Эхо Сапфира

Георгию ничего не оставалось, кроме как собрать себя по кускам, натянуть маску ледяного безразличия и отправиться на работу. Среди старых книг, фолиантов и архивов он чувствовал себя если не в безопасности, то хотя бы в своей стихии. Это была его крепость. Здесь прошлое было упорядочено, разложено по полкам и папкам. Здесь оно не могло наброситься на него внезапно, как это сделала вчера Мавранская. Здесь он был хозяином. Хотя бы на бумаге. На бумаге он мог контролировать даты, атрибуции, почерк. На бумаге Ника была профилем на пергаменте, а не девушкой с дрожащими руками и запахом зимнего ветра в волосах. На бумаге не было этих глаз – янтарных, живых, смотревших на него с робостью, в которой не было ни капли узнавания. В этом и был ад. Узнавание было односторонним. Он нёс в себе весь их общий мир – каждую щербинку на глиняных сосудах в её доме, звук её смеха над обрывом, вкус страха в последние дни, – а она смотрела на него, как на строгого и странного незнакомца. Её душа, её память – были чистым листом. Его – испещрённым до дыр древними текстами, которые невозможно стереть. Георгий резко потянулся к своей сумке. Там, среди современных справочников, лежала неброская тетрадь в тёмно-серой обложке с надписью: «Дневник № 7». Тот, что он начал вести в этом теле, в этой жизни. Он открыл её почти на последней странице. Предыдущая запись была датирована месяцем назад и состояла из трёх сухих строк о находке в османских налоговых реестрах. Он взял ручку. Пальцы, только что дрожавшие над древним пергаментом, были теперь твёрдыми и холодными. Работа. Нужно всё зафиксировать. Как факт.

«Дата: 15.01.2025. Событие: Контакт установлен. Объект: Мавранская Вероника Леонидовна, студентка истфака. Тема диплома: «Быт и торговля…»

Он замер. «Объект». Это слово резануло взгляд. Он с силой зачеркнул его и написал сверху: «В.Л. Мавранская…» Снова пауза. Воздух в лёгких застыл. Рука сама, против воли, вывела:

«Она жива. И она здесь. Внешность: соответствие на 92-95%. Глаза. Особенности мимики рта при смущении. Тембр голоса – иной. Поведение: отсутствие какой-либо импринтинговой памяти, стандартная социальная тревожность субъекта её возраста и психологического профиля. Мои действия: выдано стандартное академическое задание для поддержания легитимного контакта. Риски:…»

Он не дописал. Риски были везде. Риск для неё – его одержимость. Риск для него – окончательное безумие. Риск для них обоих – правда, которая может оказаться слишком тяжёлой для того, кто не помнит, как это – нести её веками. Георгий отшвырнул ручку. Она покатилась по столу и упала на пол, отчётливо щёлкнув в гробовой тишине. Он откинул голову назад, до боли в затылке, и гулко выдохнул через рот. Тактильный якорь. Процедура успокоения. Метод, выработанный во время третьей или четвертой жизни – он уже путался. Что ты будешь делать, Георгий? – спросил его внутренний голос, тот, что звучал как он сам, но старше и бесконечно уставше. Ты ждал этого пятьсот семьдесят два года. Ты молился на эту случайность. И вот она – сидит в твоём архиве, боится тебя и пишет список фондов РНБ. Поздравляю. Ты достиг предела своих мечтаний. И что теперь?

Он поднял голову. Взгляд упал на монитор, где был открыт служебный каталог. Его пальцы, будто сами собой, начали печатать в поисковой строке: «Мавранская В.Л., курсовые работы, тезисы». Если нельзя прикоснуться к ней, можно прикоснуться к её мыслям. К её словам. К её интеллектуальному отпечатку. Это будет хоть каким-то мостом. Или новой формой пытки – наблюдать, как чистая, не отягощённая памятью душа самостоятельно натыкается на осколки своего же прошлого в академических текстах. Он нажал «Enter». На экране поплыл список файлов. Первый: «Вопросы имущественного расслоения в византийских демах в первой половине XV века (на примере квартала гончаров)». Георгий медленно выдохнул. Квартал гончаров. Он закрыл глаза, и перед ним встал не архивный текст, а запах. Глины, обожжённой древесины, щелочи для глазури. И где-то на краю этого запаха – сладковатый шлейф её волос, пропахших дымом домашнего очага. Война была проиграна, не успев начаться. Он погружался с головой. И на этот раз, возможно, обратной дороги уже не будет.

