Эхо Сапфира

В его голосе не было злости. Была холодная, чистая власть. Он знал, что она сломается. Что она побежит, как послушная собака, за брошенной палкой.

– Вероника, – поправила она Максима и швырнула в него футболку. Даже если он ее называл коротко по старой привычке – это звучало в голове, как дешевая насмешка. Парень засмеялся.

– Ты еще меня не отпустила, мышка, – То чувство, которое она испытала от обращения «мышка», сродни тому, что ее окатило кипятком. Будто бы лаву пустили по венам, которая разъедает всю твою плоть. Вероника подняла глаза на Максима, но понимала, что слезы уже начинают накатывать. Дура, какая же ты дура. – Я переодически захожу к тебе на страницу. Волнами возникает желание написать и спросить: «Как дела?». Но каждый раз останавливаюсь. Я скучаю.

– Что? – Она не крикнула. Слово вырвалось хриплым, сдавленным выдохом, будто её ударили под дых. «Я скучаю». Эти два слова, произнесённые тем же ровным, почти ленивым тоном, с той же усмешкой в уголках губ, разорвали всё внутри. Они были страшнее любой злости, любого равнодушия. Они были ядовитой приманкой, и она чувствовала, как крючок впивается в самое нутро. Всё тело онемело. Слёзы, готовые хлынуть секунду назад, застыли, превратившись в жгучую, сухую пелену перед глазами. Гнев испарился, оставив после себя холодный пот, который заставлял тело дрожать. Вероника смотрела на него, и в его взгляде теперь читалось не только превосходство, но и скучающее любопытство. – Что? – Повторила она уже тише, почти беззвучно, потому что больше не было воздуха.

Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но пространство между ними сжалось, стало опасным.

– Скучаю, – повторил он, чуть наклонив голову, изучая её реакцию как редкий экспонат. – По привычке, наверное. По удобной. По тебе, какой ты была. Милой.

Максим произнёс это последнее слово с такой сладковатой, убийственной нежностью, что Веронику оглушило. От осознания. Он не просто приехал за вещью. Он приехал проверить, жива ли ещё та девочка, которой можно было говорить «мышка» и которая таяла от этого. Он пришёл покормить своего внутреннего палача.

– Молчи, – выдохнула она. Но это не было приказом. Это была мольба. Слабая, жалкая.

– Не хочешь поговорить? – он сделал ещё полшага. От него пахло тем же дезодорантом и холодным ночным воздухом. Запах, от которого когда-то кружилась голова. Теперь он вызывал тошноту. – По-человечески, без истерик.

И тогда она увидела. Не его лицо, а механизм. Чёткий и бездушный. Он получал удовольствие. От её дрожи, от её потерянного взгляда, от этой маленькой власти над чьей-то душевной погодой. Ему было скучно, и он развлекался. Но это саднящее чувство нужности засасывало ее сильнее с каждой секундой, проведенной с Максимом. Он скучает. Значит, что-то у него осталось ко мне?

– Спустя пятнадцать дней? Я эти дни буквально умирала, после твоих слов. А сейчас ты, как ни в чем не бывало, хочешь поговорить?

– Ой… Вот не нужно драматизировать, – сказал Максим, отмахиваясь. – Ты сама перекладываешь свои беды с башкой на здоровую голову!

Вероника переступила с ноги на ногу и отвернулась. Она это сделала не потому, что не могла смотреть на него. Она отвернулась, потому что в этот момент смотреть нужно было внутрь себя. И там, в этой темноте, его слова нашли свое горькое, позорное эхо. «Перекладываешь свои беды с башкой на здоровую голову». Грубо, примитивно, но – да. Именно это она и делала все эти дни. Делала из него монстра, того, кто за нее строил эту боль, чтобы не видеть просто правды: она сама держала дверь в этот ад открытой. Сама кормила эту боль воспоминания, надеждами и вопросами «почему».

– Ты прав, – сказала она в темноту неба, а затем повернулась в сторону двери подъезда. Ее голос словно констатировал факт. – Драматизирую. Строю из нашего разрыва трагедию вселенского масштаба. А для тебя это просто… неудобство. Как дождь без зонта. Надо переждать, и всё.

Максим молчал. Оно было осторожным и выжидающим. Он не ожидал такого поворота. Он ждал слез, оправданий, взрыва. А получил – согласие.

– Ну… – начал он неуверенно, но Вероника перебила. На её лице не было ни слёз, ни ярости. Была только усталость, проступающая сквозь бледность.

