Узкие улочки Парижа

Директор широко улыбнулась:

- Краузе, я давно раскусила твои уловки, которые, как тебе кажется, довольно универсальны. Это не так. Они могут работать со сверстниками, может, чуть старше, но не со взрослыми, образованными людьми.

Берта с лукавым укором посмотрела на меня, и сквозь зубы, тихо процедила:

- Говоришь, знаешь, как?… Ну-ну…

Мы стояли на отдалении, и директриса не услышала. Я же почувствовал, что краснею.

- Ребятки, давайте без прелюдий, тем более что я действительно рада вашим инициативам если, конечно, они не идут вразрез с нашим уставом. Но, у меня в самом деле мало времени, слушаю, - посетовала фрау Шульц.

После того, как мою мнимую дипломатию ополоснули в холодных волнах очевидности, я несколько растерялся.

- Бэмби, давай ты, - прошептал я.

Берта приняла удар на себя.

- Фрау Шульц. Мы хотим организовать читательский клуб. Чтобы ученики не только могли приходить в библиотеку, но и проявлять себя творчески. Идея в том, чтобы, допустим, час в день, мы собирались и читали вслух. Недолго. Каждый ученик, по десять - пятнадцать минут. И так по кругу. Мы с Маркусом практикуем это давно. И польза очевидна.

- Великолепно! В чём же проблема? - спросила директор.

Берта незаметно, легонько стукнула меня: твой выход, дипломат.

Кхм, кхм… Прокашлялся я:

- Фрау Шульц, дело в том, что тут-то как раз, основной постулат, заложенный в фундаментальной основе этой идеи, не совсем граничит с уставом, о котором вы упомянули, и вот…

- Краузе, замолчи ради бога! - остановила она меня. - Берта, детка, давай ты. Объясни человеческим языком.

Берта принялась прилежно рассказывать:

- Ребята ходят к нам читать. Время всегда за чтением летит незаметно. Тем более, если человек очень увлечён. Многие негодуют, по поводу столь раннего закрытия. В самом деле, до отбоя четыре часа. Теперь, когда мы независимы от рабочих часов герра Кнаппа, имея ключи, мы вольны изменить правила. Я хочу сказать: этот час мы можем украсть у посетителей, закрывая ещё раньше. С пяти до шести. Но этим мы лишь отторгнем. Либо можем закрывать в своё время библиотеку, и уже с шести до семи проводить собрание клуба. Риски минимальны. Все, кому это по-настоящему интересно придут. Те же, кто будет валять дурака, отсеются, поняв, что обязаны читать вслух. Примерно так.

Фрау Шульц, внимательно выслушав, обратилась ко мне:

- Краузе, скажи, нельзя было это вот так выразить, как Берта? Понятно и просто?

- Да, фрау Шульц.

- Сколько раз я это слышала. "Да, фрау Шульц". Маркус, ты очень рано начал читать "Апологию Сократа".

- Да, фрау Шульц.

Директриса махнула на меня рукой.

- Берта, девочка, попробуйте. Если сработает - моё благословение. И не давай Маркусу серьёзных книжек, он их перечитал.

Берта согласно кивнула.

Выйдя в коридор, я зашипел на неё:

- Бэмби, ты почему переметнулась?

- Ты видел, как она тебя осадила! Кто-то же должен был поднять упавшее знамя!

Я толкнул её в бок - она ответила. Так мы и шли, смеясь, пихаясь и толкаясь, до самой библиотеки.