***

Холодный воздух Садовой ударил в лицо, и Веронике на мгновение стало легче дышать. Пространство, движение, шум машин – всё это было реальным, понятным, сегодняшним. Не то, что тягучий кошмар из обрывков ее сна. Настя шла впереди, уверенно ведя её к тяжелым дверям. Здание библиотеки нависало над ними могильным камнем, и Вероника почувствовала, как внутри всё сжимается.

– Ты, как будто, на эшафот идешь, – бросила Настя через плечо, ловко ловя её состояние. – Расслабься. Мы просто позанимаемся там. Ты же не на свидание идешь, в конце-то концов!

«Свидание». Слово резануло по невидимому шраму. Максим. Сейчас бы он… Нет. Он бы здесь не был. Он ненавидел библиотеки, называл их «склепами для ботаников». Она резко тряхнула головой, прогоняя призрак. Вестибюль поглотил их, заглушив уличный гул мертвой, пыльной тишиной. Здесь даже свет казался старым, выцветшим. Воздух пах переплетным клеем, древесной пылью и чем-то горьковатым – запахом веков, превращенных в каталожные карточки. Веронику вдруг резко передернуло. Этот запах… Он был почти знаком. Неприятно знаком. Как запах из снов, которые не хочешь вспоминать.

– Ты чего? – Настя тут же уловила её напряжение.

– Ничего. Духота, – буркнула Вероника, снимая шарф, хотя ей было холодно.

Они прошли регистрацию, получили пропуска – пластиковые карточки, холодные на ощупь. Настя уверенно повела её вглубь, мимо бесконечных рядов шкафов, чьи ящики, казалось, хранили не названия книг, а законсервированное время. Вероника шла, уткнув взгляд в спину подруги, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Ей казалось, что из-за каждого угла, из-за каждой полуоткрытой двери за ней наблюдают. И это было не паранойей. Это было животным чутьём – ощущением того, что она вошла на чужую, строго охраняемую территорию. Такого чувства не было два дня назад, что очень пугало.

Именно в этот момент она его увидела. Не в полный рост. Не лицом. Профиль. Он стоял в дальнем конце коридора, у высокого окна, из которого лился бледный зимний свет. Высокий, в тёмном свитере, склонившийся над стопкой папок в руках у другого сотрудника. Георгий Ласкарис. Он что-то говорил, кивал, его профиль был резким, сосредоточенным – совершенно нормальным. Никакого шока, никакой дрожи. Тот самый ледяной архивист. Вероника замерла на полуслове, которое не произносила. Сердце гулко стукнуло раз, другой, замирая в груди. Он здесь. И тут, будто почувствовав на себе тяжесть её взгляда, он повернул голову. Не сразу. Не резко. Медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой среды. Его взгляд скользнул по коридору, мимо других людей, и нашел её. Время остановилось. На одну секунду, одну микроскопическую долю мгновения, на его лице не было ровно ничего. Ни ледяной маски, ни профессиональной вежливости. Была пустота абсолютного узнавания, глубже и страшнее, чем вчера в кабинете. Это был не взгляд на студентку. Это был взгляд сквозь века, через пепел и кровь. Взгляд человека, увидевшего призрак в самом неожиданном месте. А потом маска щёлкнула на место. Словно тяжёлый, непроницаемый барьер. Он едва заметно кивнул в её сторону – сухой, формальный жест коллеги, заметившего знакомого в коридоре, – и тут же повернулся обратно к собеседнику, продолжая разговор. Его спина снова стала прямой и неприступной. Но этого хватило. Веронику бросило в жар, а потом в ледяной пот. Ладони стали мокрыми. Она поняла, что забыла дышать.

– …Вероника? Ника? Ты меня слышишь? – Настя стояла перед ней, хмурясь. Она смотрела то на неё, то в дальний конец коридора, где уже никого не было. – Ты его увидела, да? – Спросила она тихо, без обычной иронии. – Ласкариса?

Вероника могла только кивнуть, все еще искоса поглядывая в конец коридора.

– И что? Он подозвал тебя к себе?

– Нет, – голос Вероники прозвучал хрипло. Она сглотнула. – Он… просто посмотрел.

«Просто посмотрел». Самая страшная и честная фраза, которую она могла подобрать. Он посмотрел так, будто выдернул из неё душу, осмотрел и вставил на место, слегка повредив контакты.