– Для тебя это был просто неловкий эпизод, – продолжила она. – Ты сказал «разлюбил» так же, как говорил «передай соль». А я… я устроила по этому поводу оперу. Со смертями, горем и пафосом. Смешно, да?

Он не ответил. Его уверенность, та самая, что была его доспехами, дала трещину. Ему было неловко. Ему было скучно. Ему было всё равно, но эта её спокойная, безжизненная констатация выбивала почву из-под ног. С ней нельзя было играть в кошки-мышки, если она вдруг перестала быть мышкой.

– Я не это имел в виду, – пробормотал он, отводя взгляд. Его рука машинально полезла в карман за сигаретами, но он остановился.

– А что ты имел в виду, Максим? – спросила она, и в голосе впервые зазвучало не больное любопытство, а что-то другое. Усталый, профессиональный интерес. Как будто она изучала странный, неприятный организм. – Что ты хотел получить, когда написал про футболку? Убедиться, что я ещё на крючке? Получить порцию внимания? Или просто развеять скуку очередного вечера? – Ее глаза бегали по его лицу, считывая эмоции. Но ничего не было, кроме удивления. – Я любила тебя. Действительно любила. Как преданный щенок, который даже, если хозяин злой и плохой, все равно будет рядом. И ты это знал.

Максим замер. Его лицо стало закрытым, пустым. Он не знал, что ответить. Потому что правда была именно в этом – в скуке, в проверке границ, в ленивом желании почувствовать свою власть. Никакой ностальгии, никакой «скучности» по ней. Было любопытство к своей силе над ней. Вероника ждала, что он что-нибудь да ответит, но он молчал.

– Вероник… Прости.

– Ладно. Мог не извиняться, – это стоило многих сил.

Он кивнул, неловко и быстро, словно отмахнулся от мухи. Его «прости» повисло в воздухе звуком никому не нужной, дешёвой монеткой. Он бросил её, чтобы откупиться, чтобы поставить точку там, где ему стало неудобно. Но Вероника не подняла её. Она просто стояла. Дрожь утихла. Слезы не пришли. Даже ярость испарилась, оставив после себя странную, почти невесомую пустоту. Словно всё, что было внутри – та самая опера со смертями и пафосом, – внезапно закончилось. Занавес упал. И в зрительном зале осталась она одна, перед пустой, тёмной сценой.

– Всё, – сказала она, и это слово было плоским, как доска. Не «всё кончено» с пафосом, а просто – всё. Констатация. – Уезжай.

Он постоял ещё секунду, ожидая… Чего? Что она упадёт на колени? Что возьмёт свои слова назад? Даже если ей этого хотелось. Но она уже повернулась и пошла к подъезду. Её спина была прямая, но не от гордости – от той же пустоты. Ей просто было всё равно. Он не окликнул. Услышала, как захлопнулась дверь его машины, как заурчал мотор. На этот раз он уехал быстро, резко, шины всхлипнули на асфальте. Вероника поднялась по лестнице. Каждый шаг отдавался в тишине подъезда глухим, окончательным стуком. Она вошла в квартиру, закрыла дверь на все замки. Щёлк, щёлк, щёлк. Звуки были чёткими и деловитыми. На кухне горел свет, но было тихо. Настя, видимо, ушла к себе. Надеюсь, она не обиделась на меня? Да, Веронику волновала реакция Насти на ее встречу с Максимом. Просто потому что она знала свою подругу. Знала какую нотацию та может ей прочитать. Но сейчас… Сейчас было только на руку то, что Настя скорее всего либо спит, либо лежит в наушниках и смотрит любимый сериал. Возможно, стоило обратиться к ней за поддержкой. В ней она не была скупа, но слишком многое происходило в жизни Вероники, что начало давать брешь в этой стене «нормальности». Этот выброс «эмоций» не заставил себя долго ждать. Сегодняшняя встреча с Максимом стала катализатором. Первым делом, когда она оказалась в ванной, – включить резкий ледяной поток воды, чтобы отрезвить себя. Холодом обдало сначала лицо, затем шею, а после Вероника подставила голову целиком. От такой температуры она почувствовала, как сжались легкие. Не долго думая, Вероника разделась и залезла полностью ванную и включила душ. Холодная вода била по коже, но внутри всё равно горело. Дрожь теперь шла из самого нутра, та самая, что холодом не задавить. Вероника выключила воду. В тишине ванной слышалось только тяжёлое, прерывистое дыхание и навязчивый, гулкий писк в ушах. Не тот, мистический, из лавки. Этот был её собственным – от напряжения, от стыда, от той пустой, ледяной ямы, что зияла внутри вместо чувств. Она открыла тумбочку. За пачкой гигиенических прокладок и тюбиками зубной пасты, в дальнем углу, лежало завёрнутое в сухую салфетку лезвие. Не новое. Обычное, для старых бритв, которыми пользовался когда-то давно ее дедушка. Она вытащила лезвие из коробочки с названием «Спутник». Оно было тонким, тусклым, с едва заметными пятнами ржавчины по краям. Металл оказался на удивление тёплым. От её пальцев. Эта тёплая полоска смерти в руке. Она села на край ванны. Без мыслей. Без пафоса. Это была не попытка суицида. Это была потребность. Физическая, почти тактильная. Найти точку, где внутренний пожар можно выпустить наружу. Где невыносимое давление найдёт выход. Где будет простой, понятный, физический сигнал: вот здесь болит. А не везде и всюду: расплывчато и невыносимо. Вероника приложила лезвие к внутренней стороне предплечья, чуть выше запястья. Там, где кожа тоньше, а вены синеют. Не нажала. Просто приложила. И подождала. Мысль была только одна. Сейчас будет легче. Она провела. Не глубоко. Не резала – провела. Острая, яркая полоска боли вспыхнула на коже. Потом выступила кровь. Не фонтан, а медленные, тёмные капли, сливающиеся в тонкую, неровную линию.

