Узкие улочки Парижа

Во время пивного путча, в девятьсот двадцать третьем, я был восьмилетним мальчишкой. В двадцать девятом, принеся клятву фюреру, юношей, полным стремлений. В тридцать втором - преданным солдатом. А в тридцать восьмом, когда Хрустальная ночь, осыпавшимися витринами разбила на тысячи осколков мои мечты и надежды на прекрасное будущее, мне исполнилось двадцать три.

Потом было поражение. Моё личное поражение. Крушение всего. Близкий мне человек пожертвовал собой, вырвав меня из хищных объятий болезни, поразившей мозг.

****

Я, хлюпая разбитым носом и вытирая грязным рукавом кровь, скучал за, уже привычной мне, решёткой в полицейском управлении, когда за мной пришли люди из органов опеки. Для себя я решил сразу, что непременно сбегу, как только окажусь в приюте.

Этот, очередной, арест оказался для меня фатальным. После неудачной попытки кражи кошелька, я был пойман самим потерпевшим и, при помощи пинков и подзатыльников, передан в руки жандармов. Для них не составило труда выяснить, что после моего последнего задержания я окончательно осиротел, став беспризорником, выброшенным на улицу. Мой отец погиб на фронте ещё в тысяча девятьсот семнадцатом, а мать умерла от тифа три месяца назад. Самостоятельно я, конечно, не мог платить за комнату, в которой мы жили.

Когда мама была ещё жива, мы еле-еле сводили концы с концами, пытаясь удержаться на плаву. Она работала прачкой не разгибая спины, иногда штопая износившиеся соседские вещи. Я, целыми днями напролёт, пропадал в мутных трущобах или наоборот в людных местах Мюнхена, с такими же оборванцами, воруя с прилавков продукты или, как сегодня, опустошал карманы ротозеев. В свои восемь лет я изрядно поднаторел в этом ремесле.

Несмотря на подобный образ жизни, и полное отсутствие хоть какого-либо образования у матери, ей удалось научить меня грамоте. В отличие от многих сверстников, выросших в таких же условиях, я умел читать и писать. Конечно, книг в нашем доме не было. Откуда им взяться? А, если бы и были, их бы съела вечная сырость, плесень, клопы и тараканы - домашние насекомые, уставшие от нашей однообразной пресной крови и редких хлебных крошек на столе. Она одалживала книги у более состоятельных соседей и, превозмогая дневную вымученность, читала мне перед сном. Маленький, лёжа в постели, я сонно закрывал глаза, и представлял себя великим странником - путешественником, покоряющим мир на белоснежном корабле. А изнуряющая, въедливая вонь нищеты в такие моменты не удручала моё обоняние.

В общем-то я не удивился, когда в полиции сообщили, что меня отправят в детский дом. Рано или поздно это должно было случиться. Неизвестно, как бы в итоге сложилась моя судьба, если бы не тот злосчастный кошелёк. Хотя, почему злосчастный? Может быть только благодаря ему, если верить в цепь последовательных событий, приводящих к конечному результату, и написаны эти строки.

Пожалуй, с этого кошелька я и начну свой рассказ. Рассказ о моей жизни с её непредсказуемыми, подчас, лихими поворотами, о том, как далёкое прошлое удивительным образом влияет на настоящее и предопределяет будущее. О трудности правильного выбора, который, так или иначе, приходится делать каждому. О настоящей любви и искренней дружбе. О предательстве, подлости и низости. О силе и бессилии. О светлом и тёмном. И о неумирающей надежде.