– Ну и хорошо, – Настя взяла её под локоть, уже не как подруга, а как санитар, ведущий раненого. – Значит, не съест. Пошли, читальный зал тут рядом. Быстро сделаем дело и свалим. Этот лабиринт начинает действовать мне на нервы, но тут уютненько.

Читальный зал встретил их тем же торжественным, давящим молчанием. Шорох страниц, скрип стульев, приглушенный кашель – все звуки тонули в этой тишине, как камешки в колодце. Они сели за свободный стол у окна. Настя полезла в сумку за бумагами. Вероника же не могла оторвать взгляд от своих рук. Они все еще дрожали. Его взгляд. Он жил в её памяти, как ожог сетчатки. Зачем? Почему? Что он увидел?

– Держи, – Настя сунула перед её носом листок с какими-то шифрами. – Иди спроси у той женщины за бюро, как найти этот фонд. Я пока остальное оформлю.

Это было спасением. Механическое действие. Вероника встала и пошла к библиотекарше, чувствуя, как её ноги ватные, но слушаются. Она задала вопрос, получила обезличенный, вежливый ответ, записала что-то в блокнот. Рутина лечила. Пока она что-то делала, мир возвращался в привычные рамки. Она уже возвращалась к столу, когда её взгляд упал на столик с новыми поступлениями, стоящий у выхода из зала. На нем, среди свежих научных журналов и каталогов, лежала тонкая, скромная брошюра: «Константинопольские ремесленники в поздневизантийский период: новые археологические данные». Сердце ёкнуло снова. Её тема. Совпадение? Конечно, совпадение. Она подошла ближе, взяла брошюру в руки. Листала, не видя слов. И тут, между страницами, она заметила закладку. Простую, бумажную, отпечатанную типографским способом. Но на ней, в самом верху, чьей-то аккуратной ручкой было выведено: «См. стр. 45. Квартал гончаров. Инв. №» и далее шли цифры. Почерк был… знакомым. Чётким, немного угловатым, без лишних завитушек. Она видела его вчера на листке с заданием, который он ей протянул. Это была закладка ее куратора. Он не просто знал об этой брошюре. Он её читал. Выписывал что-то. И, вероятно, забыл здесь. Или… оставил? Вероника резко оглянулась. В полутьме читального зала, среди стеллажей, никого знакомого не было. Только тени и согбенные фигуры читателей. Стоит ли ее забрать? Хоть и соблазн был через чур велик, она этого не сделала. Как бы ни было любопытно – не нужно переходить границы.

– Ну что, нашла что? – Настя уже стояла рядом, собирая вещи.

– Да, тут еще и по моей теме кое-что нашла, – Вероника показала брошюру и улыбнулась. Ей понравился тот факт, что Настя вытащила ее сюда по итогу не просто так.

– Ну вот! Не зря приехали! – Победно воскликнула Настя. – Теперь пошли присядем.

Возвращаясь к столу, Вероника старалась не думать о закладке. Она открыла ноутбук, упёрлась взглядом в экран и начала методично работать над списком фондов, будто могла заставить цифры и шифры вытеснить из головы призраков. Настя, уткнувшись в свой планшет, быстро перебирала фонды и выписывала те, которые ей были нужны.

Они не видели его. Георгий стоял на узком служебном балкончике, опоясывавшем второй ярус читального зала. Отсюда, из полутьмы, заставленной картотечными шкафами, весь зал был как на ладони. И она – как живая мишень в центре его вселенной. Он не планировал этого. Задумка изначально была иная: найти её работы, проанализировать, сохранить дистанцию. Но, когда он вышел из кабинета, ноги сами понесли его сюда. Он так делал несколько раз в предыдущих воплощениях, когда встречал кого-то похожего. Его тело помнило ритуал наблюдения лучше, чем разум помнил доводы. Он стоял, не дыша, прижавшись спиной к холодному мрамору колонны. Руки, глубоко засунутые в карманы брюк, были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль помогала. Держала в настоящем. Не позволяла ему сорваться вниз по винтовой лестнице, подойти к её столу и сказать… Что сказать? «Прости, что я не умер тогда вместе с тобой? Прости, что моя семья предала твой город? Прости, что я всё это помню, а ты – нет?» Безумие. Он видел, как она время от времени отрывалась от экрана, касалась пальцами виска – там, где болело. Георгий ухмыльнулся, подумав о том, что не только у него сегодня ужаснейшим образом раскалывается голова. Её подруга что-то сказала, и она на мгновение улыбнулась. Улыбка была слабой, почти призрачной, но она осветила её лицо изнутри – и в Георгии что-то оборвалось. Он видел эту улыбку на пепелище. Видел её обращённой к нему, когда они тайком встречались у обрыва. Видел, как она гасла в тот последний день. Она жива. Мысль ударила с новой, невыносимой силой. Не «она похожа». Не «это реинкарнация». Она. Жива. И она сидит внизу, пьёт чай из бумажного стаканчика и делает домашнее задание, которое он ей дал. Абсурд вселенского масштаба. Он почувствовал, как по щеке скатывается слеза. Горячая, солёная, предательская. Он не смахнул её. Пусть течёт. Здесь, в темноте, ему было позволено всё.

