Эхо Сапфира

На обратном пути он не бежал. Он шёл медленно, переваривая увиденное. В ушах больше не звенели слова о повиновении и управлении. В них стоял глухой, сочный звук глины, шлёпающей о дно корыта, и тихое, размеренное сопение Ники, когда она помогала отцу. Он не стал учеником. Даже не прикоснулся к глине. Но он сделал первый, самый трудный шаг – он увидел. И этого уже было достаточно, чтобы его старый мир дал ещё одну, более глубокую трещину. Завтра он вернётся к своей кадке. Потому что теперь ему было что рассматривать. Не только девочку с глазами мёда, а целый космос смысла, скрытый в обычной, повседневной работе.

По происшествию нескольких месяцев Ника привыкла, что каждый день к ним домой прибегал этот мальчишка из богатой семьи. Он становился частью их маленькой мастерской – молчаливым, внимательным призраком в углу. Сначала она и сама вела себя как тень, избегая его взгляда, отвечая односложно. Мать наказывала: «Не заводи разговоров. Он не наш». Но привычка – страшная сила. А ещё – любопытство. Поначалу он просто сидел, и Ника чувствовала на себе его взгляд, странный и неуместный. Потом, через неделю, Вукол сдержал слово и дал ему первый урок – месить глину. Георгий делал это ужасно. Его тонкие, привыкшие держать перо пальцы не справлялись с вязкой массой. Глина липла к рукам комками, он пыхтел, краснел, а результат был похож на бесформенную лепёшку. Ника, наблюдая краем глаза, едва сдерживала смех. Но отец не смеялся. Он молча показывал снова и снова, его терпение было безграничным, как у скалы. И однажды, когда Георгий в очередной раз испортил партию, сгоряча швырнув ком в корыто, Ника не выдержала. Она подошла, молча встала рядом, взяла его неуклюжие руки в свои маленькие, ещё липкие от глины, и вложила между ладоней правильный ком.– Не жми так, – прошептала она, почти не открывая рта. – Она живая. Её надо не ломать, а уговаривать. Папа меня так учил. – Её пальцы легли поверх его, мягко направляя движение. – Вот так. По кругу. Чувствуешь, как она поддаётся?

Георгий замер. Он чувствовал не глину. Он чувствовал тепло её рук, шершавую кожу на кончиках её пальцев, её дыхание у своего уха. В этот момент мир сузился до точки соприкосновения. И глина вдруг послушалась. Ком стал ровным, упругим шаром.– Видишь? – она отпустила его руки и отступила. Для семилетней Ники это было как часть ее обыденной жизни, но не для Георгия… С того дня что-то изменилось. Лёд растаял. Они не стали друзьями в обычном смысле – слишком многое их разделяло. Но они стали… соучастниками. Молчаливыми сообщниками в этом маленьком бунте против правил их миров. Он начал задавать вопросы. Сначала Вуколу, с почтительным «мастер Вукол», о сортах глины, о температуре обжига, о глазури. Потом, осторожно, и ей.«Ника, а почему этот горшок треснул?» или «Эта краска такая яркая, это из той медной ржавчины?» Она отвечала осторожно, но по делу. Обнаружилось, что Георгий схватывает на лету. Однажды он принёс обломок старой амфоры, найденный в их саду, и они всей семьёй полчаса ломали голову, как добиться такого оттенка терракоты. В эти моменты границы стирались. Был мастер Вукол, подмастерье Ника и… любознательный ученик Георгий.

Феодора наблюдала за этим с растущей тревогой. Она видела, как дочь постепенно перестаёт смотреть на мальчика как на чужака. Как в её глазах, когда он наконец-то вытянул на круге ровную, хоть и кривоватую, стенку горшка, блеснула настоящая, невольная радость. Ей было боязно за пропасть между ними, что ее милейшая дочь привяжется к мальчику. Но дружба между этими двумя уже зарождалась и становилось сложнее ее прервать. У Ники впервые появился друг, который не просто зовет ее играть на улице, но и разделяет с ней ее жизнь.