И – ничего. Никакого облегчения. Только ещё одна боль, добавленная к остальным. Более острая, более конкретная, но от этого не менее чуждая. Она смотрела на кровь, и её тошнило. Не от вида, а от осознания всей глупости этого жеста. От его мелкой, жалкой театральности. Она хотела доказать себе, что может чувствовать что-то настоящее? Вот оно, самое настоящее. Кровь, боль, тупой ужас от содеянного. И всё равно пустота внутри не уменьшилась. Она просто обросла ещё одним слоем стыда.

Дверь в ванную резко дёрнулась, но была заперта.

– Ника, ты там что, утонула? – раздражённый голос Насти. – Я тебе пять раз звонила! Что с тобой?

Вероника молчала. Схватила туалетную бумагу, прижала к руке. Боль рванула с новой силой.

– Вероника, открывай, я слышу, что ты не в душе! Что случилось?

Голос Насти сменился с раздражённого на тревожный. Вероника глубоко вдохнула. Голос дрогнул, когда она заговорила:

– Ничего. Сейчас выйду.

– Открой сейчас же, я не шучу!

Вероника наспех выкинула окровавленную бумагу в урну. Порез был неглубоким, но длинным, и кровь сочилась упрямо. Она намотала на предплечье кусок новой бумаги, зажала его, накинула халат, чтобы прикрыть. Потом открыла дверь. Настя стояла на пороге, с телефоном в руке, лицо было бледным от гнева и страха. Её взгляд сразу упал на руку, на белую, уже пропитывающуюся красным бумагу.

– Что ты наделала? – прошептала она, не крича. Её глаза стали огромными.

– Ничего, – повторила Вероника, пытаясь пройти мимо. – Порезалась. Нечаянно.

Настя схватила её за здоровую руку. Сильно.

– Не ври мне. Не смей врать. Я видела его у подъезда. Я слышала, как ты ушла. Я тебя звала. Что он тебе сказал?

– Ничего такого, чего бы я не заслужила, – сорвалось у Вероники с губ, и в голосе прозвучала та самая, знакомая Насте, горькая интонация самоуничижения.

Подруга заставила её сесть на табурет в коридоре, развернула самодельную повязку. Увидев порез, она ахнула, но руки её были твёрдыми и точными.

– Держи, – приказала она, сунув Веронике чистую тряпку. – Сейчас.

Она вернулась через минуту с аптечкой, молча обработала рану, наложила пластырь. Движения были резкими, злыми.

– Дура, – сказала Настя сквозь зубы, не глядя ей в глаза. – Полная, безнадёжная дура. Из-за какого-то мудака…

– Не из-за него, – тихо возразила Вероника. – Из-за себя. Мне… нужно было что-то почувствовать. А я ничего не чувствую. Только пустоту. И стыд.

Настя наконец подняла на неё взгляд. В её глазах горел не просто испуг, а ярость. Холодная, чистая ярость.