Он был призраком, наблюдающим за живыми, и это была его единственная правда. Он следил за движением её рук, за тем, как она закусывала нижнюю губу, сосредотачиваясь. Это была совершенно новая привычка. У Ники так не было. Ника грызла ногти, когда нервничала, или теребила край передника. Вероника… Вероника была другой. В тысяче мелочей. И каждая из этих мелочей и разочаровывала, и безумно радовала его. Радовала, потому что доказывала: это не сон, не галлюцинация. Это реальный, отдельный человек. Разочаровывала… потому что он бессознательно ждал, что она обернётся и узнает. Но она не узнавала. Она лишь иногда вздрагивала и оглядывалась по сторонам, будто чувствуя тяжесть его взгляда. Её инстинкты работали. Душа, может, и спала, но тело помнило опасность быть увиденной.

Он наблюдал, как они собираются уходить. Как Вероника нерешительно посмотрела в сторону столика с брошюрами. На его брошюру. Он затаил дыхание. Возьмёт? В его голове пронеслись расчёты: если возьмёт – это знак, любопытство, первый шаг. Если нет – осторожность, страх, отторжение. Она протянула руку, коснулась обложки… и отдернула её, словно обожглась. Повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Отторжение. В груди у Георгия что-то похолодело и осело тяжёлым камнем. Разум тут же начал аналитическую атаку: она не взяла брошюру не из-за тебя, а потому что ей не нужна лишняя макулатура, у неё есть список фондов, она устала, её подруга торопит… Но его душа, уставшая от бесконечных поисков, считала это за знак отступления. Вероника интуитивно отшатнулась от его мира, от его намёков, оставленных на закладке. Когда дверь за ней закрылась, Георгий позволил себе наконец выдохнуть. Длинно, с дрожью. Он медленно спустился по узкой лестнице и вышел в пустой теперь коридор. Подошёл к столику. Брошюра лежала нетронутой. Закладка торчала на своём месте, как маяк, который никто не заметил. Он взял её. Бумага была холодной. Он сжал её в ладони, пытаясь ощутить хоть какое-то эхо её прикосновения, но чувствовал только собственную, вечную пустоту.

– Не торопись, – прошептал он ей в спину, уже растворившуюся в городе. – Я ждал пятьсот семьдесят два года. Подожду ещё немного.

Но впервые за все эти долгие века ожидания в его словах не было надежды. Был только тихий, леденящий ужас от понимания, что самое страшное – не потерять её снова. Самое страшное – напугать её в этой жизни так же необратимо, как когда-то это сделали стены, война и его собственное молчание.

Глава VII

Тяжёлая дверь библиотеки захлопнулась за ними, отсекая мир пыльных архивов и призрачного наблюдения. Но чувство – липкое, тревожное – не отпустило. Оно потащилось за Вероникой по промёрзлой Садовой, цепляясь за подол пальто и забиваясь под воротник вместе с колючим снегом. Они молча дошли до метро. Настя, наконец нарушив тишину, пробормотала что-то о духоте в читальном зале и невозможности найти какую-то информацию. Вероника кивала, не слыша. Её пальцы в карманах судорожно сжимали и разжимались. Она ловила себя на том, что взгляд автоматически ищет в толпе на перроне что-то знакомое. Или кого-то? Почему-то именно сегодня мысли витали вокруг Максима. Что он может стоять где-нибудь неподалеку и ждать ее. Паранойя. Вероника скучала и даже эта работа с дипломом никак не могла ее отвлечь. Это превращалось в бесконечный круг мыслей: плохих и хороших.

