Эхо Сапфира

– Нет, – ответила Вероника, и это прозвучало твёрже, чем она чувствовала. – Мне нужно это сделать.

«Нужно» было самым важным словом. Не «хочу». Именно «нужно». Как необходимость вырезать занозу, даже если кожа вокруг уже воспалилась и болит. Отдать кольцо – значило попытаться вернуть какую-то нормальность, отсечь эту странную, нездоровую нить, которой не должно быть. А заодно – избавиться от материального свидетельства своей «бесполезности», как она назвала себя в мыслях. Несостоявшийся подарок Максиму и неоплаченное кольцо – два клейма её несостоятельности.

Солнце близилось к закату, поэтому мороз на улице был колючим, пронизывающим. Он обжигал щёки, заставлял глаза слезиться, и это было кстати – хоть какое-то физическое ощущение, перекрывающее внутреннюю дрожь. Они шли к метро, и Вероника ловила себя на том, что взгляд снова выискивает в промозглой вечерней толпе высокие мужские фигуры в тёмных пальто. Паранойя не отпускала, лишь сменила объект: теперь ей мерещился не Максим, а Ласкарис. Почему я подумала о нем? Антикварная лавка на Петроградской была самой обычной. За стеклом, в теплом жёлтом свете, всё так же лежали свои сокровища забвения. Сердце Вероники глухо стукнуло где-то в области горла. Она замерла на тротуаре, внезапно осознав, что совсем не готова.

– Ну? – Настя стояла рядом, наблюдая за ней. – Идём, что ли?

– Да, – выдохнула Вероника и толкнула дверь.

Колокольчик звякнул тем же тихим, пронзительным звуком. Внутри пахло пылью, старой бумагой и воском. За прилавком никого не было. Тишина лавки казалась гуще, чем в библиотеке – здесь время будто застыло.

– Здравствуйте? – неуверенно позвала Вероника.

Из-за тяжёлой портьеры в глубине магазина появилась та же рыжеволосая продавщица. Увидев их, она улыбнулась – широко, узнающе, и Веронику снова пробрала дрожь.

– А, здравствуйте! Вернулись, – сказала женщина, будто они расстались всего час назад. Её взгляд сразу упал на руки Вероники, сжимавшие сумку. – Передумали насчёт колечка?

Веронику будто ударили по солнечному сплетению. Как она…?

– Я… я хочу его вернуть, – проговорила Вероника, с трудом вынув из сумки свёрток. Она развернула его, и кольцо легло на прилавок, на бархатную подушечку, будто всегда там и было. – Я его не покупала. Это… ошибка.

Продавщица не торопилась брать кольцо. Она склонилась над ним, рассматривая, а потом подняла на Веронику пронзительный взгляд.

– Ошибка, говорите? – её голос был мягким, почти печальным. – А мне показалось, оно само вас выбрало. Такое бывает. Вещи находят своих хозяев, когда тем это больше всего нужно.

– Мне это не нужно, – твёрдо, почти резко сказала Вероника. – Это не моё.

Женщина медленно покачала головой, взяла кольцо и повертела его в пальцах. Синий камень ловил свет и отбрасывал на её ладонь холодные блики.

– Оно очень старое. В нём много историй. И одна из них… – она запнулась, снова посмотрела на Веронику, – одна из них, кажется, только начинается. Вы уверены, что хотите оборвать её так рано?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и многозначный. Настя, молча наблюдающая за сценой, нахмурилась. Вероника почувствовала, как по спине бегут мурашки. Это был необычный разговор о возврате товара. Это был какой-то странный, закодированный диалог, смысла которого она не улавливала, но пугающую глубину чувствовала кожей.

– Я тоже ей говорю оставить его, – Пробубнила Настя, с укором посмотрев на подругу. – Нет, она уперлась и все.

– А я вижу, Вы хорошо чувствуете друг друга, – Женщина с улыбкой сказала, глядя на Настю.

– Еще бы! Знаю ее, как облупленную.

– Похвально, – Продавщица поставила локти на прикассовую зону и подперла руками свое лицо. – И все же, я настаиваю на том, чтобы это кольцо было у Вас.

– Мне оно не нужно! – По голосу Вероники становилось ясно – она сейчас придет в бешенство.

– Даже если я скажу, что за этим кольцом уже приходил молодой человек сразу после Вас? – Лицо продавщицы было спокойным и только глаза выдавали азарт.

– Подождите, – Настя схватила Веронику под руку и подтащила ближе к кассе. – Вот это кольцо еще кому-то нужно?