Как знать, вдруг эта история предостережет кого-то от ошибок, совершенных мною, научит чему-то важному, без претензии на вселенскую мудрость, или поможет тем, кто не в ладах с собственной жизнью…

В тот день я толкался на продуктовом рынке в поисках добычи, выжидая пока кто-нибудь из торговцев отвлечётся. Мы, беспризорные дети послевоенной и нищей Германии, старились выживать, как умели. Мой напарник следовал за мной на расстоянии десяти шагов, готовый действовать по моему сигналу. Мы всегда работали парами, один отвлекал продавца, другой быстро хватал, что попадётся под руку. Потом разбегались в разные стороны. Поначалу такая тактика работала безотказно. Торговец терялся, не зная кого ловить. Но потом они быстро смекнули что к чему, сговорившись между собой и с каждым разом сбежать было всё труднее. Нас ловили, нещадно били или сдавали в полицию. А со временем и вовсе не подпускали к прилавкам. Кто мы, и что здесь делаем было понятно слепому. От нас за километр несло неблагополучием сточных канав. Тогда нам приходилось менять ареал своего обитания, перемещаясь на другие охотничьи угодья, где мы непременно сталкивались с местной шпаной, вынужденно отдавая процент за работу на их территории или дрались, если чувствовали, что сильнее. В общем, шла теневая будничная жизнь, невидимая постороннему глазу. Несмотря на мрачность такого существования, к этому быстро привыкали. Некогда думать и размышлять, если в животе пусто.

Я присмотрел висящий с краю, под крышей лотка, рогалик копчёной колбасы и даже успел подать знак Мартину, моему помощнику. Он приближался к прилавку с другой стороны, чтобы, взяв в одном из ящичков помидор, задать вопрос: «Почему вы торгуете гнилыми овощами?». Пока торгаш в негодовании разбирался бы в чём дело, меня с колбасой уже и след простыл.

Тут подошёл покупатель, что было нам на руку, и приобрёл полкило ветчины. Он стоял рядом со мной и заплатив, сунул кошелёк в карман пальто. Карман был широкий, оттопыренный. Бери - не хочу. Из такого я, без труда, умыкну что угодно. Хоть патефон.

Мартин, стоя на исходной позиции, смотрел на меня, ожидая отмашки. Я чуть заметно покачал головой: «Остановись». Накатила нервная дрожь. Как всегда, вспотели ладошки. Секунды невероятного психологического напряжения. На грани срыва. Лёгкое, заученное движение.

Но, тут… Глупая, непредвиденная случайность. Неумолимо диктующая свои правила и вносящая коррективы во все наши планы.

- Вы забыли сдачу, - сказал продавец.

Мужчина поблагодарил и, взяв деньги, сунул руку в карман. Тот был пуст. Повернулся ко мне. Я сжимал кошелёк в руке. На мгновение в его взгляде промелькнуло недоумение. Он быстро сообразил и молниеносно схватил меня за шиворот. Вывернувшись, я бросился наутёк. Маленький, шустрый, вёрткий. Но, дядька был намного выше меня ростом. Один его шаг равнялся трём моим. Через несколько метров он подсёк мою ногу. Споткнувшись, я ткнулся носом в асфальт, окрашивая его в багровый цвет.

Приют, к моему удивлению, оказался довольно живописным. Он располагался в старинном поместье в окрестностях Мюнхена. Это было двухэтажное здание в готическом стиле, с маленькими башенками по углам. Его серые стены, у основания поросшие мхом и увитые по всей высоте диким плющом, окружал ухоженный парк с редко посаженными многолетними деревьями и идеально подстриженными кустами на зелёной лужайке. Территория была огорожена кованной решётчатой оградой, с двустворчатыми, вечно закрытыми воротами и узкой калиткой. От неё отходила песчаная тропинка, ведущая ко входу в интернат. Она приятно хрустела под ногами пока мы, с конвоиром шли по ней.

К дверям, расположенным выше уровня земли вела трапециевидная лестница - широкая внизу и сужающаяся по мере подъёма. У её подножия, по бокам, на квадратных тумбах, восседали каменные львы. Собственно, судя по вывеске, приют так и назывался - «Каменный лев». Сами же двери, больше напоминали маленькие арочные воротца, какие обычно служили входом в средневековый донжон. Сделанные из крепкой древесины, вероятно, дуба, они были крест-накрест укреплены чугунными полосками, повторяющими стиль ограды парка. Вместо ручек на дверях красовались косматые львиные головы, с зажатыми в пастях большими, увесистыми кольцами.

