняла его за край, но удержать всё целиком не смогла; артист театра подхватил второй угол.

— Я не ушёл, — с гордостью сообщил Савик матери. — А мы подумали: луну можно отвезти на трёх санках, если снять её с палки.

— На четырёх, — поправила Лин. — На трёх она перевернётся.

Женщина поблагодарила Сильву и молодого человека из театра. Савик не отпускал её руку. Когда люди начали двигаться, артист закрыл лицо луны тканью: лошадь передней повозки перестала коситься назад.

— Вы не слишком задержались из-за нас? — спросила женщина Мару.

— Нам всё ещё нужно в Седьмой двор. Но дорога теперь свободна.

Она не сказала, что каждая минута в тепле значила для Лин и её бабушки. Женщина и так пыталась извиниться за то, что попросила помощи. Мара знала: нельзя требовать от людей правильного выбора каждую минуту, особенно когда они боятся за ребёнка.

Они прошли поворот и свернули в сторону нижней улицы. Здесь снега было меньше: дома защищали дорогу от ветра, а с крыш свисали длинные серые сосульки. Сильва попросила идти ближе к наружному краю, где на стенах не было козырьков.

Лин всё ещё оглядывалась на скрывшуюся повозку.

— Я ни разу не была в театре, — сказала она. — Бабушка обещала, когда я стану достаточно большой, чтобы сидеть тихо.

— Ты умеешь сидеть тихо, — ответила Мара.

— Я умею. Но если у куклы отвалится рука, я должна буду ей сказать.

Сильва засмеялась. Лин повернулась к ней, удивлённая, будто не ожидала, что взрослый хранитель сада способен смеяться посреди дороги.

— Иногда артисты сами замечают, что рука отвалилась, — сказала Сильва.

— А если нет?

— Тогда можно сказать после представления.

— А если кукла обидится, пока ждёт?

Мара вспомнила расписную луну с трещиной и человека, который укрыл детей, хотя мальчик отказался идти с ним. Она не знала, что ответить на вопрос, где забота заканчивается и начинается нетерпение. За последние дни взрослые вокруг неё тоже торопились решить за других, какая помощь им нужнее.

— Наверное, можно сначала спросить, нужна ли ей помощь, — сказала она.

— У куклы?

— У артиста, который её держит.

Лин серьёзно обдумала это и кивнула.

За поворотом у линии стоял знак городской службы. Мара подтянула ремень сумки, а Лин крепче взяла Сильву за руку. Они почти дошли.

Глава 2. человек у заслонки

Арсен стоял на коленях у открытого узла, когда они пришли. Он снял крышку с канала и положил рядом инструменты в том порядке, в каком собирался их брать. Старая привычка, подумала Мара, и тут же разозлилась на себя: она имела право помнить эту привычку, но не делать вид, что знает человека целиком.

Он поднял голову на шаги. На миг его взгляд остановился на ней, потом перешёл к Лин и горшку.

— Седьмой двор? — спросил он.

— Да, — ответила Сильва. — У них холодно четвёртый день. У входа температура в норме.

— У входа, — повторил Арсен. — А дальше не обязательно.

Он предложил девочке присесть на ящик. Лин отказалась: сказала, что покажет дорогу до конца. Арсен не стал спорить, только достал из кармана сухарь и спросил, можно ли угостить. Девочка посмотрела на Мару. Та кивнула. Лин взяла сухарь и спрятала половину в карман.

— Для бабушки, — объяснила она.

За открытой заслонкой вода двигалась медленно. Арсен опустил в неё прибор на длинной ручке и подождал. Стрелка дрогнула.

— Здесь тепло есть. Но расход меньше расчётного.

— Утечка? — спросила Мара.

— Возможно. Или кто-то прикрыл следующую задвижку. Или забилась труба. Я пока вижу только то, что вижу.

— Я не утверждала, что это утечка.

— Ты спросила. Я ответил.

Сильва посмотрела на них обоих и закрыла крышку своего прибора. Арсен поднялся. Мара помнила его в синей куртке службы каналов и с золотой нашивкой мастера. Теперь нашивки не было. На рукаве тёмного пальто остался светлый прямоугольник, где её отпороли.

Седьмой двор занимал низину между старыми домами. Трубы здесь проходили в подвалах, а не по фасадам: строители когда-то решили, что так меньше тепла уйдёт в воздух. Подвалы были общими, и ключ от каждого хранился у старшей по дому. Бабушка Лин открыла дверь в первом подъезде. Её звали Иара. Она стояла у порога в двух платках и держала в руках список квартир.

— Я отметила, у кого дети и у кого вода замёрзла, — сказала она. — Если не успеете ко всем, начните сверху.

— А вы? — спросила Сильва.

— Я могу ходить. Те, кто наверху, не могут.