Восстановлению не подлежит

Я поправила их, чтобы не падали, и пошла резать хлеб к ужину.

Глава 5. Списанное

Октябрь. До возвращения памяти: 704 дня

Всё, что нашлось в кладовке клуба, влезло в одну тележку. Тележку Тамара Сергеевна выдала под расписку и предупредила, что у неё заедает левое колесо. Заедало не левое, а оба. Я тащила её от клуба до Кирпичной сорок минут, и прохожие оглядывались, будто я стащила кусок прошлого века.

В тележке лежали: усилитель, большой и серый, с ручками, как у старой плиты; микшерный пульт с половиной кнопок; две маленькие колонки, которые мы с Ильёй сняли с правого столба (на левый я не полезла, хотя очень хотелось); и коробка кабелей, перепутанных так, будто их годами вязала кошка.

Папа вышел из мастерской, вытирая руки тряпкой, заглянул в тележку и надолго замолчал.

— Ну, — сказал он наконец. — Давай знакомиться.

* * *

Знакомился он быстро. Пульт перевернул, отвинтил дно, посветил фонариком, понюхал и отставил: «Да. С работой, но да». Колонки поднял по одной, послушал, как в них что-то перекатывается, поставил на пол: «Нет». Кабели вывалил на стол, вытянул наугад три, согнул, посмотрел на трещины в изоляции: «Нет с особой жестокостью».

Я прыснула. Это была Ильёва фраза в пересказе Марка; я пересказала её папе, и папа её присвоил. У нас в семье все фразы так и расходятся.

Потом папа подошёл к усилителю. Снял крышку. Наклонился. Понюхал.

— Нет.

— Почему?

— Трансформатор.

— Ты его даже не включал!

— Я понюхал. — Он показал отвёрткой. — Лак видишь? Потемнел. И горелым пахнет. Обмотка закоротила, давно. Новый трансформатор на такую модель стоит как новый усилитель. Не стоит оно того.

— Это родной усилитель «Волны». Он там тридцать лет простоял.

— Вот именно. Тридцать лет. Пусть отдохнёт.

— Пап. Ты же сам пишешь: «не выбрасывайте».

— Я пишу: не выбрасывайте то, что можно починить. — Папа положил отвёртку. — Ась, тут не про сантименты. Тут про деньги. У вас бюджет, Дина мне показывала. Потратите половину на трансформатор — на динамики не хватит.

Дина показывала папе бюджет. Ну конечно. Дина всем показывает бюджет. Обидно мне стало не из-за Дины, а потому что папа уже всё решил и меня даже не спросил. Как будто я принесла ему игрушку, а он: «Сломана, не плачь».

— Ты мне не доверяешь.

— Тебе доверяю. Трансформатору не доверяю.

— Ты мне даже посмотреть не дал.

Папа глянул на меня поверх очков. Он редко так смотрит — обычно в лупу или в сторону.

— Смотри. Мне к бабе Кате, у неё приёмник. Полчаса. Смотри сколько влезет.

И ушёл к прилавку, где уже ждала старушка в пальто с огромным радиоприёмником в сетке, похожим на спящего кота.

* * *

Я смотрела.

Сначала просто глазами. Лак на трансформаторе правда тёмный — но, может, от времени. Пахнет — но в клубной кладовке всё так пахло: пылью, мышами, старым деревом. Предохранитель сгорел. Может, всё дело в нём? Может, усилитель тридцать лет простоял, а потом кто-то сунул его не в ту розетку, предохранитель сделал своё дело и спас остальное, и теперь надо только его поменять, и «Волна» снова заговорит своим голосом.

Я поменяла предохранитель.

Сразу в розетку включать не стала. Папа учил: старую технику, про которую не знаешь, что у неё внутри, включают через лампочку. Обычную лампу накаливания, последовательно, в разрыв провода. Если внутри порядок, лампочка вспыхнет и погаснет или будет еле тлеть. Если короткое замыкание — загорится в полный накал, и удар примет она, а не прибор и не ты. Это первое, чему папа меня научил, лет в десять, вместе с тем, что пальцы в розетку не суют, даже если очень интересно.

Удлинитель с лампочкой у папы всегда стоит под столом. Я подключила усилитель. Глянула на прилавок: папа стоял спиной и объяснял бабе Кате про антенну. Нажала кнопку.

Лампочка вспыхнула и не погасла. Она горела ровно и ярко, в полную силу, как будто ей очень радостно. В мастерской даже посветлело.

У меня загорелись уши.

Короткое. Трансформатор. Он был прав.

Я выключила. Посидела. Зачем-то поставила обратно старый, сгоревший предохранитель — наверное, чтобы всё было как было, — и завинтила крышку.

Папа вернулся через двадцать минут. Посмотрел на удлинитель с лампочкой, который я забыла убрать. Посмотрел на меня.

