Эхо Сапфира

– Понимаете, Вероника, – он начал говорить, снимая с себя пальто, перед этим поставив кофе на свой стол. – Помимо того, что я еще являюсь архивным работником библиотеки, я еще и преподаватель на кафедре «Архивоведения». И так как Вы и еще пару студентов без научных руководителей, то деканат принял решение распределить вас между несколькими преподавателями. Я взял Вас из-за того, что Ваша тема диплома связана с моим кураторством. – Веронике было нечего сказать. Она не ожидала такого поворота, ведь этот вопрос уже был поднят в начале учебного года в деканате и на нее просто «не нашлось» научрука. А теперь она слышит это. Чертова бюрократия!

– Ясно.

– Вы мне поверили? – Вопрос был задан резко и с насмешливостью в голосе. Серо-голубые глаза Ласкариса буквально въедались в ее. Что за шутки? – Я лично подошел в деканат после нашей встречи и закрепил Вас за собой. Это моя личная инициатива.

И в этот момент ноги подкосились, а пальцы на руках стали снова неметь. Сейчас он не был похож на того человека, которым показался в первую встречу. Хорошее настроение?

– Вы принесли то, о чем я Вас просил?

– Да, – голос Вероники прозвучал хрипло. Она судорожно потянулась к своей сумке, пальцы плохо слушались. – Вот… курсовые. И список фондов… – Она протянула папку, и их пальцы едва коснулись. От прикосновения к его сухой, прохладной коже её будто ударило током. Рука ее задрожала, папка упала на край стола, и несколько листов рассыпались по полу. В моменте Вероника увидела, что Ласкарис пытался ей помочь, но одернул руку, словно от огня.

– Простите, – выдохнула она, чувствуя, как горит всё лицо. Он молча наблюдал, сквозь свои очки, пока она собирала выпавшие листы. Но было видно сжались его кулаки, а жилки на челюсти напряглись. Интересно…

– Ничего, Вы видимо еще не согрелись, раз руки не слушаются, – он встал из-за стола и быстрым движением рук поднял все. Вероника опешила. Это что, насмешка?

– Вы правы.

– Итак, – Ласкарис бегло прошелся по листам. – Все хорошо. На основе этого всего Вы можете приступать к написанию диплома. Советую не тянуть. Уже январь близится к концу.

– Я знаю, – Вероника поправила ворот рубашки. – Но мне каждый раз нужно будет приезжать к Вам?

– Не беспокойтесь, – он отложил бумаги и поправил очки. – В этом нет необходимости. – Ласкарис протянул Веронике визитку с номером телефона. – Я занимаюсь еще репетиторством, поэтому вот Вам мой номер.

Вероника взглянула на визитку. Она протянула руку, чтобы взять карточку, но рукав ее рубашки не вовремя решил оголить запястье. «Ласкарис Георгий Алиевич. Репетитор по истории и обществознанию.» Что-то в этой картонке было такое, что заставляло завязывать в кишках тугой узел. Вероника тряхнула рукой, незаметно поправляя рукав. Не увидел.

– Хорошо. Куда мне записать свой номер? – Она оглядела его стол в поисках канцелярских стикеров, но не увидела их.

– Не нужно, – произнес он, смыкая на подбородке свои руки. – Ваш номер дал мне деканат.

Брови Вероники полезли вверх от удивления. С каждым новым фактом от него она сильнее начинала сомневаться, что информацию о ней ему предоставили самостоятельно. Она увидела, как Ласкарис заулыбался сквозь замок из рук.

– Вы очень милая, когда Ваши эмоции открыты другим. Почаще показывайте себя миру.

– Что?

– Что?

Вероника начинала чувствовать раздражение при разговоре с ним, но это его игривое настроение вызывало в ней интересные эмоции, которые ранее ей были чужды. Они были страшны и привлекательны одновременно. Как и Ласкарис… Вероника машинально покачала головой из стороны в сторону, отгоняя эту мысль. Он все также смотрел на нее исподлобья, держа руки сцепленными. Он был красив. Настя говорила не шутя. Действительно греческая статуя. А его очки, они были к лицу. В какой-то момент Вероника поймала себя, что хочет снять их и взглянуть в его глаза без них, хоть их цвет было видно и так хорошо, но почему-то… Почему-то она позволила себе о таком подумать. Сердце решило застучать настолько сильно, что отдавало болью в висках. От собственных ощущений, Вероника облизала пересохшие губы, а затем подала голос:

– Я тогда, пойду?