В вагоне было душно и шумно. Вероника прижалась лбом к ледяному стеклу, закрыв глаза. Ритмичный стук колёс сливался с пульсацией в висках. Перед глазами, будто на плёнке, снова прокручивался тот момент: мелькнувший серый силуэт у одной из колонн – тишина после. Та густая, внимательная тишина, которая была хуже любого шума. Она видела, что это был Георгий Алиевич. Но зачем ему эти кошки-мышки? Ведь если бы у него был к ней вопрос – он мог подойти. Так? Странный. Подруги вышли на своей станции. Встречный ветер швырнул в лицо колкую снежную крупу, и это на мгновение вернуло Веронику в реальность – холодную, осязаемую, простую. Ноги обеих утопали в снегу, который успел выпасть за ночь. Парадная пахла сыростью и старым линолеумом. Обыденность этих ощущений должна была успокаивать, но Веронику лишь сильнее сжало внутри. Казалось, тишина из библиотеки просочилась сюда, заполнила собой все, впиталась в стены, в волосы, оставляя еле осязаемый шлейф. Квартира встретила их гулким теплом. Настя, скинув обувь, первым делом пошагала к кухонному радиатору.

– Кофе? Или чай? – спросила она. Голос её прозвучал неестественно громко в этой тишине.

– Чай, пожалуйста, – автоматически ответила Вероника. – Она осталась стоять в прихожей, не в силах снять пальто. Взгляд снова упёрся в сумку, брошенную на табурет. Обычная чёрная сумка через плечо. Но теперь она казалась инородным телом, источником смутной угрозы. Мысль о Максиме, навязчивая и болезненная, всё ещё пульсировала на периферии сознания. Это была знакомая боль, почти удобная в своей предсказуемости. Она знала её рельеф, глубину, знала, как с ней жить. Но эта новая тревога – от пристального, немого наблюдения Ласкариса – была другой. Незнакомой. Гораздо более страшной. Почему? Что ему от неё нужно? Просто убедиться, что студентка не провалит диплом? Так зачем тогда прятаться? Зачем этот взгляд, полный не академического, а какого-то личного, почти невротического интереса?

Она наконец сняла пальто, движением медленным и усталым. Повесила. Потом взяла сумку и понесла её в комнату, чувствуя нелепую тяжесть этого небольшого груза. Комната была в полумраке. Вероника щёлкнула выключателем, и мягкий свет настольной лампы выхватил из темноты стол, заваленный бумагами, и узкую полоску кровати. Она поставила сумку на стул, расстегнула молнию. Выложив все тетради, что с собой были взяты, Вероника нащупала в маленьком кармашке амулет в виде волчьего клыка. Максим. Запах библиотеки заполнил все пространство собой, мысли кружились не о том, как продолжить работать над дипломом. Сегодня явно психика Вероники выдавала образ Максима не просто так. Она все это время носила с собой напоминание о нем, о надежде, о глупой трате денег. И о том, что у нее совершенно нет вкуса при выборе подарка. Еще раз это подтверждает то, что я – бесполезная.

– Ника, чай стынет! – Крикнула Настя.

– Иду! – Отозвалась Вероника, но не двигалась с места.

Она обвела взглядом комнату. Слишком сильно воспоминания душили. За три года, что они тут живут с Настей, квартира успела пропитаться аурой Максима, который был частым гостем. Конечно же, с позволения Насти. Квартира была не домом, а архивом её поражения. Каталогом доказательств, что её можно бросить. Боль была тупой, привычной, и от этого – особенно невыносимой. В ней не было энергии для слёз, только тягучая, ядовитая апатия, под толщей которой шевелилось что-то другое. Беспокойное. Злое. Её взгляд упал на телефон, лежащий рядом с папками. Рука сама потянулась к нему. Механически, ещё до того, как мозг успел сформулировать мысль, пальцы уже нажали на профиль Максима, а далее перешли на его канал в соцсети. Новых фото не было. Последнее – с друзьями в каком-то баре, недельной давности. Она уже смотрела его сегодня. И вчера. И позавчера. Но теперь она начала скроллить глубже, дальше, листая старые посты, выискивая… что? Намёк? След? Хотя бы тень той девушки, которую он, возможно, нашёл. Она увеличивала лица на групповых фото, изучала фоны, читала старые комментарии незнакомых девушек, пытаясь уловить в них особую интонацию. Это было унизительно. И от этого невозможно было остановиться. Это был ритуал – ковыряние в струпьях, которое приносило не облегчение, а лишь новую, острую боль, и в этой боли было хоть какое-то чувство – адреналин охоты, мстительный азарт. Она швырнула телефон на кровать.