— Ну?

— Короткое. Трансформатор.

— Ага, — сказал папа.

И всё. Не «я же говорил», не смешок, не лекция. Убрал удлинитель под стол и сел работать. Хуже бы не придумал. Скажи он «я же говорил» — можно было бы на него разозлиться. А так злиться было не на кого, кроме себя.

* * *

Илья пришёл в шесть. Я его не ждала. Он вошёл, пригнувшись — потолок в полуподвале низкий, а он длинный, — пожал папе руку, как взрослый, и поставил на мой стол картонную коробку.

— Это что?

— Пищалки.

В коробке лежали два высокочастотных рупора, белые, пластиковые, с наклейкой «Праздник под ключ. Инв. № 214».

— Дядя списал. Они живые, просто корпус треснул, клиентам не покажешь. А нам сойдёт. Ставишь на новые динамики, и будет верх. Иначе на задних рядах голоса как из бочки.

Рупоры были свадебные. Я знала этот звук: когда в ресторане тамада орёт «горько!» — вот это он и есть. Пронзительный, как сверло.

— Они будут звенеть.

— Не будут.

— Будут. Это свадебные пищалки. Они звенят. У них звук как у… — я поискала слово, — как у будильника.

— У них звук как у того, во что их вставишь, — сказал Илья. — На свадьбах звенят, потому что дядя выкручивает верх на максимум, чтоб перекричать гостей. Если нормально настроить…

— Не хочу я свадебный звук в «Волне».

Я сама слышала, что несу чушь. Но я только что продула трансформатору, а продуть ещё и Илье — в один день — было выше моих сил.

Илья пожал плечами.

— Как хочешь. Пусть стоят. Не пригодятся — отдашь.

— Дай-ка, — сказал папа.

Он взял рупор, подключил к генератору, пустил тон. Потом второй. Медленно повёл частоту вверх, до самого писка, слушая с наклонённой головой, как дыхание спящего ребёнка. Выключил.

— Нормальные. Ровные. Звенеть не будут, если не перегружать. — Он сложил рупоры обратно в коробку. — Спасибо, Илья. Хорошая вещь.

Сказал он это Илье. Не мне. Я сидела и чувствовала себя той лампочкой под столом: горю в полный накал, и всем видно.

— И ещё, — сказал Илья как ни в чём не бывало. Он умел не замечать, когда кто-то выставляет себя дураком, — и я до сих пор не решила, благородно это или обидно. — Дядя говорит, в Заречье на складе управления культуры списывают звук со старого Дворца спорта. Там всё: динамики, усилители, стойки, кабели. Отдают бесплатно учреждениям. Клуб — учреждение. Надо, чтобы Тамара Сергеевна написала письмо, и забрать самим. Я договорился с завскладом по телефону, Нестеренко его фамилия. Ждёт нас в субботу через неделю, в девять. Он только до двенадцати.

— Ты договорился? Сам? Без нас?

— Я позвонил. А надо было не звонить?

Я не знала, что надо было. Я хотела, чтобы это придумала я.

— Звук — мой участок.

— Ну я и говорю. — Он развёл руками. — Твой. Поедешь — выберешь. Я в этом не шарю, я только свет. Я просто позвонил.

Папа за своим столом кашлянул так, что стало ясно: смеётся.

* * *

Илья ушёл в семь. Мы с папой закрыли мастерскую, опустили железную ставню, и пока папа возился с замком, я стояла на ступеньках. Фонари уже горели. Октябрь начался сразу, без перехода, будто кто-то щёлкнул тумблером.

— Хороший парень, — сказал папа, пряча ключи. — Руки правильные.

— Он всё решает за всех.

— Он позвонил на склад.

— Без нас.

— Ась, — сказал папа. — Ты на него злишься, потому что он неправ? Или потому что он прав раньше тебя?

Я не ответила. Мы пошли к остановке. Папа шёл медленно — к вечеру у него всегда болит колено, — и я подстраивалась под его шаг, как в детстве, когда держалась за его палец.

— Пап, — сказала я на остановке. — А я тогда ходила к тебе в мастерскую?

Он ответил не сразу.

— Ты — нет. Ты тогда не ходила. Тебе было скучно. Один раз пришла, посидела пять минут и сказала, что пахнет как у зубного.

— А паяльник я брала?

— Ты паяльника боялась. — Папа смотрел туда, откуда должен был прийти автобус. — Я тебя учить пробовал, лет в двенадцать. Ты обожглась и сказала, что это не женское дело. Я тогда расстроился. Глупо.

Я попробовала представить себя, которая боится паяльника. Которой скучно в мастерской, где пахнет канифолью и тёплой пылью и где всё на свете можно разобрать и понять. Не получалось. Как представить себя левшой.