Импровизация, придуманная нами, сработала. Теперь ученики не только читали, но и проявляли друг к другу интерес. Между ними возникала дружба. А спустя годы, появились и пары. При этом, как ни странно, Берта и я, парой не являлись, даже учитывая то, что мы взрослели. А окружающие считали - наоборот, включая директрису. Мы были друзьями, не более того. Бэмби расцветала, и я не отставал. Но взаимная тяга отсутствовала. Будущее покажет: ей нравились плохиши, а не книголюбы, и мне ещё придётся принять участие в её судьбе. А я ждал ту, которая станет для меня непридуманным солнцем…

KAPITEL ZWEI

(ГЛАВА ВТОРАЯ)

ONKEL ESCHTA, DER KAISER UND DER FRENCHMAN

(ДЯДЯ ЕШТА, КАЙЗЕР И ФРАНЦУЗ)

Я блуждал среди диковинных предметов старины, выискивая взглядом то, что плохо лежит. Витрины были под стеклом, и я справедливо предположил, что там находились самые дорогие вещи. А вот два параллельных ряда стеллажей в центре зала имели свободный доступ к товарам. Наверное, тут пылятся вовсе дешёвые безделушки. Проблема была в том, что я не знал, чего и сколько стоит. Среди прочего хлама я отыскал несколько чайных ложечек то ли серебряных, то ли мельхиоровых. Их тусклое мерцание привлекло моё внимание. Это было единственным, в чём я был уверен. Они наверняка имели хоть какую-то, мало мальскую, ценность. Да и сколько бы не стоили, всё одно - приварок.

Я украдкой огляделся. Посетителей в магазине не было. Продавца также не наблюдалось. Удача сегодня на моей стороне, с воодушевлением подумал я. Протянув руку, осторожно, стараясь не звенеть металлом, я сгрёб ложечки в охапку и спрятал в карман.

Несмотря на привычное ремесло, сердце бешено колотилось. Я никак не мог привыкнуть и при кражах всегда испытывал сильное волнение. Как обычно, сделав отрешённый вид, я собирался покинуть лавку. Но, на выходе замер, как вкопанный. В дверях сидела собака, преградив мне путь. Средних размеров щенок немецкой овчарки. Тем не менее, для меня он представлял угрозу. Всю жизнь я беспричинно, до дрожи в коленях, боялся собак. Почему? Непонятно. Меня никогда не кусали, агрессию в виде безобидного тявканья, я встречал только от мелких никчёмных шавок, наподобие карманных пекинесов. Собака, не отрываясь, внимательно смотрела на меня. По спине пробежала холодная струйка патологического страха. Но выбора не было. Я сделал два мягких шага в её сторону. Пёс зарычал и несколько раз гавкнул. Я снова застыл, цепенея от ужаса.

И тут почувствовал резкую боль. Кто-то, бесшумно подойдя сзади, схватил меня за ухо. Сейчас будут бить, пронеслось в голове. Я приготовился…

Надо мной возвышался мужчина. Первое, что бросалось в глаза это чёрная окладистая борода, а уж потом крючковатый нос и всё остальное. В тот момент я не особо разглядывал лицо, боль отвлекала на себя моё внимание. Отпустив, к моему облегчению, ухо, он взял меня за шиворот и как следует встряхнул.

- Выворачивай карманы, мелкий паршивец! - грозно сказал он.

Я повиновался и, отдав ему ложки, прибегнул к старому способу, в надежде избежать наказания.

- Пустите, дяденька. Я больше так не буду, честное слово, - сквозь фальшивые слёзы, заблеял я.

- Сейчас, сдам тебя в полицию, а потом побеседую с родителями, - пообещал он.

Не сработало. Оставался ещё один вариант. Разжалобить.

- Я сирота. У меня никого нет. Я живу в детском доме.

На продавца мои слова не произвели никакого впечатления. Он продолжал меня встряхивать, как тряпичную куклу, при каждой новой фразе. Но, тон его, тем не менее, смягчился. Надо дожимать и, возможно, удастся вырваться из западни.

- Это не оправдание. За всё содеянное надо отвечать, - назидательно сказал он.

- Пожалуйста, не нужно полиции. Меня сильно накажут. Побьют и оставят голодным.

- Раньше за такое отрубали руки, чтобы не повадно было. Воровством ты, в первую очередь, оскверняешь сам себя, - угрозы перешли в фазу нравоучений - хороший знак. - Не стыдно тебе красть?