Увидев общую картинку, я воодушевился и подумал, может не всё так плохо?

Внешность часто бывает обманчива. Но только не в этом случае. Слово обман при таком резком контрасте, звучало, скорее, как комплимент. А здесь таилась, иначе не скажешь, гнусная, лицемерная ложь. Так сильно оболочка отличалась от содержания. Хоть я и был сиротой - беспризорником, всю жизнь проведя в нищете, кое-каким чувством вкуса обладал. Умел отличить изящные цветы от вредоносных сорняков.

Стоило за моей спиной, с лязгом захлопнуться тяжёлым дверям, и я очутился в другом измерении. Этот грохот отрезал меня от выдуманного благополучия, погружая в суровую реальность.

В широких, больничного типа, длинных коридорах с высокими потолками, несмотря на раннюю весну, царила промозглая и неуютная атмосфера. Я зябко поёжился. Это был не холод, в привычном его понимании, а сырость. В воздухе висела удушливая влажность, от которой, с непривычки, пробирал озноб.

Полы были выложены маленькими квадратиками керамической плитки: грязно-белыми вперемешку с приторно-ржавыми. Местами плитка потрескалась, кое-где откололись края, а кое-где кусочки мозаики вовсе отсутствовали, оставив после себя серые бетонные лунки.

Выкрашенные бледно-бежевой краской стены угнетали своей монотонностью. Я никогда не был в психиатрической лечебнице, но представлял её именно в таких тонах. В углах с облупившейся и вспученной штукатуркой, застыли прелые пятна болезненной желтизны, очерченные плавными коричневыми линиями.

Лишь большие окна, через которые лился дневной свет, да отсутствие запахов канализации напоминали о том, что я нахожусь не в своём подвале. Такое плачевное запустение вгоняло в депрессию.

Пока мы шли по коридорам, навстречу нам попадались воспитанники приюта разных возрастов. Кто-то смотрел на меня равнодушно, другие, напротив, с интересом наблюдали за новеньким. Я всматривался в лица. Их объединяло одно: безжизненные взгляды детей, лишённых будущего. Брошенные короли безликих подворотен и жестоких улиц. Обречённость, читаемая в потухших глазах, зеркально отражала мою собственную пустоту.

Пристанище потерянных душ и поломанных судеб.

Меня отвели в душевую, усадили на табурет и остригли наголо. Я злорадно слушал, как в панике шумно разбегаются постоянные квартиранты моей шевелюры. Затем меня раздели и минуты три поливали струёй из шланга. А я, дурак, ещё сетовал на прохладу коридоров. Вода тут была ледяной! Сильный напор едва не сбивал с ног. Я скукожился под ним и, чуть не плача, заставлял себя думать о солнце, огне, тёплой печи и, почему-то, о варежках, которых у меня никогда не было. После экзекуции мне выдали новую одежду. Брюки оказались длинноватыми, пришлось немного подвернуть их. В остальном, всё пришлось впору. Одеваясь, я весь трясся. Зуб не попадал на́ зуб.

С сожалением посмотрел на груду моего старого тряпья. На одежду - плевать. А вот ботиночки было жалко. Они лежали на куче, маленькие, трогательные. С выпавшими, из верхних петелек, змейками шнурков. Почти новые. Я совсем недавно выменял их на сигареты.

- Можно я оставлю себе обувь? - спросил я конвоира.

- Не положено, - безапелляционно заявил тот.

Это были первые слова, которые я услышал от него.

Пройдя через этот очередной круг ада, вопреки представлениям, отнюдь не полыхавший жарким пламенем, я предстал перед директором интерната. Как гласила табличка на двери кабинета - фрау Шульц.