– Слушай меня, – сказала она, и каждое слово било, как гвоздь. – Завтра же идёшь к психологу. Я найду, запишу, поведу за руку, если надо. Потому что это – это уже за гранью. Ты не «разбираешься с прошлым». Ты гробишь себя. И я не позволю. Поняла?

Вероника кивнула. Не потому что соглашалась, а потому что слишком устала сопротивляться.

– А теперь иди спать. И чтобы я больше не видела этого… этого идиотизма.

Настя встала, унося аптечку. На пороге обернулась.

– И выбрось это лезвие. Или я сама выброшу всё, что найду. Клянусь.

Дверь в её комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Вероника осталась сидеть в коридоре, глядя на белый пластырь на руке. Под ним пульсировала боль. Настоящая. Конкретная. Она её заслужила. Она встала, зашла в ванную, выкинула окровавленные тряпку и бумагу в мусор, промыла раковину. Потом взяла лезвие. Не стала заворачивать. Просто бросила. Сверху накидала смятых бумажек, чтобы не было видно. Посмотрев на себя в зеркало, произнесла:

– Жалкая, – в отражении на нее смотрели собственные глаза полные гнева. На секунду Веронике показалось будто в отражении не она, а чужая незнакомая девушка, которая смотрит с печалью. Как будто за её глазами смотрел кто-то другой, кто видел эту сцену уже тысячу раз. Вероника резко отшатнулась, ударившись спиной о холодную кафельную стену. Сердце застучало, заглушая пульсацию в ране.

– Я просто устала, – прошептала она, зажмурившись. Отражение в зеркале больше не менялось. Была только она – Вероника, с мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу и вискам, с огромными тёмными кругами под глазами. И этот взгляд, полный усталости, был её собственным. Она вытерла лицо краем халата, погасила свет в ванной и вышла в коридор. Тишина в квартире была густой, звенящей. Из-за двери Насти не доносилось ни звука. Либо она действительно уснула, либо лежала, уставившись в потолок, и кипела от злости. Оба варианта были одинаково тяжелы. Вероника медленно побрела в свою комнату. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, отсекая её от всего мира. Здесь тоже царил беспорядок: вещи, вываленные из шкафа, скомканный спортивный костюм в углу. У нее не было никаких сил сейчас заниматься уборкой. Плевать я хотела. Она скинула халат, упала на кровать, не раздеваясь, и натянула одеяло с ног до головы. Ткань пахла домом, стиральным порошком, нейтральной безопасностью. Она закрыла глаза, ожидая, что сейчас нахлынут образы: его лицо, его слова «мышка», его равнодушная спина. Но за сегодняшний вечер мозг, казалось, истощил весь свой запас боли. Внутри была только густая, чёрная вата усталости. За стеной хлопнула дверь – Настя вышла в туалет. Вероника замерла, прислушиваясь. Шаги были тяжёлыми, неспокойными. Потом звук смыва, щелчок выключателя. Подруга замерла перед её дверью. Вероника почувствовала, как всё внутри сжалось в ожидании стука, очередной порции гнева или, что ещё хуже, жалости. Но стука не последовало. Только долгий вздох, почти неслышный в тишине, и шаги, удаляющиеся в комнату подруги. Дверь закрылась. Окончательно. Последним чётким ощущением перед тем, как провалиться в беспросветный сон, был запах. Не её духов, не порошка. Слабый, едва уловимый запах старой пыли, пергамента и чего-то горького, вроде полыни. Запах, который шёл не из комнаты. Он исходил от неё самой, словно нашептывал.