В последствии, я ещё не раз напишу об этом: на протяжении всей моей жизни некоторые слова и поступки кардинально меняли направление прямой линии, уготованной мне судьбы, ломая её и поворачивая в нужное, правильное, русло. Наверное, так происходит со всеми людьми. Просто не каждый придаёт этому должного значения, не замечает. Слова те рождались необдуманно, поступки были неосознанными. Всё это происходило самопроизвольно. Как будто кто-то играл мной. Как в шахматы. А вот какой именно фигурой стать на клетчатой доске - уже полностью зависело от меня.

Так случилось и в тот день. Я ума не приложу, откуда в голове десятилетнего мальчишки взялась та фраза. Инстинкт самосохранения? Отрывок, вырванный из книги? Сейчас невозможно сказать наверняка.

- Нужда не знает стыда, - по-прежнему хныча, ответил я.

Взгляд мужчины изменился. Холод уступил место любопытству. Даже, некой, неподдельной заинтересованности. Он отпустил меня.

- Как тебя зовут, уголовник?

- Маркус, - ответил я, размазывая слёзы по грязным щекам.

- Пойдём, умоешься, а то чумазый, как трубочист. Потом решим, что с тобой делать.

Вот же прицепился, не отлипнешь. Ладно, когда отвлечётся - убегу. Главное, чтобы пса не было.

Мужчина проводил меня в подсобку и дождавшись пока я умоюсь, пригласил за стол. Я послушно сел.

- Ешь, - он поставил передо мной тарелку супа.

Дважды мне предлагать было не нужно. Давясь и громко чавкая, я за считаные секунды расправился с угощением. Продавец молча наблюдал.

- Мдааа, - протянул он, - манеры...

- Спасибо, - поблагодарил я и встал. - Дяденька, можно я пойду?

Я понял, что опасность ареста миновала.

- Погоди немного, присядь-ка, - ответил он.

Что ему от меня надо, с тревогой подумал я. Хотел было рвануть к выходу, но вспомнил о собаке и опять сел.

- Как ты уже, наверное, понял, Маркус, в полицию я заявлять не стану. Я хочу сделать тебе предложение. Видишь-ли, дело в том, что мне нужен помощник в моём магазине. У меня нет времени отвлекаться на мелочи.

- Вы хозяин магазина? - перебил я его.

- Верно, - кивнул он.

- А что надо делать?

- Ничего сложного. Следить за порядком. Уборка, помощь в торговле. Ну и главное, смотреть за такими… эммм... как ты, малолетними воришками. Я так понимаю, в этом деле у тебя глаз намётан.

- Извините, - снова перебив, потупился я.

Он пропустил это мимо ушей:

- … и ещё гулять в парке с Кайзером, - закончил он.

- С кем?

- Кайзер! - вместо ответа позвал он.

В кухню прибежала собака. Я застыл.

- Иди сюда, мой хороший, - мужчина потрепал щенка по загривку.

- Знакомься, - сказал он ему, - это Маркус.

- Маркус, это Кайзер.

Пёс подошёл ко мне и стал обнюхивать. Я сидел, весь похолодев.

- Погладь его, не бойся, - подбодрил меня лавочник.

- А не укусит? - с опаской спросил я.

- Теперь, нет.

Преодолевая страх, я погладил щенка. Тот, в ответ, принялся облизывать мою руку, радостно виляя хвостом. Я немного расслабился.

- Ну всё, всё… хватит, - мужчина отогнал собаку и скомандовал, указав на дверь, ведущую в магазин. - Охранять!

Пёс убежал, а я облегчённо вздохнул.

- Ну так что, Маркус, согласен?

- Не знаю, дяденька, я ведь…

- Зови меня дядя Ешта, - поправил он.

- … дядя Ешта, но я свободен только после обеда, до того у нас уроки. А иногда бывают дежурства, тогда я и вовсе не могу.