– Да, за ним приходил парень. Такой статный, высокий, в очках, – В этот момент в голове Вероники возник образ ее куратора.

– Такой еще холодный, говорящий ровно без запинок, – Настя подхватила быстро рассуждение продавщицы. Глаза Вероники полезли на лоб от услышанного.

– Да-да, я еще увидела у него пропуск работника Национальной Библиотеки.

– Ника! Это же Ласкарис! Я уверенна! – Настя восторженно посмотрела на подругу. – Ника?

Но Веронике было не веселья. Она ничего не понимала. Снова он. Даже тут с чертовым кольцом. Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди и останется тут, на пыльном полу лавки, под пристальным взглядом этой женщины.

– Но зачем ему это?

– Как зачем? Ты совсем что ли? Кольцо пятнадцатого века. Стиль похож на византийский. Он просто нашел тут этот артефакт, – Настя сложила руки на груди и, жуя мятную жвачку, с непониманием смотрела на Веронику. – Подруга, я считаю, что случайности – не случайны. Забирай кольцо и поехали домой.

Это был сложный выбор. С одной стороны никакой мистической загвоздки тут не было, все предельно ясно: старинный артефакт, интерес историка, который изучает Византию. Но с другой…

– Вы верно подметили, дорогая, – Продавщица резво подхватила энтузиазм Насти. – Иногда вещи попадают к нам из прошлого не для того, чтобы напомнить нам о нем. А для того, чтобы прошлое… наконец закончилось. Чтобы можно было поставить точку. Или начать новую главу. – Она положила кольцо обратно в бархатную коробочку и прикрыло крышку с тихим щелчком. А затем протянула ее не Веронике, а Насте. Та, не мешкаясь, взяла её. И, повернувшись к подруге, высунула язык, пряча коробочку в свою сумку.

– Всё, пошли, – Настя решительно взяла Веронику за локоть и потянула к выходу, не оглядываясь на продавщицу. Та лишь многозначительно улыбалась им в спину.

Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс ясности. В голове у Вероники всё кружилось. Логичное объяснение Насти укладывалось в голове с трудом, натыкаясь на ледяной комок в груди, который образовался с момента, как она услышала: «за ним приходил молодой человек».

– Насть, подожди, – Вероника вырвала руку, остановившись посреди тротуара. – Ты же сама говорила, что это странно. Что он следил за мной. А теперь он ищет это кольцо. Ты не находишь это… чрезмерным?

– Нахожу! – Настя повернулась к ней, её глаза горели азартом исследователя, нашедшего редкий артефакт. – Потому что это круто! Ты держишь в руках не просто безделушку. Это вещь, которая волнует такого специалиста, как Ласкарис. Это прямая ниточка к нему, к его исследованиям, ко всему! Это же золотая жила для диплома, если подумать!

Вероника молча смотрела на подругу. Для Насти всё раскладывалось по полочкам: артефакт, учёный, профессиональный интерес. Чистая, почти математическая логика. Но в собственной груди Вероника чувствовала не логику, а тревогу. Глухую, инстинктивную. Слова продавщицы – «чтобы прошлое… наконец закончилось» – звучали в ушах навязчивым эхом. Какое прошлое? Его? Или… её?

– Дай сюда, – тихо сказала Вероника, протягивая руку.

Настя нахмурилась, но полезла в сумку и вынула бархатную коробочку.

– Ты же не передумала? Только не выкидывай его в сугроб, я тебя умоляю.

Вероника взяла коробочку. Она была маленькой, почти невесомой, но в руке ощущалась тяжелее свинца. Она приоткрыла крышку. Синий сапфир в полумраке зимнего вечера казался чёрным, бездонным, как та самая тишина в библиотеке. Она сомкнула крышку с тихим щелчком, звук которого почему-то отозвался где-то внутри сосущей пустотой.

– Не выкину, – пробормотала она. – Но и носить не буду. Оно будет лежать. Пока я не пойму… пока я не решу, что с этим делать.

Они пошли к метро, но теперь Вероника шла, сжимая коробочку в кармане так, что картон мнётся в руке. Аргументы Насти были разумны. Слишком разумны. Но разве разум может объяснить дрожь в голосе Ласкариса в кабинете? Или его взгляд, полный не учёного интереса, а почти животной боли? И этот сон… тот мальчик у ручья…

– Ладно, – вздохнула Настя, словно улавливая её настроение. – Храни. Исследуй. А я тем временем покопаюсь в архивах по-настоящему. Может, найду что-то про подобные украшения.