Глава IX

Для Насти прошедшие шесть дней казались чем-то нереальным. Она никогда не думала, что ей доведётся под руку тащить подругу к психологу – и чувствовать при этом холодное, знакомое до тошноты спокойствие. То самое, которое опускалось на неё в детстве, когда в кабинете отца начинался очередной «разбор полётов». Пока Вероника рыдала за закрытой дверью, Настя сидела в приёмной и изучала специалиста через стену. Возраст, поза, тон голоса, который уловила сквозь дверь, подбор книг на полке. Отец научил её: чтобы понять, можно ли доверять человеку, смотри не на то, что он говорит, а на то, что он пытается скрыть даже от себя. У психолога Ирины Настя не увидела фальши. Увидела усталую, но не сломанную доброту. Это было важным фактом для Вероники – она не даст заднюю. Но от чего-то у Насти было предчувствие, что такая ситуация не последняя. Её внутренний счётчик, заведённый ещё в отцовском кабинете, тикал безостановочно: один кризис минус, два в ожидании. Тем не менее её удивление было велико, когда подруга выполняла все наставления психолога, приобрела антидепрессанты и снотворное. Сместила фокус переживаний на учебу. Внешне казалось, что Вероника выздоравливает, но это было не так. Когда ей звонила ее мать, она ломалась: плакала, разбрасывала вещи из шкафа, а затем монотонно складывала назад. Насте приходилось быть мягкой поддержкой, ведь на кону могла стоять хрупкая жизнь одного из ее самых близких людей. По ночам, когда Вероника наконец засыпала под снотворным, Настя тушила свет и в синем отсвете экрана пролистывала исторические форумы и базы данных. Её поиски по Ласкарису зашли в тупик, но одно она уловила точно: его тишина в сети – не пустота, а насыщенная, плотная тишина музея после закрытия. За ней что-то стояло. И это «что-то» становилось для неё странным якорем. Пока она копала в эту сторону, её собственный страх перед неизвестностью отступал, превращаясь в азарт сыщика. Утром шестого дня Настя проснулась от грохочущих чашек на кухне. Перепугавшись, что что-то произошло она моментально выскочила из-под одеяла и понеслась к источнику звука. Но на кухне, стоя на стуле и складывая посуду, была абсолютно спокойная Вероника. Она приподняла одну бровь в немом вопросе: «Ты чего?» Настя, положив руку на сердце, почувствовала, что от облегчения ее ноги стали ватными.

– Ника! – Очень громко выдохнула она. – Ты меня так не пугай больше, пожалуйста…

– Я вроде не… – Вероника начала, бурча под нос, а затем в ее глазах промелькнуло понимание. – Прости. Я просто хотела убрать.

– Я знаю. Волнуюсь теперь за тебя.

Подруга спустилась со стула и подошла к Насте, обняв ее.

– Я в порядке. Правда. Я больше не буду.

– Обещаешь?

Вероника замялась и опустила взгляд. Молчишь? Почему? Я боюсь за тебя.

– Обещаю, – но Настя знала, что это не правда. Ей было нечего сказать, кроме как улыбнуться и обнять. Ей нужно время. Она еще не оправилась.

– У тебя сегодня встреча с Ласкарисом? Готова?

– Да, более чем, – Вероника достала из холодильника сыр и колбасу, чтобы сделать бутерброды. – Или ты яичницу?

– Бутерброды, так уж и быть: сегодня завтрак с углеводами, – рассмеялась Настя, очерчивая свою фигуру двумя руками. Вероника хихикнула в ответ, что больше походило на фырканье ежа, чем на смех. Десять минут суеты на кухне – и готовы горячие бутерброды. Настя любила готовку Вероники, поэтому шеф-поваром была именно она.

– Кстати, ты сегодня собрала волосы. Тебе очень хорошо.

– Спасибо, – Вероника засмущалась в моменте. – Решила попробовать что-то новое.

– И правильно! – Наста, облизав ложку от чая, тыкнула ей в сторону подруги. – Нужно открывать свое прекрасное лицо. Пусть видят все.

– Насть…

– Я говорю серьезно. Ты красавица.

– Куда уж мне до тебя: сногсшибательной платиновой блондинки. Ты себя видела? Сама Афродита!

– Ну если мы почитаем Гомера, то чаще всего Афродита была описана кудрявой, а кудрявая у нас тут только ты, – Настя никогда не была скупа на комплименты девушкам, также как и парням. Красивые люди – ее слабость. Вероника лишь демонстративно закатила глаза и принялась понемногу собирать грязную посуду.

– Ник, оставь, – допивая чай, сказала Настя. – Я сама все помою. Иди собирайся. Время.

Повторять не пришлось, ведь действительно нужно было поторапливаться. Вероника быстро прошмыгнула в комнату, закинув папки с работой. А после надела пальто, шапку и крикнула: «Я скоро! Забегу за ватрушками к чаю!», убежала, хлопнув входной дверью.

Как только Вероника вышла из подъезда в ее голове начался хаос. Все эти дни Настя нет-нет да что-нибудь говорила о Ласкарисе. Что-то интересное и загадочное. То, что заставляло сердце девушки бездумно «ухать» на каждое произнесенное «Георгий» из уст подруги. Именно поэтому она сегодня другая. Именно поэтому она позволила себе думать о нем чуть больше, чем это вообще было разрешено.

«Он же ищет это кольцо…»

«Судьба, Ника, как в кино!»

Эти мысли были чужой проекцией. Но от того они заставляли щеки гореть, а пальцы неметь в преддверии встречи.