Выглядела она так, как и положено выглядеть в классическом представлении директрисе или строгой учительнице. Ни больше, ни меньше.

Конвоир передал ей мои сопроводительные документы.

- Благодарю вас, герр Кнапп, - сказала она, беря папку.

Он молча кивнул. (Нем. Кнапп - немногословный).

Я удивился. Даже не представлял, что такая существует. Ну, максимум пара листов, но, чтобы, пусть и худенькое, целое досье! Видимо жандармы умели не только получать взятки.

Хозяйка кабинета листала страницы, бегло просматривая текст. Подняла взгляд:

- Маркус Краузе. Восемь лет. Мать недавно умерла, отец погиб на войне. Всё верно?

- Да, фрау... - я стушевался.

- Фрау Шульц. Ты читать умеешь, видел табличку на двери?

- Да, фрау Шульц. Умею. Но не всегда доверяю написанному.

Её канцелярский взгляд потеплел. Она вернулась к чтению.

- Тут сказано, что он асоциален, не признаёт законный авторитет власти, а ещё вор и лжец, - она саркастически усмехнулась, - они там что, психоанализ теперь изучают, вместо криминалистики? Тоже мне, Фрейды выискались! - посмотрела она на Кнаппа.

Тот безэмоционально пожал плечами.

- Воруешь? - вопрос адресовывался мне.

- Нет, - уверенно ответил я.

- Но… Надо отдать им должное. По крайней мере, в последнем утверждении они правы, - констатировала фрау Шульц.

Кнапп улыбнулся. Оказывается, он умел это делать.

Дочитав до конца, фрау Шульц отложила папку.

- Спасибо герр Кнапп. Можете идти. И пригласите, пожалуйста, ко мне Ла́нге из пятого отряда.

Молчун вышел.

- Присаживайся, Маркус. Побеседуем.

Я послушался.

- Здесь, в нашем интернате, мы даём второй шанс. Помогаем тем, кто того хочет. Для этого ты должен следовать ряду несложных правил. И, как там было написано…, - сдерживая улыбку, она снова открыла досье, перелистала, - … а, вот… - научиться «уважать авторитет администрации». В общем, соблюдать дисциплину.

Сцепив ладони на столе, фрау Шульц вопросительно посмотрела на меня:

- Согласен?

Я помнил об обещании, данном себе - сбежать. Но подумал, чтобы оценить вкус каши, нужно, как минимум, её попробовать.

- Да.

- Что ты любишь?

- Поесть, - не задумываясь ответил я.

Фрау Шульц с лёгкой грустью пояснила:

- Я не о естественных потребностях. Что тебе нравится, что интересно?

Я почесал за ухом, размышляя, и выдал скороговоркой:

- Война, сражения, история, читать.

- Читать? - она удивлённо приподняла брови. - И сколько книжек ты прочёл?

- За последний месяц две.

- Какие, позволь узнать?

- «Щелкунчик и Мышиный король» Гофмана. Там был целый сборник сказок. «Сиропные братья» название. Но остальные страницы оказались вырванными. Оставался только Щелкунчик.

- «Серапионовы братья», - поправила фрау Шульц.

- Точно, - согласился я.

- Ну, а вторая?

- «Апология Сократа», Платона.

Фрау Шульц поперхнулась. Я хотел дать ей воды, но она помахала рукой - не нужно. Откашлявшись, она переспросила:

- Апология Сократа???

- Ну, да, - утвердительно кивнул я.

- Где ты её взял?

- Обе книжки на помойке нашёл. Говорю же, страницы сказок были вырваны.

- Бог с ними, со сказками. Я про Сократа. Что же ты вынес из этой книги?

Сидя на стуле, я начал игриво болтать ногами, не достававшими до пола. Мне стали надоедать эти скучные вопросы. Захотелось спать. Легкомысленно ответил:

- Мало чего. Там про суд над ним. И всё так сложно написано. Почти ничего не понятно. Но, мне понравилась одна фраза: «Я знаю, что ничего не знаю», если вкратце.