Он все также сидел и еле заметно кивнул, но в его глазах уже не было намека на озорство или интерес. Вероника в его взгляде увидела свой собственный, который смотрел на нее из зеркала… Боль? Но почему? Она подошла к двери и снова посмотрела на своего научного руководителя.

– До свидания, Георгий Алиевич.

– До свидания, Вероника.

И тихо вышла из кабинета, словно оставляя там что-то недосказанное. Хотя она получила от него обратную связь по проделанной работе, а также получила новое задание. Но мысль о том, что нужно было узнать что-то важное – ее не отпускала.

Уже вечером, сидя в своей комнате, посе несколько-часового разговора с Настей о встрече с Ласкарисом, Вероника сидела и пыталась сосредоточиться на введении диплома. Но взгляд Георгия Алиевича, который был полон боли, преследовал ее, даже с закрытыми глазами. Он красивый. Действительно очень красивый. И очень странный. Вероника посмотрела на статуэтку Ники и рядом лежащее кольцо. Поддавшись порыву его взять, она осознала, что оно не жжется. Оно было очень старым и хрупким, но до безумия красивым. Кольцо по размеру было на безымянный палец.

– Помолвочное, – констатировала Вероника. – Значит ты раньше принадлежало либо невесте, либо жене. Какую тайну ты хранишь?

Она пару раз прокрутила кольцо, а затем надела на безымянный палец правой руки. Как влитое. Красиво. В этот момент, на секунду, ей показалось, словно ее руку накрыли другие, незнакомые руки. Но это была лишь ее собственная. Телефон неожиданно завибрировал.

«Добрый вечер, Вероника. Это Ласкарис Г.А, если вдруг Вы не записали мой телефон. Напоминаю, вы можете писать/звонить по любым вопросам, когда будет угодно.»

Как умалишенная, Вероника поднесла телефон близко к лицу и не могла поверить. Он написал первым.

«Здравствуйте еще раз! Поняла Ваше сообщение.»

После своего ответа, Вероника решила, что пора уже дать мозгам отдохнуть и переодевшись в пижаму, забралась в кровать. Но все же… Было столько вопросов, ответов на которые у нее никогда не будет. Она вспомнила, что обязательно нужно выпить снотворное, чтобы даже во сне ее психика восстанавливалась, но встреча с Ласкарисом была эмоционально выматывающей, что и никакие таблетки не нужны. От одного пропуска ничего не будет…

Глава X

1444 год.

Несколько дней юный сын дината был в учебе, чтобы его отец был доволен им. Георгий являлся старшим сыном в доме Ласкарисов, что возлагало на него очень большую ответственность и надежды. Его дни были расписаны с восхода до заката, как пергаментный свиток: риторика с суровым старым учителем-ритором, законы и основы управления, уроки верховой езды и фехтования – всё, что подобало будущему оплоту семьи и, как надеялся отец, будущей опоре угасающей империи. Но он совершенно не мог слушать монотонный голос своего учителя, который в очередной раз разбирал трактат Юстиниана. Параграфы о правах и обязанностях, о динатах и плебсах, расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные знаки. Его мысли возвращались к тому дню у ручья и к семье гончаров. К глазам цвета сладкого мёда, которые сначала смотрели на него с восторженным любопытством, а затем – жалобно провожали его удаляющуюся спину. Внутри одиннадцатилетнего мальчика впервые возникло странное, мучительное противоречие. Раньше люди в грубых одеждах, пахнущие потом, дымом и глиной, были для него просто частью пейзажа – безликой, неинтересной, почти неодушевлённой. «Не замечай. Они – другой сорт людей», – внушали с детства отец и мать. И он старался. Он смотрел сквозь них, как сквозь пыль на дороге. Но та девочка… Она посмотрела на него. Не снизу вверх, не с подобострастием. Она смотрела на него – Георгия, мальчика, который знает про зелёную краску. И это переворачивало всё с ног на голову. Он думал не о сословиях. Он думал о том, как ловко она подобрала камень у воды. Как уверенно сказала: «С яичным желтком и уксусом». В её мире не было трактатов Юстиниана, но были свои, не менее важные законы – рецепты красок, время обжига, прочность глины. И этот мир вдруг показался ему не низким, а… настоящим. Таким же сложным и полным смысла, как его собственный. А значит, и люди в нём…

– Георгий! – голос учителя, острый как прут, хлёстко вернул его в комнату. – Ты, кажется, витаешь где-то далеко от наших дигест. Повтори последний тезис о муниципальной повинности.