Их разговоры, сначала осторожные и исключительно о деле, стали постепенно расширяться.– А у тебя много книг? – спросила Ника как-то раз, когда он рассказывал о новом учителе-грамматике. Георгий кивнул.– Да. Целый шкаф. Свитки и кодексы. Некоторые с картинками.– Картинками? Какими? – её глаза округлились.– Ну… Растения, звери, карты звёздного неба. И люди в старинных одеждах.Ника замолчала, в её воображении уже рисовались эти чудеса. А Георгий, видя её интерес, на следующий день принёс то, на что осмелился – не книгу, а обрывок пергамента, на котором он сам, коряво, но старательно, срисовал с книги изображение дракона. Он сунул ей его в руки, когда Вукол отвернулся, и тут же покраснел, как маков цвет.– Это… Из бестиария. Чудовище, – пробормотал он. Ника разглядывала рисунок с благоговейным ужасом и восторгом. Это была её первая «книга». Она спрятала пергамент в складках своего передника, и он стал её самой ценной тайной.

А однажды Георгий пришёл не после полудня, а поздно вечером, когда уже стемнело. Он был бледный, взволнованный, и в глазах его стояли слёзы гнева и унижения, которые он отчаянно сдерживал. Оказалось, отец устроил ему публичный разнос за небрежность в уроках фехтования. «Ты позоришь имя! Тебе место не с мечом, а с прялкой!» – кричал динат. Георгий не плакал. Он сел на свою кадку, сжал кулаки и уставился в земляной пол. Ника, увидев его таким, исчезла и вернулась с двумя ещё тёплыми лепёшками, которые мама пекла утром. Молча протянула одну ему. Он взял, не глядя, и стал есть, стиснув зубы, будто не хлеб разрывал, а свою обиду.– Мой папа тоже иногда ругается, – тихо сказала Ника, садясь рядом на пол, не на кадку. – Когда я треснула самую большую амфору для заказа. Он тогда не говорил со мной весь день. Это было страшно. – Георгий поднял на неё глаза. В них был немой вопрос: «И что?» – А на следующий день он посадил меня за круг и сказал: «Ломать – не строить. Давай, теперь сделаем новую, лучше прежней». И мы сделали.Это была не жалость. Это было понимание. Глупое, детское, но понимание: отцы бывают суровы. И боль от этого – общая. Георгий ничего не ответил. Но доел лепёшку, разжал кулаки и под конец вечера неуверенно улыбнулся, когда Ника, показывая ему готовую вазу, пошатнулась и чуть не уронила её, а он инстинктивно подхватил.

Феодора видела эти лепёшки, видела этот обмен взглядами. Сердце её сжималось всё сильнее. Она подошла к мужу, когда дети, да, она уже не могла думать о Георгии иначе, были заняты у печи.– Вукол, это уже не игра. Она делится с ним хлебом. Он приносит ей свои рисунки, учит ее грамоте. Они стали близки. – Вукол, не отрываясь от проверки температуры в горне, вздохнул.– Они стали людьми друг для друга, Феодора. Не господином и крестьянкой. Не динатом и плебсом. Просто… Георгием и Никой. Разве это плохо?– Это опасно! – прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала паника. – Для неё! Когда это кончится – а это кончится, – ей будет в тысячу раз больнее, чем если бы он так и остался молчаливой тенью в углу!– Может, и не кончится, – тихо сказал Вукол, наконец глядя на жену. В его глазах была странная, твёрдая надежда. – Посмотри на него. Он прибегает сюда не от скуки. Он здесь дышит полной грудью. Может, наш мир для него и есть настоящий. Дай ему шанс. Я вижу, он другой. – Феодора покачала головой. Она не верила в чудеса. Она верила в сословия, в пропасть, в неизбежность боли. Но и остановить уже ничего не могла. Дружба, тихая и крепкая, как корень, пустилась между их детьми. И вырвать её теперь можно было только с мясом и кровью сердца Ники.

А сами «дети» об этом не думали. Они жили в сегодняшнем дне. В совместной тайне – обрывке пергамента с драконом, спрятанном под черепицей на крыше. В общем смехе, когда Георгий впервые сам, без помощи, вынул из печи свой крошечный, корявый, но целый кувшинчик. В тихих разговорах о звёздах из книг и о том, какой оттенок даёт добавление толчёного малахита в глазурь. Их миры, такие разные, начали перетекать друг в друга, создавая третий, общий – маленькую, хрупкую вселенную мастерской, где он был не наследником Ласкарисов, а просто Георгием, а она – не дочерью гончара, а просто Никой, самым интересным человеком, которого он когда-либо встречал. И никто из них тогда ещё не знал, что эта вселенная, такая прочная в лучах закатного солнца, льющихся в дверь мастерской, была обречена. Их ждало время. Оно уже подкрадывалось к ним на цыпочках. Оно пряталось в тревожных разговорах взрослых об османах, в приказе отца Георгия чаще посещать военные учения. Оно дремало в том, как Вукол стал позже гасить печь и раньше запирать мастерскую, будто чувствуя, что эпоха мирного ремесла подходит к концу. И больше всего оно таилось в них самих – в новых, неловких чувствах, которые прорастали сквозь детскую дружбу.