– Зачем я это делаю? – Втянув воздух через нос, и, почесав свою кудрявую голову, шепотом спросила Вероника у самой себя. Она повернулась в сторону зеркала, которое висело на дверце шкафа. Ее собственное отражение выглядело не самым лучшим образом: лицо бледное, худое, болезненное. Вероника покрутилась, рассмотрев фигуру, поняла, что сбросила пару килограмм. Она замерла, вглядываясь в своё отражение. Да, лицо стало другим – острее, почти прозрачным. Тени под глазами, выступающие скулы, вены на тонкой шее. «Жилистая», – снова, как эхо, прозвучало в голове мамино слово, брошенное когда-то с лёгким презрением. Но сейчас это не оскорбляло. Наоборот. В этой новой хрупкости была странная сила. Контроль. Если уж её внутренний мир разваливается на части, то внешний, хотя бы, можно подчинить этой логике распада – сделать меньше, легче, почти невесомым. Она повернулась, ловя свой профиль. Пальцы непроизвольно легли на рёбра, прощупывая их под свитером. Можно ещё, – подумала она с холодной, почти клинической ясностью. Вероника приподняла свитер, открывая пояс джинс, которые ей стали свободны в талии. Кожа натянулась над выпирающими костями таза, образуя мелкие складки там, где раньше была мягкая округлость. «У тебя небольшой животик. Не думала похудеть?» – фраза Максима, сказанная когда-то небрежно, между делом, будто комментарий о погоде, всплыла в памяти с убийственной чёткостью. Тогда она сгорела от стыда, закусила губу, пообещала себе начать делать скручивания. Но в душе затаилась обида: разве он не должен любить её всякой? Теперь этого «животика» не было. На его месте – впадина, лёгкая тень под пупком. Победа. Горькая, пустая, но победа. Она стёрла с себя тот недостаток, который он отметил. Она исправила «ошибку». Мысль не вызывала ужаса, лишь тихое, ледяное удовлетворение. Новый проект. Более осязаемый, чем диплом, и более достижимый, чем любовь. Проект по систематическому сокращению себя.

– Ника! – Настя рывком открыла дверь комнаты. – Ну ты и медлительная! Ты не переоделась?

Вероника замерла, все также с поднятым свитером, а затем сделала вид, что решила урегулировать ремень.

– Да, – Закусив свитер зубами, пробубнила она. – Джинсы стали свободнее.

– Так, а почему ты не переоделась?

– Я хочу съездить до антикварки. Кольцо отдать.

– Зачем? Мы же вроде договорились, что ты его оставишь, хотя бы пока не допишешь диплом, – Настя недовольно фыркнула.

– Я так не могу. Я его не покупала. Чувствую воровкой себя, – Вероника подошла к подруге, что стояла в дверном проеме. – Пропустишь?

Настя жестом указала на «пропуск» и они пошли на кухню, пить остывший чай.

Они сидели за столом молча. Звук ложек, глухой стук чашек о блюдца – каждый звук казался Веронике неестественно громким, словно её слух обострился вместе с нервами. Она чувствовала на себе взгляд Насти – пристальный, анализирующий.

– Ты точно не хочешь его оставить? – наконец спросила Настя, ломая тишину.

– Это просто кольцо, Насть. Чужое. И оно мне не принесло и не принесет ничего хорошего.

– Антиквариат редко приносит что-то хорошее сразу, – парировала Настя, но в её голосе не было прежней игривости. Была усталость. – Он приносит вопросы. А вопросы – это работа. Особенно в нашей с тобой профессии.

У меня и так работы по горло, – подумала Вероника, но не сказала вслух. Вместо этого она допила чай до дна, поставила чашку и встала.

– Я всё-таки поеду. Пока не передумала.

– Я с тобой, – засовывая в рот конфету, произнесла Настя.

– Спорить бесполезно?

– Угу.

За столько лет дружбы было ясно одно: если Настя загорелась, то ее не остановить. Даже если будут весомые аргументы.

Собирались они недолго, но каждая секунда для Вероники тянулась мучительно. Надевание шапки, шарфа, перчаток – все эти движения казались ей теперь странными, будто она собиралась не на обычную прогулку, а на тайную операцию. Кольцо в кармане пальто отдавалось тяжестью в каждой клетке тела.

– Ты точно не передумала? – уже в прихожей, натягивая сапоги, ещё раз спросила Настя. В её голосе не было попытки отговорить, лишь последняя проверка.