Эхо Сапфира

– В смысле!? – Вероника наконец оторвалась от кресла, сонное оцепенение сменилось легкой паникой.

– Подруга, ты чем занималась сорок пять минут? Спала что ли? – Настя посмотрела на нее с притворным ужасом. Вероника промолчала и виновато опустила взгляд. – Ты серьезно? Ласкарис сказал, что будет работать с каждым индивидуально, из его списка. Я записала его электронную почту. Так уж и быть, поделюсь, если она тебе нужна.

Сердце Вероники оборвалось, совершив один глухой, тяжелый удар где-то в районе горла. Как я могла на этом моменте задремать? Позорище… Он, наверняка, видел. Было страшно от того, что этот ледяной сквозняк будет до самой защиты диплома преследовать ее.

– Насть, а он видел?… Ну… – выходя в коридор, начала она.

– Как ты храпела? – Подруга взглянула на Веронику и сымитировала храп, а затем рассмеялась. – Нет, он даже не смотрел ни на кого. Просто сообщил информацию, будто этот текст заучен на несколько лет вперед.

– Я уже подумала, что он заметил. – Вероника гулко выдохнула и немного приободрилась. – Ну что, на сегодня у нас пары закончены. Может по кофе?

– Я тоже хотела тебе предложить, а еще… – Настя достала телефон и открыла страницу на сайте знакомств. – Посмотри, какой интересный молодой человек меня приглашает на свидание! – Вероника скептически окинула взглядом фотографию мужчины.

– И ты пойдешь? Он какой-то… Бандит, что ли.

– Нет, конечно, хоть он и симпатичный, но мне нужен богатый.

– Зачем? Ты же умная. Планируешь в магистратуру идти.

– Ника, магистратура меня не прокормит, а вот богатый муж – да, – Настя рассмеялась, видя лицо подруги. – Да шучу я!

Они вышли из университета и отправились в кофейню. Морозный воздух был как нельзя кстати для моментального пробуждения. Идя по улице каждая была занята своим: Настя снимала видеосообщения для своего блога, а Вероника – просто шла рядом и не думала ни о чем. В голове было тихо. Кофейня оказалась крошечной, уютной и пахнущей настоящим – свежемолотым кофе, тёплым тестом и чем-то древесным. Этот запах, простой и земной, понемногу расслаблял Веронику. Она сняла очки и протёрла переносицу, чувствуя, как напряжение дня медленно отступает, оседая где-то в районе плеч.

– Ника, выдыхай, – Настя, отломив кусочек круассана, изучающе смотрела на неё. – По тебе и так видно, что ты на нервах. Этот Ласкарис тебя так зацепил?

– Ха, – Вероника подавила смешок. – По-моему, он зацепил не меня, а тебя. Но это все равно не он… Просто всё. Возвращаться сложно. – Настя звонко рассмеялась.

– Факт: он меня зацепил! Ты его вообще видела? А если серьезно… Я знаю, что тебе тяжело. Но ты держишься. И это главное.

В её голосе не было ни жалости, ни приторного утешения. Была констатация факта. Именно за эту прямолинейность без осуждения Вероника и ценила Настю больше всего. С ней можно было молчать, и это молчание не становилось неловким. Сейчас они так и сидели – Настя смотрела в телефон, что-то бурно комментируя под видео, а Вероника наблюдала за людьми за окном. За этой нормальностью, которая казалась ей теперь другой планетой.

– Знаешь, что я думаю? – внезапно сказала Настя, откладывая телефон. – Тебе нужен не столько диплом, сколько побег. Не в плохом смысле. А в смысле… смены декораций. Погрузиться в историю! Никакого Максима, никаких этих наших дурацких проблем. Только ты, Ласкарис и древние манускрипты. Романтика! – Вероника фыркнула, но внутри что-то ёкнуло.

Побег. Да, пожалуй, так оно и было. Её тема была убежищем, куда можно было спрятаться от боли, которая была слишком свежей и современной.

– Я так понимаю, ты словила на Георгии Алиевиче гиперфикс? – заметила Вероника, облизывая ложку от крем-чиза. – Он же просто как те самые преподы: ни пошутить, ни подлизаться. Ужас. А его отчество… Алиевич. Странные у него родители.

– Не правда! – глаза Насти загорелись азартом исследователя. – Человек он интересный, много знает. Умный. Да, красивый. Не женат! – Она понизила голос до драматического шёпота. – А еще, действительно может тебе помочь написать отличный диплом.