Мальчик вздрогнул. Его щёки запылали. Он опустил глаза на текст, где чёрным по белому было прописано, что «плебс обязан повиноваться, а благородный – управлять». Закон был ясен, как день. Но почему-то теперь эти слова резали слух. Они звучали глупо. Потому что он видел, как «плебс» в лице женщины-гончара управлял огнём, глиной, целым маленьким хозяйством. И управлял мастерски. А его собственное «благородное» предназначение в тот момент свелось к тому, чтобы молча следовать за наставником, не смея обернуться на упавшие кувшины.

– Хорошо, – произнес учитель. – Тогда давай немного передохнем. Можешь прогуляться. Ровно через половину часа я буду тебя ждать тут.

Полчаса свободы. Обычно он бы прошёлся по внутреннему дворику, потренировался с деревянным мечом или просто сидел на каменной скамье, глядя на облака. Но сегодня эти тридцать минут горели в его кармане, как украденная монета. В ушах всё ещё звенели слова: «плебс обязан повиноваться…» А перед глазами стояло её лицо. Он вдруг с ужасом понял, что запомнил в нём не обиду, а ясность. Ясность понимания, кто он и откуда пришёл. Этот взгляд был честнее всех трактатов мира. Ноги понесли его сами. Не во двор. К боковой калитке в садовой стене, которую сторож-старик всегда оставлял незапертой до полудня. Георгий оглянулся, сердце колотилось, будто он замышлял измену. В каком-то смысле так оно и было. Измену правилам своего мира. Через пять минут он уже был на узкой улочке, ведущей к кварталу гончаров. Запах менялся с каждым шагом: аромат лавра и кипарисов из их сада сменился запахом печного дыма, влажной земли и чего-то кисловатого – возможно, краски или закваски. Он шёл, сгорбившись, стараясь казаться меньше, незаметнее. Его хорошая туника вдруг казалась ему кричаще яркой меткой. Он не знал, что будет делать. Просто посмотреть? Извиниться? Но как извиняться за то, что является самой сутью его существования – за своё происхождение, за отца, за этот взгляд сквозь человека?

Мастерскую он узнал сразу – по высокой трубе и ряду готовых, красно-коричневых амфор, выставленных под навесом для просушки. У входа сидела та женщина, мать девочки. Она не лепила, а что-то зашивала, но взгляд её был прикован к чему-то внутри, в полутьме мастерской. Георгий замер за углом соседнего дома, не решаясь выйти. И тогда он увидел её. Ника сидела на низкой скамейке перед маленьким, игрушечным гончарным кругом. Не на том, большом, что стоял в центре – а на своём, детском. Её руки, по локоть в серой глине, уверенно обнимали бесформенный ком. Она что-то напевала себе под нос, ловко вращая круг ногой. Концентрация на её лице была абсолютной. Мир вокруг – шум улицы, голоса, даже присутствие матери – для неё перестал существовать. Были только она, глина и рождающаяся форма. Георгий застыл, заворожённый. Это было не ремесло. Это было волшебство. Такое же мощное и настоящее, как строки Гомера, которые он заучивал наизусть. В её движениях была та самая власть – власть творца. «Благородный – управлять», – ехидно прошептал в голове голос учителя. Она не управляла людьми. Она управляла самой материей. И в этот момент она казалась ему бесконечно более благородной, чем все динаты Константинополя, включая его собственного отца. Женщина подняла голову. Её взгляд, острый и усталый, метнулся через улицу и на секунду задержался на его силуэте в тени. Георгий отпрянул, прижавшись спиной к шершавой стене. Он ждал крика, гнева, вопроса. Но ничего не последовало. Только долгий, тяжелый вздох, который он скорее угадал, чем услышал.

Когда он снова рискнул выглянуть, никто уже не смотрел в его сторону. Она смотрела на дочь. И в её взгляде не было ни гнева, ни страха. Была печаль. Такая глубокая и спокойная, что стало страшнее, чем от любой брани. Она словно видела нить, уже протянутую между её дочерью и этим мальчиком из другого мира, и знала, что эта нить может только больно порваться или затянуться в петлю.