Фрау Шульц в смятении потёрла лоб, помассировала виски. Придя в себя, она спросила:

- И как ты понимаешь это изречение?

- Тут, как раз всё просто, - улыбнулся я, и на полном серьёзе сказал, - не бойся показаться глупым и совершенствуйся всю жизнь. И ещё одно, век - живи, век - учись, а всё равно дураком помрёшь.

Директриса обескураженно смотрела на меня, не говоря ни слова. Я ждал. Не выдержав, спросил:

- Я что-то не так сказал, фрау Шульц?

- Нет, нет. Всё так, - она выглядела растерянной. - Просто воздержись от таких грубых слов, как «дурак».

- Хорошо.

- Знаешь, Маркус. Ты вот, что… Давай-ка, мы эту беседу отложим на потом…

В этот момент в дверь постучали. В кабинет просунулась голова.

- Вызывали, фрау Шульц?

- Да, Ланге. Подожди снаружи. Я позову.

Голова исчезла.

- О чём мы… - попыталась сосредоточиться директриса. - Ах, да… Если остались вопросы, задавай.

- Можно мне вернуть мои ботиночки? Они совсем новые и по размеру.

Я специально употребил уменьшительно-ласкательный суффикс, стремясь вызвать её сочувствие. (Естественно, я тогда не знал такого понятия, как суффикс, сработала интуиция).

- Я скажу, чтобы их продезинфицировали. Если будешь прилежно себя вести, тебе их вернут. Договорились? - нашла она рычаг воздействия.

Я снова кивнул.

Так, спустя время, я стал, единственным во всём интернате, обладателем двух пар обуви. Личной и казённой.

- Ещё что-то?

- У меня школа будет?

Фрау Шульц сняла очки и прикрыв глаза, двумя пальцами помяла переносицу.

- Краузе, ты точно хочешь, чтобы меня сегодня хватил инсульт.

Я не понял, с чего возник такой вывод. А она, будто прочитав мои мысли, пояснила:

- Неожиданный вопрос. Ты первый человек в этом кабинете, кто спрашивает об этом. Обычно новичков он интересует в последнюю очередь. Вернее, совсем не интересует. Даже отталкивает. Конечно будет.

- И история?

- В том числе.

- А книги у вас есть?

- Да, небольшая библиотека.

- И можно приходить и читать?

- В любое свободное время.

- Спасибо.

- Маркус, ты иди пока… тебя проводят. Остальное расскажут ребята.

Я встал, понимая, что разговор окончен.

- Ланге! - крикнула она.

В дверях возник долговязый парень, но уже во весь рост. (Нем. Ланге - длинный).

- Это Маркус. Новенький. Он будет в твоём отряде. Покажи ему всё. Объясни наши порядки. Как закончите, разыщи герра Кнаппа, передай, что я через два часа созываю срочный педагогический совет.

- Слушаю, фрау Шульц.

Тут, она, будто что-то забыв, снова обратилась ко мне. Или не ко мне…

- И откуда ты такой любознательный взялся?

- Как откуда? - удивился я. - Из Мюнхена.

Директриса, слегка улыбнувшись, пояснила:

- Это был риторический вопрос.

- Какой?

- Риторический. Значит - не требующий ответа.

- Теперь буду знать.

У двери я, кое-что вспомнив, обернулся:

- Фрау Шульц, а почему «Каменный лев»?

- Название осталось от прошлых хозяев усадьбы. Менять не стали. А теперь, ступайте уже.

Мы вдвоём вышли из кабинета.

- Пойдём, сначала покажу нашу комнату и твоё спальное место. А потом всё остальное.

По пути долговязый занудно бубнил о распорядке дня, общепринятых нормах поведения и требованиях к воспитанникам.