Вероника замерла на месте, будто её ударило током. Воспоминание врезалось в сознание с кристальной ясностью: тот самый толчок в дверях, твёрдое плечо в тёмном пальто, смутное «извините», брошенное в пол, и ощущение спешки, стыда, желания провалиться. И за спиной – чувство чьего-то пристального взгляда, который она тогда, в своём расстроенном состоянии, списала на собственную неловкость.

– Он… он видел меня тогда, – прошептала она, и голос её сорвался. – Он видел меня в тот день, когда всё рухнуло. Когда я покупала этот дурацкий амулет для Максима. Он был там.

Настя, видя, как подруга буквально побелела, схватила её за руку, но не чтобы поддержать, а чтобы встряхнуть – энергично, почти радостно.

– Погоди, погоди, погоди! – затараторила она, её глаза загорелись азартом, будто она собирала пазл и только что нашла ключевую деталь. – Давай по полочкам. Ты тогда, тридцать первого, в полном ажиотаже залетаешь в первую попавшуюся лавку. Случайно. Верно? Чистая случайность! И там, среди всего хлама, твой взгляд цепляет именно это кольцо. Ты даже не купила его, оно просто… «прицепилось» к тебе вниманием. Выходишь – бац! – врезаешься в него. В Ласкариса! Опять случайность? Слишком много случайностей, Ника!

Она отпустила руку Вероники и начала расхаживать по небольшому пятачку тротуара, жестикулируя.

– Потом он, получается, заходит и видит то самое кольцо. Интересуется им. А теперь он его ищет. Но! – Настя резко остановилась и ткнула пальцем в воздух. – Большой вопрос: знает ли он, что та девушка из дверей – это ты? Ты же сказала, даже не посмотрела на него, убежала. Может, он запомнил только твою спину, твое состояние, а лица не разглядел? Может, он ищет кольцо, а не тебя? А ты, со своим дипломом по Византии, просто… попадаешь в эту историю уже потом. И он видит тебя в библиотеке и даже не связывает!

Она подошла вплотную к Веронике, понизив голос до заговорщицкого шёпота, но в нём звенел восторг первооткрывателя.

– Ника, а если нет? Если он не знает, что это ты? Тогда что это? Это же чистый, несусветный мистический расклад! Судьба! Карма! Нить, которая тянется от какого-то древнего колечка и сплетает вас двоих, даже без вашего ведома! Ты случайно натыкаешься на артефакт из его сферы интересов. Он случайно оказывается там же. Вы сталкиваетесь, буквально! Потом ты, сама того не зная, приходишь к нему на консультацию. А он, сам того не зная, начинает следить за девушкой, которая держит в руках ключ к его поискам! Это же… это же гениально! Как в кино!

Вероника слушала, и леденящий страх понемногу отступал, замещаясь странным, щекочущим нервы ощущением. Оно было похоже на то, что она испытывала, находя в архиве неожиданную, яркую деталь, переворачивающую всё исследование. Страх не исчез, но к нему примешалась щепотка этого азарта. Что, если Настя права? Что, если это не преследование? Судьба, плетущая причудливый ковёр из случайностей, в центре которого оказалась она? Она медленно вынула из кармана коробочку, приоткрыла её. Синий камень в свете уличного фонаря уже не казался таким враждебным. Он был просто старым. Немым свидетелем. Звеном.

– Ты думаешь, он не узнал меня? – тихо спросила Вероника.

– А вдруг нет? – Настя сверкнула глазами. – А это делает всё в тысячу раз интереснее! Вы оба как слепые котята в одной корзинке, а ниточка от этой штуки – вокруг ваших лап. И ты теперь держишь её конец. У тебя есть то, что он ищет. И ты знаешь, кто он. А он… он, может, и не знает, что это именно ты. Пока что.

Вероника сомкнула крышку коробочки. Щелчок прозвучал уже не как приговор, а как защёлка на ларце с тайной.

– И что теперь? – спросила она, и в голосе её появилась нерешительная, но живая нотка.

– Теперь? – Настя широко улыбнулась. – Теперь у тебя есть преимущество. И выбор. Ты можешь просто оставить кольцо лежать. А можешь… принести его на следующую консультацию. Не надеть. Просто положить на стол. И посмотреть ему в лицо. И узнать наконец, что это: слепая судьба или… целенаправленный поиск. Но в любом случае, – она обняла подругу за плечи, – это уже не скучная история про разбитое сердце и диплом. Это приключение. Наше с тобой расследование.