***

1449 год.

Очередной весной Георгию исполнилось шестнадцать лет. Его плечи стали шире, голос – ниже. Он по-прежнему приходил в мастерскую, но теперь его взгляд, когда он смотрел на Нику, загоравшуюся у печи, становился длиннее и глубже. Он ловил себя на мысли, что наблюдает не только за её руками, творящими форму, но и за изгибом её шеи, за тем, как выбившиеся пряди волн прилипают ко лбу. И ему становилось странно и жарко внутри.

К Нике приближалось ее тринадцатилетие, которое выпадало на эту осень. Она уже не та семилетняя девочка, что учила его месить глину. В её движениях появилась новая грация, а в глазах – более осознанная грусть, когда она видела, как Георгий, понурившись, собирается уходить к своим «благородным» обязанностям. Она начала замечать, как он вырос, как стал сильнее, и её сердце, когда он случайно касался её руки, теперь билось чаще – не от страха, а от чего-то смутного и сладкого. Их разговоры стали тише, а паузы между словами – значительнее. Они всё ещё смеялись над его кривыми горшками, всё ещё спорили о рецептах глазури. Но теперь, когда их пальцы встречались на одном и том же куске глины, они оба замолкали, и воздух между ними становился густым, как невысказанная тайна.

Феодора видела это. Видела, как дочь расцветает, и как этот расцвет приходится на того, кому она никогда не будет позволено принадлежать. Её страх перестал быть абстрактным. Он стал конкретным, как нож у горла. «Скоро, – думала она, глядя, как Георгий поправляет на Нике соскользнувший с волос платок. – Скоро он это поймёт. Нике пора искать жениха. Приближается брачный возраст.» А Вукол всё ещё верил. Он видел в Георгии не избалованного богатого отпрыска, а человека, который выбрал их мир по зову сердца. Он учил его не только ремеслу, но и тихой, честной стойкости. «Прямо держи спину, сынок, – говорил он ему, когда у того что-то не получалось. «Не перед трудностью, а перед собой. Будь честен с глиной, и она будет честна с тобой» – и Георгий, наследник динатов, кивал, впитывая эту простую мудрость, которая казалась ему куда ценнее всех трактатов. Но даже мудрость Вукола не могла остановить ход истории. Где-то далеко, за стенами Константинополя, зрел новый султан. Где-то в кабинетах дворца его отец, Алиос Ласкарис, вёл тревожные переговоры о союзах и обороне. А в маленькой мастерской, пахнущей глиной и надеждой, догорали последние, самые золотые дни детства.

Они ещё смеялись. Ещё верили, что их вселенная, скрытая в полутьме за грубой дверью, вечна. Что завтра, после полудня, он снова прибежит, скинув на ходу парадный плащ, а она уже будет ждать его с куском влажной, прохладной глины и с готовой улыбкой в медовых глазах.

Они не знали, что это «завтра» уже на счету. Что каждый их совместный час отмерен безжалостным песком гигантских исторических часов, которые тикали над судьбой всей империи. И что скоро им придётся выбирать уже не между глиной и мечом, а между долгом и любовью, между жизнью и смертью, между двумя мирами, которые вот-вот должны были столкнуться с такой силой, что их хрупкая общая вселенная не имела никаких шансов уцелеть. Пока же они просто жили. Дышали одним воздухом. И их будущее, такое страшное и неизбежное, было ещё всего лишь тенью на стене от пламени печи – трепещущей, неясной и такой далёкой в тёплом, уютном свете сегодняшнего дня.

Глава XI

Вероника проснулась от того, что в комнате стало очень холодно.

– Я забыла закрыть окно… – пробурчала она в подушку, а затем медленно поднялась с кровати. Ей всегда нравилось спать в прохладе, но, видимо, по прогнозу ночью температура упала намного ниже из-за передаваемого усиления ветра. – Зато свежо.

Вероника потянулась и подошла к окну, чтобы его закрыть. На улице все также лежал снег, но душа уже требовала весны. Словно, с ее приходом что-то должно было измениться. Вероника еще раз посмотрела в окно и провела рукой по своим кудрявым непослушным волосам. Неожиданно ее рука зацепилась в каштановой копне.