- Раз в месяц - дежурство. На целый день. Ответственным по комнате. Полы помыть, прибраться. Примерно раз в три месяца - работы по уходу за парком. Это не сложно. Тем более сейчас. Зимой тяжелее. По воскресеньям, вечером, общая помывка в душе…

- Здесь всегда такая вода?

- Ты про Кнаппа и шланг?

- Ага.

- Не подумай, это не издевательство. Напор холодной струи необходим, чтобы окончательно избавиться от вшей. А так, нормальная вода.

Уже легче.

Он продолжал:

- В общем-то всё, что от тебя требуется - это выполнять свои обязанности, не пропускать уроки, во время отбоя находиться в койке и…

Мне было неинтересно дальнейшее «и», я перебил его:

- Слышь, Длинный, отсюда можно сбежать?

Он не обиделся, видимо привыкнув к очевидной кличке, но поправил:

- Дитрих.

Остановившись, я выжидательно смотрел на него, не спеша представляться. Зачем? Во-первых, фрау Шульц уже называла моё имя, во-вторых, знакомств и привязанностей я заводить не собирался.

- А смысл? Тебя здесь насильно никто не держит. Утром зарядка, завтрак, до обеда уроки. Дальше, делай, что захочешь. Иди гуляй, главное не попадайся на воровстве - накажут, или занимайся своими делами. Дверь запирают только на ночь. Нянчиться с тобой тут не будут. А вот если сбежишь, второй раз сюда не возьмут. Засунут в такую дыру, что взвоешь. Я был в подобном месте. Ничего хорошего. «Каменный лев», по сравнению - рай.

- Что же здесь всё в таком запустении? - я показал на стены.

- Приют существует за счёт государства. Дотации мизерные. Администрация половину кладёт в карман. Их понять можно, жить всем хочется. Остальное идёт на еду и одежду для нас.

- Кстати, как тут с кормёжкой?

- Не очень. Но бывает хуже, поверь. Голод ты будешь испытывать всегда. Но от истощения не умрёшь. Кормят два раза, утром чай, каша и кусок хлеба с маслом, в обед - тушёная капуста, а вечером дают компот. Редко угощают печеньем. Как говорится, для жизни маловато, для смерти - многовато, - улыбнулся он.

Мда. Не густо. С другой стороны, у меня бывали дни, когда я совсем не ел.

Мы подошли к двери с цифрой пять.

- Вот, наша комната, проходи, - пригасил Дитрих.

Просто комнатой это помещение было не назвать. Очень большая комната. Или маленькая зала. Возможно, когда-то здесь проводились балы́. Огромная люстра на потолке усиливала эту догадку. Но для балов - тесновато. Скорее всего, переносились стены, строились новые перегородки под нужды приюта. Первое, что бросалось в глаза - безупречные, в своём прекрасном исполнении, готические окна, замеченные мною снаружи, дробившие противоположную от входа стену на четыре части.

Они были узкими, с остроконечными вершинами, тянущимися ввысь. Их рамы, вырезанные из тёмного дерева, украшали замысловатые узоры, а цветные витражи, непонятно каким чудом сохранившиеся до нашего времени, заливали комнату мягким светом, играющим оттенками красного, синего и золотого. В верхней, зауженной части, каждого из этих шедевров, находилась небольшая круглая розетка, лучи которой, расходясь от центра, наполняли логикой общий рисунок. А изящные металлические или деревяные, издалека не разобрать, переплёты реек, разделяли всю панораму стекла на множество мелких сегментов создавая иллюзию тонко вырезанного орнамента внутри застывшего в немом свидетельстве холодного камня.

По обе стороны от двери располагались шкафчики для одежды, а вдоль стен, справа и слева, стояли небольшие тумбочки и одноярусные железные кровати по пятнадцать с каждой стороны. Дитрих подвёл меня к одной из них:

- Вот твоё место, а шкафчик займёшь семнадцатый. Только не храни ничего запрещённого. Иногда их обыскивают.