– Ай, Ника, соберись! – Идя до метро, она пнула скомканный большой снежный валун, что ошметки снега попали ей на лицо. Холодные крошки снега на щеках на секунду остудили жар. Она глубоко, прерывисто вздохнула, вытерла лицо рукавом. «Просто диплом. Просто консультация. Просто странный, но компетентный человек». Эти новые, правильные мысли звучали в голове плоским, заученным текстом. Но под ними, как подземный толчок, снова заныло предчувствие. Собрав себя в кулак, Вероника быстрым шагом направилась к входу в метро.

После того дня, когда Максим приезжал, она полностью погрузилась в учебу, чтобы лишний раз не думать и не вспоминать, а на следующий день Настя быстро записала подругу к психологу. Это было логичным и слишком ожидаемым исходом событий. Вероника не противилась, наоборот, была благодарна за помощь. Не сказать, что от первого сеанса сразу полегчало. Нет, она расплакалась на нем. В какой-то момент были мысли, что «и без психолога жилось хорошо», но это была ложь сопротивления ее психики. Веронике пришлось пережить внутренний штурм, чтобы освободить демонов, которые нагло поселились там, где их быть не должно. Словно, где-то под коркой сидели они и вечно шептали о том, что она не такая, плохая и никчемная. Прямо совсем эти мысли не пропали, но Вероника поняла, что их можно контролировать и фильтровать, а не вымещать зло на себе. С Ириной, психологом, был уговор встречаться два раза в неделю: по понедельникам и четвергам. Веронике впервые пришлось покупать антидепрессанты, которые ей порекомендовали для стабилизации ее состояния. И она обязалась их пить и не пропускать. Но сегодня… Были переживания что они могут не помочь, хоть и все было готово: Вероника распечатала все свои предыдущие курсовые работы, составила ориентировочный список фондов по своей теме диплома. В потоке людей она успокоилась, но знала, что это не надолго.

Перед самыми дверьми библиотеки в горле встал ком. Вероника, как ненормальная, встряхнула всем телом, чтобы придти в себя.

– Мавранская? – Голос позади прозвучал словно гром среди ясного неба. Она повернулась и перед ней стоял Ласкарис с расстегнутым пальто, заснеженными волосами, кожаным портфелем и стаканом горячего кофе. На его лице всего на долю секунды проскользнула странная эмоция, которая быстро сменилась маской сдержанности. Разве у него обед? Еще нет двенадцати же.

– Да… Я к Вам, но если у Вас обед… Я подожду в читальном зале, – Вероника суетливо начала мотать руками, в попытке помочь связать свои мысли излишней жестикуляцией. Но она чувствовала, что сейчас больше походит на клоуна. Послышался смешок и ее взгляд устремился на Ласкариса. Он слегка приподнял правый уголок губы в улыбке и прошел вперед, открывая дверь.

– После Вас, – произнес куратор.

– Спасибо.

– Со мной эта девушка. Я ее научный руководитель. Пройдет со мной, – послышались отдаленный фразы Ласкариса на стойке регистрации. Стоп. Научный руководитель? – Мавранская, идем.

Он шагнул вперёд, не оглядываясь, будто был уверен, что она последует. Вероника на ходу сунула пропуск в карман и ринулась догонять. Коридор библиотеки поглотил их, заглушив уличный шум. Тишина здесь была иной – не угрожающей, а деловой, рабочей. Словно сам воздух настраивал на серьёзный лад. Она шла за ним, глядя в спину. Пальто было тёмно-серым, на плече лежали растаявшие капли от снега. Он нёс кофе, но не пил. Её мысли метались. Научрук. Почему? Я же ясно сказала, что он мне не нужен! А вдруг он знает о кольце?.. Мысль споткнулась, не найдя конца. А потом она заметила, что он идёт не так быстро, как это было на входе. Не семенила за ним, задыхаясь. Он шёл ровно, но как будто немного сдерживал шаг, чтобы она не отставала. Эта простая, незначительная деталь почему-то обожгла её внезапным, неловким теплом где-то под рёбрами. И стало ещё страшнее.

Теплый солнечный свет из кабинета встретил приветливо, словно показывая, что боятся нечего.

– Проходите, – пропуская вновь вперед, произнес Ласкарис. – Можете повесить пальто на вешалку.

Вероника лишь пробубнила тихое «Спасибо» и прошла вглубь кабинета.

– Почему… Почему Вы назвали себя моим научным руководителем?