Вероника посмотрела на подругу, потом на коробочку в руке. В груди по-прежнему было холодно и страшно. Но где-то в глубине, под слоями боли и апатии, дрогнуло и потянулось на свет что-то давно забытое – любопытство. Острое, живое, почти детское. То самое, что когда-то заставило её пойти учиться на историка. Жажда разгадки.

– Пойдём домой, – сказала она уже твёрже. – Мне нужно… всё переосмыслить.

И они пошли, но теперь Вероника шла не согнувшись, а с прямой спиной. В кармане коробочка отзывалась лёгким весом уже не как гиря, а как компас. Стрелка которого, возможно, только начала колебаться, выбирая направление в лабиринте, где переплелись прошлое и настоящее, случайность и закономерность. И впервые за долгие дни она почувствовала – ей не всё равно.

Глава VIII

По приезде домой подруги еще немного пообщались на кухне во время ужина. Настя была на пике возбуждения – жестикулировала, строя теории о Ласкарисе и кольце, и глаза её горели азартом исследователя, нашедшего клад. Вероника лишь кивала, механически перебирая еду на тарелке. Любопытство, которое она испытывала в лавке, угасло, сменившись знакомой, тошной тяжестью под ложечкой. Тревога не просто была сильнее – она разрасталась, как холодное пятно в груди, с каждым новым восторженным словом подруги. Казалось, Настя говорит о захватывающем приключении, а Вероника слышит список потенциальных катастроф. Именно в этот момент, когда Настя воскликнула: «Была бы я писателем – написала с вас роман!», в кармане джинс Вероники завибрировал телефон. Она вздрогнула, будто её ударили током. Ложка с глухим стуком упала на стол.

– Что такое? – Настя нахмурилась.

– Ничего… Сообщение, – голос Вероники прозвучал сипло. Она не глядя сунула руку в карман, пальцы нащупали холодный корпус телефона. Сердце, уже колотившееся от тревоги, совершило один тяжелый, болезненный удар где-то в районе горла. Она знала. Ещё не видя экрана – знала.

– Мама?

– А? Да. – Вероника солгала, автоматически и слишком быстро. Голос прозвучал плоским, словно зачитанным по бумажке. Она не хотела говорить Насте адресата сообщения и его содержание. Не сейчас. Особенно сейчас, когда она вся в этой мистической романтике.

– Все хорошо?

– Да… Она просто опять пытается выяснить, что у меня ничего не получается. Принять то, что я могу все – ей не хочется. – Снова ложь. Но в эту ложь поверит Настя и не будет задавать дополнительных вопросов. В этой теме она была «тихим советчиком», который не мог действовать.

– Не ответишь?

– Позже. Сейчас не хочу. – Ложь. Ложь. Ложь. Хотелось ужасно и терпеть было не выносимо.

– Ну хорошо, – Настя смотрела на нее с легким прищуром. Она не верит мне. – Знаешь, а я вот думаю поискать завтра информацию о кольце. Может, где-нибудь есть описание похожих…

Голос подруги становился фоновым шумом, в котором тонули отдельные слова. Вероника больше не слышала. Все ее естество было сжато в болезненный комок где-то за грудиной, а мысли метались, ударяясь о стенки черепа, словно пойманные птицы. Он написал. Зачем? Футболка? Это предлог? Или действительно он оставил у меня что-то? Не думай, Ника. Не надо. Убери телефон. Игнорируй. Но руки уже действовали сами. Под столом, скрытно от Насти, она достала телефон. Убавив яркость экрана, Вероника зашла в диалог.

«Привет. Ты не знаешь, где моя футболка? Такая с принтом черепа. Черная. Кажется, я забыл ее у тебя. Можно заехать, забрать?»

Она перечитала. Трижды. И готова была это сделать еще несколько раз. Сердце не унималось, казалось, что его стук слышен был даже Насте. Все тело трясло, а глаза начинало щипать. Футболка. Череп. Забрать. Это было так мелко. Так унизительно банально, что хотелось захохотать горьким, истеричным смехом. После всего. После «Я тебя разлюбил», брошенного в новогоднюю ночь. После недели молчания, в которую она пыталась не умереть. Он возникал из небытия не с извинениями, не с попыткой объяснить – с вопросом о забытой вещи. Одноразовый предлог. Под столом её пальцы сжались так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, ясной, почти приятной на фоне внутреннего онемения. Не отвечай. Сотри. Выключи телефон. Скажи Насте, что плохо себя чувствуешь, и иди спать. Но в этой ледяной пустоте зияла дыра, и мысль о встрече – даже такой, унизительной – казалась единственным способом её заткнуть. Увидеть его. Услышать его голос. Получить последнее, контрольное подтверждение того, что она – ничтожество. Что её боль для него – просто неудобство, помеха на пути к забытой футболке. Чтобы убить в себе последнюю, подлую искру надежды, которая, вопреки всему, тлела где-то в самом тёмном углу души. Ведь, это может был предлог для примирения, так?