Георгий больше не мог смотреть. Ему захотелось убежать прочь, но что-то его останавливало. Слишком велик был интерес к этому мастерству, к такой жизни, к девочке…

Не раздумывая, Георгий вышел из тени. Прямо на солнечный на свет, чтобы его увидела Феодора. Его сердце колотилось так, что, казалось, заглушало все звуки квартала. Он не знал, что скажет. Язык прилип к нёбу. Женщина не подняла на него глаз. Её пальцы продолжали равномерно, автоматически двигать иглой по ткани. Только губы её чуть сжались, выдавая напряжение.

– Ты опять потерялся? – спросила она тем же ровным, усталым голосом, что и у ручья. В нём не было ни угрозы, ни приглашения. Была лишь констатация факта: ты – здесь, где тебе не место. – Ступай отсюда. Тебя наверняка ищут.

– Я хотел просить обучаться у вашего мужа.

– Что? – Женщина подняла глаза на мальчика. Иголка в её пальцах замерла. В её взгляде было не столько удивление, сколько полное, ледяное недоумение, будто он заговорил на языке марсиан. – У моего мужа? Гончарному делу? – Она произнесла эти слова медленно, раздельно, словно проверяя, не ослышалась ли.

Георгий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но назад пути не было. Он кивнул, сжав кулаки за спиной, чтобы они не дрожали.– Да. Мне… интересно. Как это делается.

Феодора опустила шитьё на колени. Её лицо было каменным, но доброту души выдавали глаза орехового цвета.– У тебя, юный господин, есть свои учителя. Более важные вещи учить. – Каждое слово она бросала, как камень. – Глина – это для тех, у кого нет другого выбора. Чтобы руки кормили семью. А у тебя есть выбор. И ты выбрал. Ты родился в этом выборе.

Из темноты мастерской послышался тихий скрип – девочка перестала крутить круг. Она слушала.

– Но я хочу знать и это, – упрямо сказал Георгий, чувствуя, как его голос становится тоньше. – Я видел… как она делает. Это не просто кормёжка. Это… мастерство.

– Мастерство? – Феодора горько усмехнулась. – Мастерство – это когда ты можешь вылепить двадцать одинаковых мисок за день, и ни в одной не будет трещины после обжига. Мастерство – это знать, какая глина с какого склона холма не потрескается. Это не твоя забава. Это наш хлеб. Ты пришёл отнять у нас хлеб? Поиграть в ремесленника?

– Нет! Я… Я заплачу! – выпалил Георгий, хватаясь за единственное, что, как ему казалось, могло быть аргументом в его мире. – У меня есть деньги. Я заплачу за уроки.

Наступила тишина. Такая густая, что можно было слышать, как потрескивают угли в печи. Лицо Феодоры не изменилось, но в её глазах что-то погасло. Последняя тень возможности понять этого странного мальчика испарилась.

– Феодора, не будь слишком строга, – послышался мужской бас позади Георгия. – У нас почтенный гость.

Это был отец девочки. Мальчик его уже видел и не один раз: в основном по пути из гильдии ранним утром. Тогда, когда у Георгия начинаются занятия по фехтованию.

– Разве можно отказать тому, кто хочет освоить искусство?

– Вукол, узнай динат о том, что его сын здесь занимается крестьянской работой… Выпорют, – забеспокоилась женщина, понизив голос, но в нём зазвенела настоящая тревога. Она смотрела не на мужа, а на Георгия, будто уже видела его спину в кровавых рубцах.

Вукол приблизился. Он был не так высок, как казался из-за своего широкого плеча, но в его осанке была спокойная уверенность мастера, хозяина своего места. Он остановился рядом с женой, положил руку ей на плечо – жест одновременно успокаивающий и утверждающий его решение.

– А кто сказал, что он будет здесь заниматься? – спросил Вукол, и в его голосе появилась лёгкая, хитрая нотка. Он перевёл взгляд на Георгия, и его глаза, такие же пронзительные, как у жены, но без её ледяной отстранённости, изучали мальчика. – Он будет наблюдать. Сидеть в углу. Молчать. Смотреть. Руками работать не будет – господам руки пачкать не к лицу. А глазами… глазами смотреть не запретишь. И тунику ему изношенную дадим, чтобы стража не узнала.

Георгий почувствовал, как внутри что-то обрывается. Он хотел делать, а не смотреть! Он уже открыл рот, чтобы возразить, но Вукол продолжил, как будто читая его мысли:

– Но если будешь сидеть тихо, не мешать и не задавать глупых вопросов, то через неделю, может, и покажу, как правильно глину месить. Без оплаты. Просто… из любопытства. С моей стороны. Хочу посмотреть, хватит ли у отпрыска дината терпения просто сидеть и смотреть на чужой труд.