- Мне это подходит, утром всё равно покупателей не бывает. А дежурства… Что ж, будешь отдыхать от работы.

- А почему я? - задал естественный вопрос.

- Смышлён не по годам, - усмехнулся он.

Предложение было очень заманчивым, но я привык во всём искать подвох.

Я так прямо и спросил:

- А в чём подвох?

Дядя Ешта с грустью посмотрел на меня:

- Абсолютно никакого подвоха. Мои условия предельно прозрачны. Первый месяц работаешь бесплатно. Это не потому, что я жадный. А потому, что, как я уже говорил, за свои поступки надо отвечать. Это, кстати, тебе первый урок. Дальше, если сработаемся, буду платить тебе зарплату. Требование у меня одно. Больше никаких краж и прочей криминальной деятельности. Либо ты хочешь стать человеком, тогда - добро пожаловать, либо нет - и тогда прощай. Крепко подумай, готов ли ты. Но прежде, чем дать ответ, послушай, что я тебе скажу и запомни мои слова: не стыдно родиться в грязи, стыдно оставаться в ней всю жизнь.

И я действительно помнил эти слова до конца своих дней.

Я задумался. Сейчас я свободен и волен делать, что захочу. А вот в случае согласия придётся взять на себя ответственность. Колебался я недолго. Зачем мне такая свобода, на дне сточных канав? И опять же, чувствуется, что здесь будет достаточно сытно. Кроме того, всегда можно уйти при случае. В глубине себя, мне было совестно за такие рассуждения. Но, вины за это я не испытывал. Когда ежедневно, каждое мгновение, борешься за выживание, чувство морали неизбежно притупляется.

- Можно мне сигарету? - попросил я.

Дядя Ешта достал трубку и показал мне:

- Я курю только её. Сходи в зал, там у кассы лежит открытая пачка. Иногда угощаю покупателей. Там же захвати табак.

Я прошёл в магазин. Взгляд споткнулся о марки, выглядывающие из ящичка кассового аппарата. Денег, по моим меркам, было много. Кайзер всё также сидел в дверях, только теперь, если можно так сказать, он улыбался, склонив голову на бок и высунув язык. Я снова посмотрел на купюры. Да тут минимум на пол года безбедной жизни. Оглянулся. Проход, ведущий в подсобку, был пуст.

Одно цепкое движение, несколько быстрых шагов до двери, потрепать Кайзера и вот я на улице с большим кушем в кармане. Я даже представил в уме все эти действия. Зажмурившись, я прогнал от себя навязчивое видение и поборол искушение. Взяв сигареты и коробочку с табаком, скрепя сердце, вернулся назад.

- Там это… у вас касса открыта. Деньги торчат. Украдут, - уведомил я дядю Ешту, протягивая табак.

- В самом деле? Ну, вот, видишь, считай, ты уже приступил к работе. Ничего сложного, - сказал он. - Там Кайзер, ЧУЖИМ не позволит.

И тут я понял! Он намеренно сделал акцент слове «чужим». Это значило, что мне бы пёс ничего не сделал. Я теперь «свой». Это была проверка!

- Вы специально это подстроили? - прямо спросил я, глядя, как дядя Ешта неторопливо набивает трубку.

- А ещё спрашиваешь, почему я выбрал тебя. Говорю же - смышлёный.

- Зачем? Не доверяете? - вскинулся я, и тут же подумал, что как раз то причин доверять мне у него нет.

- Дал тебе возможность выяснить степень искренности, прежде всего, перед самим собой, - спокойно ответил он.

Тогда, в силу возраста, я не мог оценить масштаб тех слов. Только повзрослев, я осознал всё их значение.

- Это тебе урок второй.

Дядя Ешта раскурил трубку, я выщелкнул сигарету. Полупустую пачку положил на стол.

- Можешь взять сигареты себе. Я, конечно, не должен способствовать твоему курению, но и запретить не могу. А даже если и запрещу, ты ведь всё равно не перестанешь. Так ведь?