– …Вероника? Все точно в порядке? – Голос Насти прозвучал прямо над ухом, заставив вздрогнуть. Она стояла рядом, с чайником в руке, и её брови были тревожно сдвинуты. – Ты белая, как простыня.

– Да, просто… устала. И мама… – Вероника заставила себя поднять глаза и натянуть подобие улыбки. Мышцы лица деревянно не слушались. – Пойду, пожалуй, прилягу. Спасибо за ужин.

– Может, еще посидим?

– Нет, спасибо. Просто поспать хочу. Я думаю, ты тоже устала.

Она поднялась, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Телефон, зажатый в потной ладони, жёг кожу. В своей комнате, закрыв дверь, она прислонилась к ней спиной, словно защищая себя от целого мира. Пульсация в голове становилась невыносимой, а затем в ушах звон. Такой настойчивый, словно колокол. Колокол? Я действительно слышу его бой. Вероника зажмурилась, прижав ладони к ушам, но это не помогало. Звон шёл не извне. Он рвался наружу из самой глубины, из той самой трещины, что образовалась сегодня между её сегодняшним днём и чем-то древним и страшным. И вдруг, поверх этого гула, всплыл образ. Не из сна. Чёткий, как фотография. Его глаза в библиотеке. Не ледяные, а раскалённые болью, прожигающие её насквозь. Взгляд, который видел не её, Веронику, а кого-то другого. Уходи. И в тот миг, когда внутренний звон достиг пика, в голове пронеслась чужая мысль, облечённая в её собственный внутренний голос, но другими словами: «Он ищет тебя не за футболкой. Он ищет тебя, чтобы снова уйти. Как тогда. Как всегда. Ты – вещь, которую забывают, а потом вспоминают, когда она нужна.» Звон стих так же внезапно, как и начался. Оставив после себя давящую тишину и абсолютную, кристальную ясность. Слезы, щипавшие глаза, высохли. Дрожь утихла. В груди не было ни тяжести, ни пустоты. Была лишь холодная, отполированная до блеска решимость, острая, как лезвие. Она опустила руки и открыла глаза. Отражение в зеркале на шкафу было всё тем же – бледным, измождённым. Но в глазах, широко распахнутых, горел теперь не страх, а что-то иное. Вызов. Себе. Ему. Всей этой жалкой истории. Вероника медленно подняла телефон. Экран всё ещё светился диалогом. Слово «Ок» от Максима казалось теперь не приговором, а билетом. Билетом на последний сеанс в кинотеатре её унижения. И она решила его использовать. Не чтобы вернуть надежду. Чтобы сжечь её дотла. Чтобы больше никогда, в ее душе не догорала последняя надежда, когда уже все разрушено. Её пальцы, теперь твёрдые и сухие, вывели ответ. Не вопрос, не уточнение. Констатацию.

«Через час. У подъезда. Жду 10 минут.»

И отправила. Не стала ждать ответа. Выключила звук и бросила телефон на кровать. Потом она подошла к шкафу и распахнула его настежь. Не стала искать аккуратно. Вцепилась в груду вещей и вывалила половину на пол. Джемперы, футболки, старые джинсы – всё полетело в беспорядке. И там, на дне, под растянутой кофтой, Вероника нащупала грубую хлопковую ткань. Выдернула. Чёрная футболка. На груди – кричащий кислотный череп в ореоле шипов. Его череп. Пахло ей, её стиральным порошком, но силуэт был его, память о его теле, втиснутом в эту ткань. Словно мусор, она скомкала футболку в тугой, уродливый шар. И положила на свой стол. Ткань была грубой, холодной от долгого лежания на дне шкафа, но в складках всё ещё угадывался его запах – смесь дешёвого дезодоранта и чего-то безвозвратно чужого. Вероника отдернула руку, как от огня. Теперь у нее был час. Целых шестьдесят минут, которые растянулись впереди шумом в голове. Она слышала голоса соседей сверху, а еще смех людей на улице. Никогда еще эти звуки не были такими громкими. Холодная решимость, появившаяся секунду назад, начала трещать по швам. Мысли, которые только что были острыми и ясными, снова поползли липкой, знакомой кашей: «А вдруг он просто стесняется? А вдруг футболка – это повод поговорить? А вдруг я всё неправильно поняла, как всегда, и сейчас испорчу всё окончательно?»