– Да что ты, – прошипела она, пытаясь освободиться. И только в через пару секунд Вероника поняла, что всему виной кольцо, которое она забыла снять. Ей пришлось подойти к зеркалу, потому что попытка распутать «вслепую» – провалилась. Черт. Не хватало еще повредить его. Вероника спокойно вытянула палец из кольца, и оно звонко упало. – Серьезно?

Звук получился неожиданно громким в утренней тишине. Металлический, чистый, он словно разбудил не только её, но и саму комнату. Вероника замерла, глядя на кольцо, лежащее на деревянном полу. Сапфир смотрел в сторону окна, ловил бледный утренний свет и отражал его синей точкой на потолке. Она присела на корточки, но не торопилась поднимать. Просто смотрела и в какой-то момент перед ее глазами возник образ юноши, отдаленно похожего на Ласкариса. Вероника покачала головой и наконец-таки подняла кольцо.

– Что ты со мной делаешь? – прошептала она, обращаясь то ли к кольцу, то ли к себе, то ли к тому, кто беспардонно врывался в ее голову. Но ответа не было. Только холодный камень, который смотрел на нее с собственных рук, и в глубине его, казалось, плавали тени прошлого.

***

– Ника, – голос Насти штурмом ворвался в сознание. – Алло?

– Прости, я задумалась.

– О чем же? Или быть может… О ком? О Ласкарисе? – Вероника вновь услышала этот издевательский тон своей подруги и гулко выдохнула.

– Нет, не о нем.

– А вот если бы прислушалась ко мне, то думала. Вы уже месяц работаете чуть ли не бок о бок друг с другом и этим твоим дипломом. Милая, перед тобой такой красавчик, а ты в слепую играешь!

– Насть, я сейчас сброшу звонок. Хватит меня с ним сводить. Он что, последний мужик на планете?!

– Даже если ты сбросишь звонок – тебя это не спасет. Мы живем в одной квартире, – усмехнулась Настя и отключилась.

– Вот же… – Вероника не успела договорить, ведь перед ней стоял ее научный руководитель. Ласкарис посмотрел на нее, немного приспустив очки, а после кивнул в знак приветствия. – Здравствуйте, Георгий Алиевич.

– Доброе утро, – сдержанно и сухо. Как всегда. И о чем только Настя думает? – Вы вовремя. Я как раз шел в кабинет.

– Я… Я тоже, – произнесла Вероника, судорожно пряча телефон в сумку. – Я к Вам. То есть на консультацию.

– Я знаю, – Георгий Алиевич сделал короткую паузу и поправил очки. – Пройдемте.

Он двинулся в сторону кабинета, не оглядываясь. У Вероники было ощущение сродни тому, как в школе ее застукали за написанием шпаргалки в женском туалете, – неприятно, что вспотели ладони. Но она продолжала идти за Ласкарисом, осматривая его спину. Он всегда предпочитал классический стиль одежды: брюки, рубашка, жилет или однотонный джемпер. Но Вероника отметила, что он был подтянутым и широкоплечим для человека, что торчит среди архивов.

Ай-ай-ай, о чем ты думаешь? Это все влияние Насти.

Будто слыша в своей голове голос подруги, Вероника замотала ей из стороны в сторону. Эти ненужные мысли максимально мешали сосредоточиться на предстоящем разборе написанного черновика диплома. Было предпочтительнее, если бы он просматривал все дистанционно, но Георгий Алиевич предпочитал личные встречи. И это в век интернета…

В кабинете все было без изменений. Вероника даже, отчасти, привыкла к этому запаху пыли и аромату одеколона своего научного руководителя. Ласкарис прошел к своему креслу, жестом указав на стул напротив.

– Присаживайтесь.

Вероника села, положив перед этим ему на стол папку с распечатанным черновиком. Столько из-за него бумаги трачу. Раздражает. Георгий Алиевич начал читать работу.

– В целом неплохо, – подытожил он. – Но меня смущает список литературы. Тут не все…

Ласкарис говорил о дипломе, а Вероника смотрела на его руки. Длинные пальцы, спокойные, уверенные движения, когда он перелистывал страницы. Руки учёного. Руки, которые, возможно, держали эти страницы сотни раз. Руки, которые…

– Вероника?

Она вздрогнула.

– Простите, задумалась.

– Я заметил, – в его голосе не было осуждения. Скорее, легкое любопытство. – Вы сегодня совсем собранны. Все в порядке?