- Да, - согласился я. - У нас в приюте все курят. Даже девочки. Правда, если поймают с сигаретой, намазывают рот мылом. Но, это никого не останавливает. Наоборот. Курят ещё больше. Назло.

- Известная аксиома. Любое насильственное действие, ведёт к ещё большему противодействию.

Я не знал, что такое «аксиома», но спрашивать не стал, дабы не выглядеть тупым. Мне не хотелось терять расположение этого человека. Это был первый взрослый, после фрау Шульц, который проявил ко мне интерес и разговаривал со мной на равных, а не как с ребёнком или грязным оборванцем.

Докурив, я подошёл к дяде Еште и протянул ему руку:

- Я согласен.

Он встал и с серьёзным видом, без какой-либо иронии, опять же, крепко, по-взрослому, пожал мне руку.

- Рад, что ты сделал правильный выбор, - деловито сказал он. - Но учти, права на ошибку у тебя нет. Завтра приходи, как сможешь. Начнём сотрудничество.

- Спасибо! - сказал я, и пошёл к выходу.

- Маркус! - окликнул дядя Ешта.

Я обернулся.

- Умеешь играть в шахматы?

- Нет.

- А хочешь научиться?

- Не знаю, - пожал я плечами. - Наверное.

Потеребив за ушами добродушного Кайзера, я вышел на улицу. В свете новых событий серая, ничем не примечательная, х-штрассе показалась мне залитой солнцем.

Так, я встретил своего первого учителя.

В ту ночь я несмотря на то, что дал согласие, проворочался в койке, скрипя пружинами, взвешивая все «за» и «против». Утром, на завтраке, поделился с Бертой.

- Ты ведь обещал больше не воровать.

- Так случайно получилось. Не об этом речь. Бэмби, как мне поступить?

- Как, как. Ты же согласился. И потом, это отличный шанс что-то изменить.

- Думаешь?

- Уверенна.

- А как же библиотека?

- Перед уходом будешь открывать, возвращаться - закрывать. А днём я уж присмотрю. Или ключи мне оставляй.

- А читать?

- Ну, чем-то надо жертвовать. Да и почитать ты всегда успеешь.

Я прислушался к её совету и, как только закончились уроки, отправился на новую работу.

Дядя Ешта был глубоко верующим евреем. Часто посещал синагогу. (Но, к счастью, он не был настолько ортодоксален, чтобы носить эти жуткие пейсы, которые меня беспричинно раздражали). И хотя был зажиточным антикваром, вёл довольно скромный образ жизни. Семьи у него не было, не знаю почему, я никогда его об этом не спрашивал, считая этот вопрос некорректным. Жил он тут же, при магазине. На втором этаже у него имелась просторная квартира, в которую вела лестница из уголка торгового зала. Клиентура у дяди Ешты была солидная. Сплошь зажиточные бюргеры. Но были и простые зеваки, заходившие в магазин за различными сувенирными побрякушками. Именно для них были сделаны центральные выставочные стеллажи. Такие посетители были фронтом моей работы, так как в настоящем антиквариате я ничего не понимал. Дядя Ешта объяснил мне, как работать с людьми, как правильно торговаться и как сделать так, чтобы покупатель, уходя, испытывал чувство полного удовлетворения, абсолютно уверенный в том, что смог обмишулить продавца. Со временем, я умудрялся продавать совершенно бестолковые вещицы втридорога.

На мой вопрос честно ли это, дядя Ешта отвечал:

- Это свободный рынок. Мы никого не обманываем. А всего лишь назначаем ту цену, которую покупатель готов заплатить. Основа экономики, как науки. Спрос рождает предложения. Я не продаю картину местечкового художника, уверяя, что это работа кистей Рембрандта. Но, восхваляю талант написавшего её творца. Клиент прекрасно видит, что приобретает.

- Чем же такая наука отличается от воровства? - наивно спросил я.