Вероника задумалась, но мысли хаотично крутились и метались то к Максиму, то к диплому, то к Георгию Алиевичу. Почему Алиевич? Господи.

Их разговор плавно перетёк на другие темы – на абсурдных преподавателей, на сплетни об однокурсниках, на планы на лето, которые у Вероники были туманными, а у Насти – расписанными по дням. Слушая подругу, Вероника ловила себя на мысли, что впервые за долгое время она просто существует в моменте. Не анализирует каждую свою эмоцию на предмет «нормальности», не ждёт очередного приступа тоски. Она просто пьёт кофе и смеётся над глупой шуткой Насти про декана. Это было… легко.

Когда они вышли на улицу, уже смеркалось. Фонари зажигали жёлтые островки света в синеве зимнего вечера.

– Так, – Настя решительно хлопнула себя по лбу. – Я чуть не забыла! Завтра же надо ехать в библиотеку. Мне для архива справку одну нужно, а тебе… – она многозначительно подняла бровь. – Тебе пора к Ласкарису, он ответил. Ждет завтра. Поедем вместе?

У Вероники снова похолодело внутри.

– Ты привязала мою почту себе в телефон? Совсем уже?

– Для тебя стараюсь, подруга! Сама бы ты ему вообще ничего не написала. Я тебя знаю.

– Настя! – Ее голос почти было сорвался визг, а затем втянула шею в воротник пуховика, чтобы рот и нос были закрыты. – Я не поеду.

– Чего?! Нет, Ника, ты поедешь! Диплом сам писать себя не начнет.

– А может я его куплю?

– Ага, у Ласкариса, например, я слышала, он пишет на заказ.

Вероника резко выпрямилась и с упреком посмотрела на подругу. Чертов куратор!

– Насть, я его боюсь. Я люблю веселых преподов, а не вот этих вот… Странных.

– Ну он же не кусается… Наверное, – Настя сделала театральную паузу, а потом не выдержала и рассмеялась, видя, как Вероника сжимается в комок. – Ладно-ладно, не пугайся. Но подумай логически: тебе нужен диплом. Он – ходячая энциклопедия по твоей теме. Это чистой воды симбиоз, а не пытка. Представь, он сидит в своём кабинете, весь такой мрачный и загадочный, а ты приходишь и говоришь: «Георгий Алиевич, я тут про глиняные черепки почитала…» И он… Оживает! Потому что это его всё. И в этот момент ты видишь не призрака, а просто умного зануду, который может тебе помочь.

Вероника слушала, кусая губу. Логика Насти была неотразима, как всегда. Она умела разложить любой страх по полочкам и превратить его в управляемую задачу.

– М-да, романтизировать ты умеешь просто все… – Подруга ослепительно улыбнулась и поправила свой шарф.

Они дошли до метро. На эскалаторе, в гуле шагов и ветра, Вероника наконец сдалась.

– Ладно… Поедем. Но только если ты будешь со мной до самого кабинета.

– Договорились! – Настя звонко щёлкнула пальцами. – Я твой телохранитель и моральная поддержка. Завтра у нас как раз пары все вечерние, а утро свободно.

Весь вечер Вероника провела в странном состоянии – между лёгкой паникой и тупыми сомнениями. Она перебирала свои старые курсовые работы, обновляя память, чтобы в случае чего не ударить в грязь лицом. Мысли о Максиме, к её удивлению, почти не приходили. Изредка она смотрела в сторону телефона.

– Ты мне уже не напишешь… А я жду.

Это была фраза, сказанная в пустоту. Никем не услышанная. Даже Настя ее не услышала, ведь та убежала на вечерние занятия йоги. Возможно, Веронике бы тоже не помешали они. Но не сейчас. Перед сном, когда она убедилась, что подруга вернулась целой и невредимой, решила немного почитать о Византии, но руки сами открыли социальные сети.

– Георгий Ласкарис… – пробормотала она, набирая имя в поисковике. – О, нашла! – Вероника открыла профиль и ничего кроме фотографий с работы не нашла. – Чем я занимаюсь? – Задала она сама себе вопрос, но продолжила сидеть на странице Георгия. Ага, у него отца зовут Али. Родился в Турции. Турок? А фамилия-то больше греческая. Ой, как интересно… Еще целый час Вероника «шарилась» по страницам Георгия и его родственников, чтобы выяснить откуда у них такая фамилия. А после, поняв, что уже давно надо ложиться спать, она обратила внимание на тот самый пакет. Кольцо лежало на дне, холодное и немое. Она не притронулась, просто смотрела, пока пальцы сами собой не потянулись к внутренней стороне запястья, к свежим, тонким полоскам. Но в этот раз она остановилась. Завтра нужно выглядеть нормально. Никаких поводов для вопросов.