Это был не тот договор, о котором мечтал Георгий. Это была проверка. Унизительная и мудрая одновременно. Вукол предлагал ему не стать учеником, а быть мухой на стене. Наказанием и наградой в одном флаконе.

Феодора вздохнула, но уже не спорила. Она поняла замысел мужа: либо мальчик сбежит от скуки через день, либо… либо это любопытство окажется настоящим, и тогда – что ж, тогда видно будет. Это был безопасный, контролируемый эксперимент.

– И когда? – спросил Георгий, стараясь, чтобы голос не дрожал от обиды и разочарования.

– После полудня. Когда твои благородные занятия закончатся. На час. Не больше, – сказал Вукол. – Придёшь – садись там, в углу, на ту пустую кадку. Ни слова. Никому. Смотри. Понял?

Георгий кивнул. Это было не то, чего он хотел, но это была щель. Узкая, унизительная, но щель в стене, разделявшей их миры. Он сможет видеть Нику за работой. Видеть, как рождаются формы. Дышать этим воздухом.

– Понял, – сказал он тихо.

– И чтобы отец твой ни о чём не узнал, – добавила Феодора, и в её глазах снова вспыхнуло беспокойство. – Если разразится скандал, нам здесь жить, а не тебе. Мы для твоего отца – пыль. А пыль легко смести.

Это было правдой, горькой и неоспоримой. Георгий снова кивнул, чувствуя тяжесть этого секрета, который он теперь должен был нести.

– Завтра, – сказал Вукол, и это прозвучало как окончательное решение. – А теперь ступай. И запомни: ты здесь никто. Тень. Молчаливая тень.

Георгий повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его первоначальный порыв – стать учеником – был разбит вдребезги. Вместо этого он получил роль призрака, парии, которому позволено лишь наблюдать за жизнью из самого тёмного угла. Это было горько. Но, когда он вышел на солнечную улицу и глотнул знакомого воздуха своего квартала, в душе сквозь обиду пробилось странное чувство. Он добился своего. Он получил право вернуться. Маленькое, урезанное, условное – но право. И завтра, после полудня, он снова пересечёт незримую границу. Не как равный, даже не как ученик, а как тень. Но даже тени иногда видят то, что скрыто от глаз, стоящих на свету.

Когда Георгий покинул мастерскую, Феодора выглянув для осмотра улицы и убедившись, что юный господин ушел, повернулась к мужу.– Зачем ты это сделал? – спросила она без упрёка, с усталым недоумением.

Вукол потянулся к кувшину с водой, отпил глоток.– Потому что запретный плод сладок, жена. Лучше пусть приходит сюда, под наш присмотр, сидит тихо в углу и наглядится. Наглядится на наши мозоли, на пот, на серую глину под ногтями. Наскучается. Через неделю сам сбежит – и слава Богу. А если не сбежит… – он пожал плечами, – значит, в нём есть что-то, что стоит увидеть. И, может, нам стоит это увидеть первыми.

Он посмотрел на Нику, которая снова склонилась над своим кругом, но уже не напевала. Она слушала.– А ещё, – тихо добавил Вукол, – он смотрит на нашу дочь не так, как смотрят господа на слуг. Он смотрит на мастера. И, по-моему, это заслуживает часа тишины в углу.

Феодора ничего не ответила. Она знала, что муж мудрее её в этом. Она защищала сердце дочери от потенциальной боли. Он же, возможно, пытался разглядеть в этом мальчике из другого мира не угрозу, а просто человека. И это было страшнее. Потому что люди могут ранить куда глубже, чем законы сословий.

Ника же тихо сидела, боясь сказать и слово. Он не заступился за нее и за него заступаться не должна. Но она слышала все и с нетерпением ждала завтра.

Следующим днем Георгий пришел, как и было обговорено – после полудня. Мальчик прибежал и уселся на кадку. Ночью он не мог сомкнуть глаз, чтобы хоть немного отдохнуть, поэтому здесь, в тени, Георгия окутала зевота. Неожиданно прибежала та самая девочка с медовыми глазами. Она сжала губы и отвернулась, делая вид, что очень занята рассматриванием своего маленького круга.

– Мой папа сейчас придет, – протягивая ему поношенную тунику, украдкой поглядывая на Георгия. – Это передала мама. Надевай.