- Маркус, экономика это узаконенная спекуляция. Купил за марку, продал за две. Если очень поверхностно.

- Так просто?

- Нет, конечно. Я утрирую, - произнёс он ещё одно незнакомое слово. - Но, сейчас это всё, что тебе надо знать об этом. Экономика непростая наука, в двух словах не расскажешь.

- А разве спекуляция это хорошо?

- В данном контексте, да. Например, биржевых трейдеров, торговцев акциями официально называют «спекулянтами», но, это не оскорбительный термин. Попробую объяснить простыми словами. Допустим, государство добывает железную руду и тратит на это одну марку. Затем, платит ещё одну марку рабочему, чтобы тот изготовил из железа, предположим, сковородку. И так дальше. Звеньев у этой цепи много. Но, остановимся на двух. Получается, что государство потратило всего две марки на конечный продукт. По-твоему, оно должно продать тебе сковородку за эти две марки? Нет. Оно продаёт её тебе по спекулятивной цене, за четыре. Чтобы получить прибыль, которая пойдёт на дальнейшие инвестиции, зарплаты, содержание армии и прочее, и прочее. А спекуляцию в негативном смысле, для твоего понимания, можно назвать просто: чёрным рынком. Знакомо тебе такое понятие?

- Конечно, - с чувством неуместной гордости, ответил я.

- Это такой же социальный институт, но, только теневой экономики в части незаконного обращения товаров и услуг. Чёрный рынок подчиняется тому же закону спроса и предложения. Его отличительной чертой является отсутствие в нем прямого государственного регулирования.

- То есть, если мы торгуем картинами это хорошая спекуляция. А если чем-то запрещённым, то это спекуляция плохая, так?

- Не совсем. Мы торгуем картинами из частных коллекций. Один владелец продаёт другому коллекционеру своё имущество. Мы с тобой - посредники. И платим налоги. А вот если мы будем продавать полотно, украденное из музея Дрездена, это уже будет «плохая» спекуляция. Понял?

- Не совсем, но я разберусь, - пообещал я.

- Не торопись, Маркус, сразу узнать всё и обо всём. Для тебя это ещё пока слишком сложно. Со временем, знания сами придут к тебе.

Также, дядя Ешта учил меня играть в шахматы. Когда выдавалась свободная минутка, мы усаживались, нависая над доской, и вели чёрно-белые сражения.

- Шахматы это не просто игра, - говорил он, - шахматы это философия.

Иногда, наши партии растягивались на несколько дней. Мы часами могли продумывать свои ходы, строя друг другу интеллектуальные ловушки.

Кроме покупателей к дяде Еште часто заходили малоимущие. «Просители», как я их называл. Бедняки чуть-ли не бесконечной вереницей тянулись к нему. Он всем им одалживал деньги, записывая в тетрадочку кому, когда и сколько. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что делал он это безвозмездно. Всё это, конечно, выглядело благородно, но, по моему мнению, глупо. И мне стало обидно за него. Со стороны казалось, что его используют.

Не выдержав, я, с нескрываемым негодованием, как-то сказал:

- Дядя Ешта почему ты не берёшь проценты? Они же все пользуются твоей добротой. Нашли дурачка!

- Как тебе объяснить. Понимаешь, эти люди находятся за чертой бедности и еле держатся на плаву. Я не хочу делать их ещё беднее, топя в трясине этого болота. Для этого есть государство и банки. А мне важно, чтобы все граждане нашей страны имели возможность достойной жизни. Все они находятся на грани отчаяния. Поэтому я им помогаю. От их процентов я не стану богаче. Но если смогу спасти кого-то, значит не зря прожил жизнь.

- Дядя Ешта, ты меня извини, но ты какой-то неправильный еврей.

Он засмеялся.

- Маркус, это заблуждение, будто все евреи только и делают с утра до вечера, что чахнут над златом. Это далеко не так. Неважно кто ты. Еврей, христианин, мусульманин, немец или поляк. В первую очередь надо оставаться человеком. Надеюсь, став постарше, ты меня поймёшь. И правильно усвоишь этот урок.