– Да, – слишком быстро ответила Вероника. – Все хорошо. Просто не выспалась.

Он кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то – тень недоверия или, наоборот, понимания. Георгий Алиевич откинулся на спинку кресла, снял очки и принялся протирать стекла. Без них его лицо казалось другим – более открытым, более уязвимым. И еще более знакомым.

– У Вас есть вопросы ко мне?

– Да, – начала Вероника. – Можно ли перейти на дистанционный формат корректировок?

Ласкарис явно не ожидал подобного. Его серо-голубые глаза будто резко стали на пару тонов темнее.

Красотка, а если он сейчас тебе забракует весь черновик?

– Хорошо, – тихо произнес он, будто это решение ему далось тяжело. – Я тогда буду ждать правки от Вас в мессенджере. Номер, надеюсь, Вы сохранили.

Вероника не зная, что ответить, просто, как болванчик, закачала головой, и, бросив скромное «Cпасибо. До свидания.», убежала из кабинета. Она летела по коридору, не разбирая дороги. Сердце колотилось где-то в висках, а ладони вспотели еще сильнее. Свернув за угол, в пустую нишу у окна, Вероника прижалась спиной к холодной стене. Что это было? Она просто попросила о дистанционной работе. Логично, удобно, современно. Ничего личного. Так почему у нее такое чувство, будто она только что предала кого-то? Почему перед глазами до сих пор стоит его лицо – без очков, без маски, такое живое?

– Дура, Вероника, – выдохнула она, закрывая лицо руками. – Полная дура. Но он так похож… На Георгия из сна… Надо урезать Насте возможность говорить о Ласкарисе. Подумать только! Он мне снится!

Мимо прошла небольшая компания людей, которые косо посмотрели на Веронику. В этот момент она задерлась и спрятала лицо за волосами. Он мне снится… Ей хотелось отогнать подобные мысли. Головой было ясно, что это все было навязано подругой. Но сердце… Сердце начинало биться быстрее, словно говоря: «Это судьба!» Вероника благодарила сейчас Настю лишь за то, что с ее подачи она начала принимать антидепрессант, которые не давали разреветься от любой ситуации, что происходила. Но не за эти мысли о Георгие. Георгий? Имею ли я право его так называть?

– Вероника, – из мыслей ее вырвал голос. Она подняла глаза. Ласкарис. Легок на помине. – Вы забыли.

Он протянул папку, которую она намеренно оставила в его кабинете.

– Спасибо, – тихо произнесла Вероника.

– Вы на меня обижены? – Вопрос был больше личного характера, нежели рабочего. Но в его глаза была надежда. Надежда услышать: «Нет». – Или, быть может, я что-то не так сказал?

– Нет, – резко перебила она. – Не в этом дело. Просто мне неудобно. Сейчас больше нет пар, мы все заняты дипломами. Я бы хотела иметь чуть больше свободного времени.

– Я Вас понял, – в его голосе было слышно облегчение. Свет от окна падал прямиком на его глаза, которые под солнечным светом выглядели как льдинки. Вероника невольно засмотрелась. Какие красивые… – Вы должны понимать, что некоторые консультации будут требовать личных встреч.

– Да, я понимаю, но для корректировок диплома не всегда они нужны.

– Не буду спорить, – Георгий поправил очки на переносице. – Сегодня в шесть вечера я буду проводить семинар по истории византийского ремесла. Мне было бы приятно, если бы… Если бы Вы посетили его.

Сейчас перед Вероникой стоял не ее научный руководитель, не преподаватель и куратор, а молодой парень, который ведет себя максимально смущенно. Он смотрел прямо в глаза, ни на миллиметр не отводя их. И чем дольше длился этот зрительный контакт, тем сильнее Вероника не понимала почему ей не хочется отвернуться. Внутри нее боролись два голоса – рассудительный и отчаянно смелый. Первый говорил о том, что ничего невероятного тут нет, Георгий – научрук, а семинар полезен для диплома. Но второй… Второй был голосом Насти, который кричал о том, что Ласкарис смущается и смотрит по-особенному. Вероника сглотнула.

– Я приду, – выдохнула она.

И в этот момент его глаза стали теплее. Не те холодные льдинки, что прекрасно переливались под солнечным светом. Нет, они стали голубее, словно отражение неба на воде. Как у Георгия из сна. В этих глазах, спрятанных за очками, появилось что-то живое, почти уязвимое. Он улыбнулся – не сдержанно, как обычно, а открыто, по-настоящему.