Утром Настя примчалась к ней с таким видом, будто они отправлялись не в архив, а на шпионскую миссию.

– Всё готово? Паспорт? Блокнот? Храбрость?

– Храбрости нет, есть только чувство долга и твоё разгильдяйство, – буркнула Вероника, но углы её губ дрогнули.

Дорога в библиотеку пролетела в разговорах о всякой ерунде. Настя намеренно болтала о чём угодно, только не о предстоящей встрече, и Вероника была ей за это благодарна. Но когда они вышли на Садовую и перед ними выросло величественное, строгое здание библиотеки, сердце у Вероники ушло в пятки. Тишина в вестибюле была физической. Здесь даже воздух казался гуще, пропитанным вековой пылью и знанием. Они прошли регистрацию, получили пропуска. Настя уверенно повела её по длинным, слабо освещённым коридорам, мимо бесконечных шкафов с каталожными ящиками.

– Вот, – она остановилась у неприметной двери с табличкой «307. Ласкарис Г.А.».

Настя обняла Веронику за плечи, быстро и крепко.

– Удачи. Я буду ждать тебя в читальном зале. Помни, он всего лишь человек в свитере. И… дыши.

Вероника кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Человек в свитере… Хотя, призраки, наверное, носят свитера? Она сделала глубокий вдох, ощущая, как холодный, библиотечный воздух обжигает лёгкие, и постучала.

Из-за двери послышался ровный, без эмоций голос:

– Войдите.

Глава IV

Дверь была тяжёлой, массивной. Под ладонью Вероники дерево отдавало холодом. Она толкнула её и вошла. Кабинет был крошечным, но не тесным. Он был организованным хаосом. Столы, заваленные папками и раскрытыми фолиантами, стеллажи, уходящие под потолок, в воздухе – запах старой бумаги, древесной пыли и чего-то горьковатого, вроде архивного клея. Свет падал из узкого окна, разрезая полумрак пыльным лучом. За центральным столом сидел он. Не в свитере, как вчера, а в простой тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он что-то писал, низко склонившись над листом, и не поднял головы сразу, дав ей секунду осмотреться. Вероника замерла на пороге, чувствуя себя незваным гостем в святая святых.

– Садитесь, – сказал он наконец, всё ещё не глядя на неё. Голос был таким же ровным, как и вчера в зале, но здесь, в этой тишине, он звучал глубже, почти резонируя с тишиной самого помещения. Она молча опустилась на стул напротив, положила рюкзак на колени, сжимая его так, что костяшки пальцев побелели.

– Я по поводу темы диплома… – Вероника поняла, что в горле пересохло и попыталась обильно смочить его слюной, чтобы не закашляться. – Вчера писала Вам на почту.

Только тогда он отложил ручку и поднял глаза. И в этот момент всё изменилось. И мир перевернулся. Для Георгия в этот миг не стало ни кабинета, ни стола, ни запаха пыли. Был только этот взгляд – янтарный, как застывший на солнце мёд, и эти черты… черты, которые он видел тысячу раз на потускневших миниатюрах и в своих собственных, самых мучительных снах. Каждая линия, каждый изгиб брови, даже то, как она сжала губы в тонкую, нервную полоску – всё было до жути, до невозможного знакомым. Словно кто-то взял образ из его самой личной, запертой на ключ памяти и материализовал его здесь, в его кабинете, в образе студентки с дрожащими руками. В груди что-то схлопнулось, вышибло воздух. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски гулом набата. Не может быть. Это ловушка. Галлюцинация от переутомления. Игра света и тени. Его пальцы сами собой впились в край стола, чтобы не дрогнуть. Мозг, заточённый в дисциплине фактов и доказательств, отчаянно пытался найти логику. Совпадение. Редчайший фенотип. Просто девушка, случайно попавшая в фокус его навязчивой идеи. Он же десятилетиями жил с этим призраком, выискивая её черты в каждой старинной греческой рукописи, в каждом женском портрете той эпохи. Это проекция. Профессиональная деформация архивиста, который слишком долго смотрел в прошлое. Но он знал. Не умом. Нутром. Той самой глухой, животной памятью, что осталась от прикосновения к холодной коже… отчего-то ему вспомнился именно холод. Лёд. И запах сырой земли. Он отогнал наваждение. Бред. Истощение. Слишком много работы с метриками. Он ждал… нет, не ждал. Он искал этот взгляд в архивах, в пыльных фолиантах, в строчках на давно мёртвых языках. Искал доказательства, что та история была не сном. А получил живую, трепещущую от страха девушку в джинсах, с чёрной подводкой вокруг глаз, которая пахла не ладаном и пылью веков, а морозным воздухом и чем-то… цитрусовым. Абсолютно чужая. И это было хуже всего. В её глазах не было ни тени узнавания, ни намёка на ту боль, что прожита за них обоих. Только испуг и робкая учтивость студентки, попавшей к строгому куратору. Адреналин, острый и горький, ударил в кровь. Весь его тщательно выстроенный за годы внутренний покой, баланс между знанием и безумием, рухнул в одно мгновение. Язык, обычно такой послушный инструмент для латыни и греческого, стал ватным и чужим.