Я несколько дней размышлял над этим, а потом махнул. В конце концов, дядя Ешта мудрый человек и лучше меня знает, что делает.

Как-то раз, когда я только пришёл на работу, дядя Ешта спросил меня:

- Маркус, ты знаешь какой сегодня день?

- Четверг.

- Я не об этом. Какое сегодня знаменательное событие?

Я подумал, но ничего в голову не приходило.

- Не знаю.

- Сегодня у нас с тобой круглая дата. Юбилей. Ровно год совместной работы. И я очень доволен результатами. Поэтому вот. От меня подарок. Он протянул мне свёрток:

- Держи.

- Спасибо! - удивлённо сказал я. - Что это?

- Открой.

Я разорвал обёртку. Внутри лежала новенькая книжка. На обложке написано: «Айвенго». Вальтер Скотт. Я раскрыл книгу, понюхал свежий типографский шрифт, пролистал страницы. Кроме текста, она была снабжена множеством цветных иллюстраций с за́мками, рыцарями и их прекрасными дамами. Когда я прочитал её, то твёрдо решил, что, если у меня родится дочка, я обязательно назову её Рове́на, так мне понравилось это имя.

(После публикации романа в 1819 году, англосаксонское имя Ровена действительно стало очень популярным).

Думаю, что именно с тех самых пор, я и заразился вирусом, увлечением всей моей жизни - историей средневековья.

- Нравится? Ты же у нас библиотекарь и известный книголюб, - улыбнулся дядя Ешта.

- Спасибо! - повторил я. - Очень!

Я шагнул ему навстречу и обнял. Он потрепал меня по волосам.

- А у меня нет для тебя подарка! - поднял я голову.

- Так и не надо. Твой подарок это помощь мне. Без тебя я не сделал бы и трети того, что смог, за последнее время.

- Неужели прошёл целый год? - удивился я, и ошеломлённо заметил, - дядя Ешта, это ж получается, что я ровно год не воровал!

Он усмехнулся в свою пиратскую, как я её называл, бороду:

- Получается так. Вот и ещё один подарок сыскался. Два один в твою пользу. Не тянет на приключения?

- По правде сказать, нет. Бывает, иногда заметишь что-нибудь не прибитое гвоздями. Промелькнёт мысль, рука потянется. Сердце начинает заходится. У меня так всегда бывало при кражах. Чуть не до обморока. И вот его-то ритм и сбрасывает предательскую пелену соблазна. Но, знаешь, я при этом совсем не испытываю внутренней борьбы. Не чувствую ничего, кроме облегчения.

Дядя Ешта одобрительно посмотрел на меня:

- Маркус, тебе впору не «Айвенго» читать, а Эммануила Канта. Откуда ты берёшь эти слова? Их форму изложения, в одиннадцать лет?

- Не знаю. Наверное, из памяти. У нас в интернате очень скудная библиотека. Легко выучить.

- Ну, что ж. Память - это писарь твоей души, как сказал Аристотель, - произнёс он задумчиво.

- А кто это?

- Был такой философ и писатель в Древней Греции.

- Не слышал о таком.

- Маркус, ты своди-ка меня на неделе к вашему директору.

- Зачем?

- Побеседую…, - двусмысленно ответил он.

- Хорошо, отведу.

- А знаешь, что! Раз у нас сегодня праздник, давай устроим выходной. Ты победитель, выбирай, чего бы хотел?

- Всё, что захочу?

- Да.

- А можно карусели и мороженное?

Несмотря на свою вынужденную, в те годы, взрослость, мне хотелось яркого детства. Обыкновенной человеческой заботы. Цветных воздушных шариков. Сладких конфет и вкусного торта. Дети послевоенной, разорённой Германии рано взрослели, оставаясь, тем не менее, детьми.