Целых шестьдесят минут, чтобы угомонить свои мысли, руки и себя. Вероника начинала слишком часто теребить запястья и трясти ногой. Это все шло к одному. Мне нужна помощь, но слишком стыдно признать, что я чокнутая. Она повернулась и взглядом наткнулась на бархатную коробочку на столе, рядом с фигуркой Ники. Два прошлых. Одно – маленькое, золотое, молчащее. Другое – большое, чёрное, воняющее дешёвой краской и равнодушием. Сегодня она разберётся с одним из них. Со своим. А там будет видно, стоит ли когда-нибудь открывать второе. Попытка успокоить себя у Вероники вышла боком: она пыталась дышать ровно и размеренно в то время, как ее тело одолела ужаснейшая дрожь. Это состояние было очень знакомо. Выброс адреналина.

– Нужно успокоиться, – Вероника достала из сумки пачку сигарет и зажигалку. Да, Настя будет в бешенстве, но сейчас плевать. Ей придется смириться с одной чертовой сигаретой. Подойдя к окну, Вероника открыла его настежь, и закурила. Как только дым проник в легкие – дрожь начала отпускать. Нехватка кислорода делала свое дело. Всего лишь одну и все. У Вероники не было пагубной привычки, но она могла себе позволить за месяц выкурить две-три штуки. Звук сообщения вернул мысли сюда, в эту реальность. Сигарета не помогла. Это была детская попытка – подменить внутренний пожар маленьким тлеющим кострищем. Дым остался на языке, а дрожь глубже, в костях, где его не достать.

«Буду через 7 минут.»

Цифры на экране были точными и безжалостными. Семь минут – это не время. Это приговор, который уже вынесли. Её ответ «Ок.» – это роспись в получении. Конечно, кто меня послушал. Прошло от силы минут двадцать-тридцать. Она натянула на себя теплый спортивный костюм. Еще не так давно он очень нравился Максиму. «Ты в нем такая милая.» Воспоминание врезалось внезапно и чётко, как лезвие. Оно пришло вместе с запахом стирального порошка от ткани. Вероника застыла на полпути, одна рука в рукаве, другая – нет. Тело налилось свинцом. Теперь этот костюм казался не укрытием, а костюмом клоуна. Нарядом для унижения. Она почти физически ощутила его прошлые руки на своей талии, его подмигивающий взгляд. Ярость пришла внезапно – белая, немая. Она с диким усилием стащила костюм, швы трещали, и швырнула его в угол. Он мягко шлёпнулся о стену. Милая. Чёрт бы побрал эту милость. Она осталась в том, в чём была – в старых выцветших леггинсах и простой футболке. Без брони. Без намёков на былую «милоту». Пусть видит, какая она сейчас. Измождённая, бледная, с трясущимися руками. Пусть видит результат. Она вышла из комнаты, взяв футболку и спрятав ее за пазухой, под пальто. В подъезде было холодно и темно. Она спустилась вниз, оставив дверь в квартиру приоткрытой. Не захлопнула. Как будто могла сбежать обратно в любой момент. Трусость, оформленная как открытость. Вероника слышала вопрос Насти, когда уже вышла за дверь, но проигнорировала ее.

Он уже стоял у подъезда, прислонившись к своей машине. В свете фонаря дым от сигареты вился сизым столбиком. Он увидел её, сделал последнюю затяжку, бросил окурок и раздавил носком ботинка. Медленно. Театрально.

– Ну что, – сказал он вместо приветствия. – Нашла?

– Наверху, – это был блеф. Голос звучал хрипло от не выкуренной до конца сигареты и сдавленной ярости. – Поднимайся, забирай.

Он помедлил, оценивая. Потом усмехнулся. Коротко, одним уголком рта.

– Боишься вынести? Или хочешь, чтобы я поднялся, как раньше? – спросил он тихо, ядовито.

Он не двигался с места. Он заставил её стоять под своим взглядом, в пижаме, на холодном ветру. Это была пытка тишиной и ожиданием.

– Я не поднимусь, Ника, – продолжил он тем же ровным, спокойным тоном. – Я за вещью приехал. Не за экскурсией по прошлому. Принеси сюда.