– Мавранская Вероника Леонидовна, – его собственный голос прозвучал для него как из глубокого колодца, ровно, но с предательской хрипотцой на дне. Он видел, как она вздрогнула от этого звука. – Тема вашего диплома… – Он сделал микро-паузу, чтобы проглотить ком, вставший в горле. – …«Быт и торговля византийских ремесленников c начала XV до самого падения Константинополя (1453 г.)». Это… весьма… интересный выбор.

– Эта тема была назначена деканатом на основе моих курсовых работ.

– А Ваш научный руководитель? А Ваши наработки? – Голос дрожал и все попытки сделать его невозмутимым – проваливались.

– У меня его нет, как и наработок. – Вероника опустила на секунду взгляд, а потом снова вцепилась в глаза Георгия. Это была контратака для него. Слова прозвучали просто, как констатация бюрократического факта. Но для него они обрели вес гири, упавшей в тишину его изолированного мира. Нет научного руководителя. Технически, пусть он и курирует её, но ему придётся стать ещё и научруком. Пусть и неофициально. Его собственная попытка взять себя в руки окончательно рухнула. Дрожь в голосе стала явной, и он больше не боролся с ней. Это была дрожь не нерва, а глубинного, тектонического сдвига.

– Значит, – он сказал тихо, почти про себя, глядя не на неё, а куда-то в пространство над её плечом, – Вы хотите, чтобы научным руководителем стал я и помог с наработками?

– Нет! – Вскрикнула Вероника и замахала руками. Для него это оказалось ошеломительно. И неожиданно.

– Нет?

– Я в том смысле, что не хочу Вас утруждать. Четыре года я не нуждалась в научруках, справлялась сама. Думаю, что и сейчас тоже смогу. Мне все лишь нужна помощь в курировании. – В ее голосе читалась обида. Георгий чувствовал, что эта немного постыдна для нее. Неужели ты из числа студентов, у которых хромает успеваемость?

– Смело и самонадеянно. – Он ухмыльнулся куда-то в пустоту, а затем вновь натянул маску непробиваемости. —Но я не вправе Вас переубеждать. Попробуйте самостоятельно.

Вероника не отвечала. Она продолжала смотреть на него, и её взгляд, сначала робкий, теперь стал упорным, почти выжидающим. Она чувствовала его слабину. Георгий закрыл глаза на секунду. За веками вспыхнули образы: пылающий Константинополь, холодное тело в его руках, бесконечные ряды архивных полок. Он искал намёк, след, эхо – а получил живого человека с академическими проблемами. Когда он открыл глаза, в них уже не было паники. Была решимость, тяжёлая, как свинец, и горькая, как полынь.

– Хорошо, – сказала она.

– Значит, так. Первое: Вы принесёте мне все ваши предыдущие работы по теме. Второе: До конца недели составите список архивных фондов Российской национальной библиотеки и Государственного исторического музея, которые планируете изучить. Я его проверю. Третье… – Голос его наконец обрёл твёрдость, но это была твёрдость приговора. Он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительно острым, будто он пытался увидеть сквозь неё, внутрь. – Третье. Забудьте слово «драматично» при написании диплома. Ваша тема – не трагедия. Это археология повседневного апокалипсиса. Вы будете изучать не «как всё умерло», а «как оно жило – до самого конца». Поняли?