– Правда?

– Правда.

Он выдохнул – так, будто боялся отказа.

– Тогда до шести. Я Вас встречу у главного входа университета.

– До шести, – эхом отозвалась Вероника.

Георгий кивнул, развернулся и пошел по коридору. Но теперь его шаги были другими – легче, свободнее. И Вероника поймала себя на мысли, что смотрит ему вслед и улыбается. Что со мной происходит? Она не знала ответа, но нутром чувствовала, что сегодняшний вечер изменит многое.

После консультации Вероника пулей влетела в квартиру, зная, что Настя дома. Подруга выглянула из своей комнаты, как только услышала грохот в коридоре.

– Ник, – она выглядела рассеяно. – Все нормально?

– Нет! – Вероника скатилась спиной по входной двери.

– Да что произошло?

– Это все ты виновата! Если бы не твои нескончаемые «присмотрись», то я сейчас не…

Глаза Насти поползли наверх и довольная улыбка, как у Чеширского кота, растянулась на ее лице.

– Что у вас произошло? Рассказывай!

– Я на него пялилась, потом отказалась от личных консультаций, а потом убежала и думала о нем… Потом он снова вынес мне мою чертову папку и позвал на семинар сегодня.

– Погоди-погоди, ты что? Ника, когда я говорила: «Присмотрись» – я не говорила буквально пожирать его глазами! – Настя расхохоталась, за что Вероника в нее швырнула свою шапку.

– Это не смешно, Настя!

– А по мне, так очень, – она не переставала хихикать.

Вероника сползла по двери еще ниже, оказавшись почти на полу. Волосы растрепались, щеки горели, а в груди бушевал ураган из стыда, смущения и какого-то дурацкого, запретного счастья.

– Я пропала, – простонала она, закрывая лицо руками. – Полностью пропала. Ты понимаешь? Я смотрела на его глаза, Насть, и думала: "Какие красивые…"

– О-о-о, – Настя присела рядом на корточки, с интересом разглядывая подругу. – Это уже диагноз. Поздравляю, у тебя лайт-версия Ласкарисоза.

– Чего?!

– Ну, болезни имени Ласкариса. Симптомы: учащённое сердцебиение, потеря ориентации в пространстве, неконтролируемое разглядывание объекта, – она загнула пальцы. – И главное – полное отрицание очевидного.

– Я не отрицаю, – буркнула Вероника в ладони.

– О, прогресс! – Настя всплеснула руками. – Значит, признаёшь, что он тебе нравится?

– Я признаю, что у него красивые глаза, – упрямо ответила Вероника, не поднимая головы. – Это не одно и то же.

– Допустим, но мне нравится то, что ты его заметила, – горделиво произнесла подруга.

– Он пригласил меня сегодня на семинар, в шесть вечера.

– Как интересно, – Настя скрестила руки на груди. – И ты, как обычно, сказала, что подумаешь?

– Я согласилась.

– Что? Ты? Серьезно?

Вероника лишь смущенно опустила голову и просто молча встала, чтобы снять пальто. Она чувствовала на себе взгляд Насти. И ей самой было не понятно то, как быстро согласилась на предложение Ласкариса.

– Ты что-нибудь нашла о кольце?

– Ника, не съезжай с темы!

– Я не съезжаю, а продолжаю. Это все взаимосвязанно.

– Нет, именно об этом кольце ничего нет. Гравировку на нем тоже не смогла прочесть. Но я уверенна, что это византийское золото. Слишком много совпадений с ювелирными изделиями того времени и места.

Вероника ничего не ответила и просто прошла в свою комнату.

– С кольцом более-менее ясно. Вопрос следующий: зачем оно Георгию? – Это было фатальной ошибкой назвать Ласкариса «Георгием», потому что Настя заулыбалась так, что Веронике стало страшно. – Настя, молчи…

– Хорошо-хорошо, – вскинула руки подруга. – Но мне не ясно то, кто ты и куда дела Нику? Моя Ника никогда не соглашается сразу на авантюры.

– Боже… Я просто захотела. Посмотреть на него.

Вероника ощущала, как ее щеки начинали гореть. Это было правдой. Она действительно хотела посмотреть на него, услышать голос и снова дождаться момента, когда он снимет очки. Ей хотелось понять почему Георгий появлялся в ее голове все чаще. Даже во снах. Почему? И поэтому она согласилась придти на семинар, будто там будут ответы. Хотя бы минимальные. Хотя бы те, которые волнуют ее сердце.