– Спасибо! – Георгий взять грубую ткань. Она была толстой, простой, пахла дымом и мыльной золой. Его пальцы, привыкшие к тонкому льну и шерсти, неловко теребили грубые швы. Надевая тунику поверх своей тонкой рубахи, он чувствовал себя переодетым шпионом, чужим в собственной коже. Ткань была коротковата и сидела мешковато, но она делала его невидимкой – таким же серым и незаметным, как стены этой мастерской.

Ника, наблюдая за его мучениями, не произнесла больше ничего. Только кивнула в сторону пустой кадки, куда не падал солнечный свет.

– И помни: не шуми. Папа не любит, когда отвлекают.

Георгий послушно сел обратно. Дерево кадки было холодным и шершавым. Он прижал спину к стене, стараясь занимать как можно меньше места, стать частью интерьера. «Тень. Молчаливая тень», – эхом отозвалось в памяти. Вукол вошел через несколько минут, неся на плече мешок с сырой глиной. Он бросил тяжелый груз на землю с глухим стуком, окинул взглядом мастерскую. Его глаза на мгновение остановились на Георгии, но не выразили ни удивления, ни приветствия. Просто отметили факт: отпрыск дината пришел.

– Ника, вода для замеса, – коротко бросил он, даже не глядя на дочь.

Девочка мгновенно ожила, сбросив маску отстранённости. Она схватила деревянное ведро с водой и потащила к отцу. Вукол тем временем принялся растапливать печь, его движения были рациональными и без лишних усилий. Георгий наблюдал, затаив дыхание, но видя, как Ника пыталась дотащить это ведро, не мог спокойно усидеть на месте. Но она ловко принесла то, что ей было велено.

То, что последовало дальше, не было похоже ни на волшебство, ни на скучную рутину. Это был ритуал. Вукол и Ника двигались в тишине, почти не общаясь словами. Кивок, протянутая рука, молчаливая передача инструмента. Отец насыпал глину в корыто, дочь лила воду, он мощными, отточенными движениями начинал месить густую массу. Мускулы на его руках играли под кожей. Ника, встав на колени с другой стороны корыта, помогала, её маленькие руки старались повторять движения отца, отщипывая комки и шлепая их обратно. Это был танец труда. Без музыки, но с чётким, незримым ритмом. Георгий, который ожидал увидеть творческий хаос или, наоборот, монотонное уныние, был ошеломлён. Здесь была красота эффективности. Каждое движение служило цели. Не было ни одного лишнего жеста. Даже пот, стекающий по виску Вукола, казался частью процесса. Именно в этот момент к Георгию пришло первое, смутное понимание. Его учителя говорили об «управлении» как о чём-то абстрактном: законы, приказы, налоги. Здесь же управление было физическим, непосредственным. Вукол управлял материалом, огнём, временем и даже своей собственной силой, дозируя её так, чтобы хватило на весь день. Он управлял дочерью не приказами, а примером и молчаливым ожиданием. Это была целостная, самодостаточная вселенная, где всё было на своих местах. И Георгий, наследник динатов, чьё предназначение – управлять людьми, вдруг осознал себя полным профаном. Он не умел делать ничего из этого. Не мог бы замесить глину так, чтобы она не рассыпалась. Не смог бы поддержать этот молчаливый ритм. Он был бесполезен. Час пролетел незаметно. Когда Вукол выпрямился, вытер лоб тыльной стороной руки и кивнул в сторону двери, Георгий даже вздрогнул – настолько он погрузился в наблюдение.

– Всё, – просто сказал гончар. – На сегодня хватит. Завтра, если захочешь, приходи в это же время.

Георгий молча встал. Его тело затекло, но в голове был непривычный, ясный шум от переполнявших его впечатлений. Он снял грубую тунику, аккуратно сложил её и положил на ту же кадку. Потом посмотрел на Нику. Она стояла у корыта, отскребая глину с рук деревянной лопаткой. Их взгляды встретились на секунду. В её глазах уже не было того безразличия. Было усталое равнодушие, но и доля любопытства – как будто она тоже изучала его, сидящего в углу. Он хотел что-то сказать. «Спасибо». Или «Это было удивительно». Но слова застряли в горле. Он просто кивнул – сначала Вуколу, потом, чуть заметнее, Нике – и вышел в яркий полуденный свет, который теперь казался ему плоским и безжизненным после полутьмы мастерской.