Вероника кивнула, ошеломлённая этой внезапной, жёсткой конкретикой. Он перешёл в режим командира, и это было странным облегчением. Так понятнее.

– Поняла.

– Отлично, – он отодвинул от себя папку с её делом, как бы отгораживаясь от соблазна снова в неё заглянуть. – Ваш первый отчёт – через неделю. Вопросы есть?

Вопросов было миллион. Главный – «Почему именно Вы?» – вертелся на языке. Но она его не задала, а лишь спросила:

– В какое время можно приходить с вопросами? Если что-то срочное…

– Моя почта в подписи. Пишите. По поводу личных консультаций… – Он снова запнулся, борясь с собой. – …договаривайтесь заранее. Я не всегда здесь.

Вероника поднялась, чувствуя, как ноги ватные.

– Спасибо. Я… я всё сделаю.

– Мавранская, – он окликнул её, когда она уже взялась за ручку двери.

Она обернулась. Он сидел всё в той же позе, но лицо его теперь было предельно отстранённым, как маска.

– Удачи в работе. И… будьте осторожны с источниками. Иногда прошлое бывает навязчивым.

Фраза повисла в воздухе, многозначная и тревожная. Она кивнула, не в силах ничего сказать, и вышла, закрыв за собой тяжёлую дверь. Тишина. Глухая, абсолютная тишина, в которой ещё звенело эхо её голоса и скрип стула. Георгий не двинулся с места. Он сидел, уставившись в точку на стене напротив, где отслаивался угол обоев. Его тело было сковано, будто высечено из того же мрамора, что и лицо. Потом, медленно, с трудом, он разжал пальцы, впившиеся в край стола. Суставы болели. Он выдохнул. Не просто выпустил воздух. Из его груди вырвался короткий, прерывистый, почти стонущий звук, будто кто-то с огромным усилием выдернул из него пробку, затыкавшую вопль. Весь воздух из лёгких вышел одним спазмом. Голова закружилась, в ушах зазвенело. Он наклонился вперед, упёршись локтями в стол, и схватился за голову пальцами, вцепившись в собственные волосы. Дыхание вернулось – частое, поверхностное. Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно. Перед глазами плыли тёмные пятна. Не может быть. Мысли были осколками, впивающимися в сознание. Её глаза. Тот самый оттенок. Брови. Изгиб губ, когда она сказала «нет». Голос… нет, голос другой. Совсем другой. Но всё остальное… Всё остальное… Он поднял голову, уставившись на дверь, за которой её не было. Его собственное отражение в тёмном стекле книжного шкафа было искажённым, бледным, с безумными глазами. Это она. Мысль ударила, неоспоримая и пугающая. Или нет?.

Противоположная мысль набросилась тут же, с такой же силой. Он провёл ладонью по лицу, и рука дрожала. Дрожала отчаянно, мелкой, неконтролируемой дрожью, которую он сдерживал все эти несколько минут. Что теперь делать? Работать? Как? Как можно было теперь просто работать, когда в его кабинет только что вошло живое доказательство всего, во что он тайно, в самой глубине души, всегда верил и в чём всегда сомневался? Когда его личная, тихая одержимость материализовалась и села напротив, требуя банальный список архивных фондов? Он сделал ещё один глубокий, сбивчивый вдох, пытаясь собрать себя по кускам. Маска была сброшена. Теперь он был просто Георгий – растерянный, потрясённый до глубины души человек, который только что увидел призрак своей самой большой боли и самой несбыточной надежды в одном лице. Он тихо, безнадёжно рассмеялся. Звук получился хриплым, скомканным, почти истеричным. Потом смех оборвался. Он вытер ладонью мокрый от пота лоб и снова уставился в пустоту. Шок не проходил. Он лишь медленно, очень медленно начинал менять свою форму, превращаясь из острой паники в глухое, всепроникающее оцепенение. Ему предстояло жить с этим. С этим знанием. С этим ужасом. С этой безумной, невозможной надеждой, от которой сейчас болело всё внутри. А через неделю она придёт снова.