- Что например?

- Например, сигареты. Нам курить не разрешают.

Вот это новость! А он ещё хвалился местными порядками. Нечего мне здесь делать!

- Давай, покажу тебе интернат. Проведу небольшую экскурсию.

- Не стоит.

- Всё-таки решил уйти?

- Заложишь меня? - ощетинился я.

- У нас это не принято, - спокойно ответил Дитрих, и не сказав больше ни слова, ушёл.

Я остался наедине со своими мыслями. Побег придётся отложить. Доверяй, но проверяй. Мало ли, что там наплёл "Длинный". Сейчас пойдёт и сдаст меня со всеми потрохами. Ещё и фыркнул обиженно. Недотрога. В любом случае, я хотел сперва осмотреться. Да и ботинки надо забрать. А уж потом…

Но, "потом" не случилось.

Поначалу, в интернате мне было ненавистно буквально всё. Происходящее вокруг казалось бессмысленным, нелепым. Не потому, что тут было плохо, как раз - наоборот. Крыша над головой, хоть слегка и отсыревающая, скудная, безвкусная, но еда, чистая постель и отсутствие изнуряющей чесотки от вшей. Привыкание к новому месту всегда давалось мне болезненно. Первые ночи я почти не спал, ворочаясь с боку на бок. Больше прочего раздражали утренние подъёмы. А зарядка вместо утренней сигареты и вовсе убивала. Я ни с кем не разговаривал, не водил дружбу, не принимал участия в общих забавах. Моей отдушиной стала библиотека, маленькая комната с тремя столами и парой стеллажей с немногочисленными книгами. Я был её одиноким посетителем и сидя в тишине упоённо читал. Первой книгой, выбранной случайно, был роман "Робинзон Крузо". Листая старые пожухлые страницы, я искренне не понимал почему он так мечтал поговорить с человеком. Ведь случившееся с ним, можно назвать подарком судьбы. Абсолютная изоляция, когда к тебе никто не лезет, не пристаёт с глупыми расспросами. Это казалось мне странным. Отсутствие вокруг людей полностью сводило на нет шансы получить очередную оплеуху.

К сожалению, библиотеку закрывали в шесть часов. А брать книги с собой было нельзя. И я вынужденно покидал этот умиротворённый островок разума, единственный в океане всеобщего абсурда. По крайней мере, так мне тогда казалось.

А вот учебный процесс, как я и предполагал, захватил меня довольно быстро. Мне нравилась школа. На уроках истории, литературы и географии я не опускал руки́, готовый ответить на любой заданный вопрос. Вот что мне никак не давалось, так это точные дисциплины, вроде математики. Не работал мой мозг в этом направлении, как бы я себя не заставлял. Только благодаря моим успехам в гуманитарных науках, математик закрывал глаза на мою неравную схватку с цифрами и равнобедренными треугольниками. Но думаю, что его об этом настоятельно попросили в директорском кабинете. А может я ошибался. В общем, мои первоначальные мысли о побеге постепенно отходили на задний план, пока совсем не канули в Лету. И правильно, зачем сбегать, если ты и так свободен.

Правда, первое время, гуляя по городу, я едва удерживался от искушения, больше не возвращаться в детдом, всякий раз находя в себе силы побороть этот соблазн. Как-то хотел наведаться в наш подвал, желание поесть мяса, пусть крысиного или кошачьего, было нестерпимым, но побоялся подхватить новых насекомых. Поэтому я встречался со своей дикой ватагой на улице, продолжая воровскую деятельность. Как и предупреждал Дитрих, голод не отпускал ни на минуту. Однажды, меня снова поймали, и с позором доставили в интернат. Результат - порка. Роль палача выполнял вездесущий Кнапп. Справедливости ради, бил он не сильно. Так, скорее для проформы. Даже штаны с меня не снял. В этой ситуации гораздо страшнее было то, что на следующий день меня оставили без пропитания.