Вероника быстрым шагом направлялась в сторону читального зала, где ее ждала Настя. Небольшие каблуки отстукивали по каменному полу уверенный, почти победный марш. В груди, где еще пару минут назад сжимался холодный ком, теперь разливалось легкое тепло, похожее на эйфорию. Страх того, что Ларскарис ее отчитает – остался позади. Я не оплошала. Это уже хорошо. Он не накричал. Не выгнал. Не посмотрел с презрением, как иногда смотрел Максим, когда она говорила что-то «не то». Не расплакалась. Выдержала. Внутренние демоны, те самые, которые шептали без умолку «ты не на что не годишься», «все от тебя устали», – притихли. Наконец-то не нашлось повода корить себя. Список заданий в блокноте – не упрек, а доказательство. Она справилась. Значит, может справляться и дальше. Настя ждала её, развалившись на стуле и листая ленту в телефоне. Увидев Веронику, она мгновенно вскинула голову, сканируя лицо подруги.

– Ну что? Жива? – спросила она с преувеличенной тревогой.

– Жива-здорова, – Вероника с лёгкостью, которой в себе не ожидала, опустилась на соседний стул. – И даже с заданием. Никаких расстрелов.

– Ура! – Настя сделала вид, что вытирает пот со лба. – А что он сказал? Какой он вблизи-то?

– Странный, – призналась Вероника, но теперь это слово звучало не как приговор, а как любопытное наблюдение. – Голос дрожал, когда спрашивал про научрука. Я думала, он сейчас кондрашку хватит. А потом выдал целую лекцию про «археологию повседневного апокалипсиса». Видимо, у них у всех такие фишки есть. – Она засмеялась, и смех получился лёгким, почти беззаботным. Как давно она так смеялась? Не сдерживаясь, не оглядываясь на свою боль?

– Ой, да ладно тебе, – махнула рукой Настя, но в глазах у неё мелькнуло удовлетворение. Она видела: подруга оттаяла. Хоть на градус. – Все архивисты немножко… Того. Засиделись в прошлом. Пойдём, я тебе кофе куплю. Отпразднуем твоё возвращение в мир живых. И главное – тебя не чвертовали за отсутствие наработок!

Идя по коридору, Вероника ловила себя на мысли, что смотрит по сторонам без привычной тяжести. Да, он был странный. Да, его последняя фраза про «навязчивое прошлое» слегка резанула ухо. Но это были его проблемы. Её задача теперь была проста и понятна: принести работы, составить список. Дело. Конкретное, измеримое дело, в котором можно не думать, а просто делать.

– Идём. Ты сегодня моя спасительница. Без тебя я бы туда ни ногой. – И она почти поверила в это. Почти забыла про ледяной взгляд своего куратора. Возможно, никакого «ледяного взгляда» и не было. Поэтому она списывала это на свою паранойю, на усталость, на последствия долгой депрессии. Самообман был таким сладким и таким необходимым мостом обратно к нормальной жизни.

Казалось, этот день невозможно ничем испортить. По возвращению домой Вероника и Настя по-девичьи щебетали в гостиной, выполняя рефераты по одному предмету. На кофейном столике царил беспорядок: ноутбуки, распечатки, чашки с остывшим чаем и полпачки шоколадного печенья. Времени до начала пар было много, поэтому они могли себе позволить не торопиться. Утренние дела были сделаны, а днем было огромное свободное окно. В коридоре послышалась мелодия рингтона.

– У меня зазвонил телефон… – Начала Вероника, вставая с пола.

– Кто говорит? – Подхватила Настя, ожидая ответа подруги.

– Слон. – Вероника вернулась в гостиную, разворачивая экран телефона, на котором большими буквами высвечивалось «МАМА». Улыбка Насти тут же пропала. Она знала, что Елена Михайловна могла испортить Веронике настроение одним только тоном, вывернув наизнанку любое, даже самое маленькое достижение. Вероника замерла с телефоном в руке. Всего минуту назад в её груди было это лёгкое, почти пьянящее тепло – тепло от того, что она справилась, что не расплакалась, что выполнила норму «нормального человека». А теперь в ладони лежал холодный металлический прямоугольник, который вёз прямо к ней целый вагонеткой старых обид, невысказанных претензий и того самого, леденящего взгляда, который мать бросала на неё четыре года, после ухода отца, пока она не поступила в другой город и не уехала. «Ты так на него похожа. Такая же безответственная». Фраза отдавалась эхом все эти годы.

– Бери, – тихо сказала Настя, уже без тени шутки в голосе. – Чем быстрее возьмёшь, тем быстрее закончится. Я тут.

Вероника сделала глубокий вдох, будто собиралась нырнуть в ледяную воду, и нажала на зелёную кнопку.

– Алло, мам.

Голос в трубке был ровным, деловым, без «привет» и «как дела». Елена Михайловна никогда не тратила время на прелюдии.