— Пап. А ты видел, что мама повесила на холодильник?

— Видел.

— Она дату обвела.

— Ага.

Я ждала. Мне казалось, сейчас он что-то скажет. Молчать спокойно он умеет, но это было другое молчание — как пауза перед тем, как щёлкнет реле. Он смотрел на дорогу. По его лицу проехал свет фар — машина, не автобус.

— Колено, — сказал папа. — К дождю.

Автобус пришёл через две минуты. Мы ехали молча. Папа держал на коленях коробку с Ильёвыми пищалками, которую забыл оставить в мастерской, и всю дорогу придерживал её рукой, хотя она никуда не падала.

Глава 6. Двум обещали

Октябрь. До возвращения памяти: 695 дней

Речной трамвайчик в Заречье отходит в восемь двадцать, и в субботу утром на нём едут только рыбаки, дачники с пустыми вёдрами и мы.

Дина не поехала: по субботам она сидит с братьями-двойняшками, Петей и Гошей, пока мама на смене в порту. Зато в семь утра прислала список из девяти пунктов. Пункт первый: «Без подписи Нестеренко ничего не берите». Пункт девятый: «Сохраните билеты на трамвай, это расходы». Между ними — про перчатки, про грузовое такси (девятьсот, не больше) и почему-то про то, чтобы Марк не разговаривал с завскладом, «потому что он его заговорит, и мы получим не то».

Марк прочитал это на причале и обиделся на весь день. Ровно на четыре минуты.

Река была белая от тумана. Трамвайчик шёл сквозь туман, как сквозь вату, и сам себе гудел, чтобы никто не врезался. Я сидела на корме на мокрой скамейке и слушала, как внизу работает дизель — с маленькой запинкой на каждом пятом такте. Илья сидел напротив и смотрел на воду. Марк ходил по палубе и знакомился с рыбаками.

— Ты не спала, — сказал Илья.

— Спала.

— У тебя лицо человека, который считал ватты до трёх ночи.

До двух. Я не знала, что там на складе, и составила три списка: если динамики целые, если рваные, если вообще ничего нет. Илья глянул на мою папку, промолчал, достал из кармана термос и налил мне чаю в крышку. Сладкий, с лимоном. Я выпила и сказала «спасибо». Первое, что я сказала ему без раздражения.

* * *

Склад управления культуры оказался бывшим ангаром для ремонта катеров: огромная железная коробка на берегу, ржавые ворота, кривая вывеска. Внутри холоднее, чем снаружи, пахнет мазутом, старым бархатом и мышами. Под потолком на цепях висели прожекторы, а внизу, между стеллажами, стояло всё, что город за сто лет решил не выбрасывать: театральные кресла рядами, гипсовые бюсты, бутафорская карета без колёс, пианино с открытой крышкой.

Нестеренко был маленький, сухой, в ватнике и очках, с журналом под мышкой и карандашом за ухом. Он пересчитал нас по головам, как Тамара Сергеевна.

— Клуб «Речник»?

— Да, — сказал Илья. — Мы звонили.

— Звонили, звонили. — Нестеренко полистал журнал. — Тут ещё одни звонили.

Из-за стеллажа вышли трое. Парень лет девятнадцати в кожанке с нашивками, кончики волос крашены в синий. За ним две девушки, у одной из заднего кармана торчали барабанные палочки — похоже, без них она из дома не выходит. Рок-кружок из заречного Дома творчества. Парень сам представился — Костя — и пожал руку Илье, мне и Марку. Ладонь у него была в мозолях, как у папы.

— Вы за звуком?

— За звуком, — сказала я.

— Мы тоже.

Мы стояли в проходе двумя кучками и молча смотрели друг на друга. Потом все посмотрели на Нестеренко.

— Ну и чего вы на меня уставились? — сказал Нестеренко. — Я обещал и тем, и этим. Списали одно. Кто первый подпишет, тот и забирает. Я вам не царь Соломон, пилить не буду.

* * *

Звук со старого Дворца спорта стоял в дальнем углу под брезентом. Нестеренко сдёрнул брезент, как фокусник, и чихнул.

Две огромные чёрные колонки — в каждой за сеткой по шесть динамиков, сверху рупор. Рядом два усилителя в стойке и четыре сценических монитора, маленьких, треугольных. А у самой стены — две высокие узкие штуки в рост человека, и в каждой по восемь динамиков, один над другим. Между ними громоздились катушки кабеля и пульт, на котором под пылью ещё проступали белые метки фейдеров.

Я подошла к большим колонкам и постучала по корпусу. Корпуса пережили сырость. Два нижних динамика на одной выглядели живыми, остальные надо было проверять по одному. Я провела пальцем по сетке — осталась светлая полоса. Мне их ужасно хотелось. Чёрные, огромные, красивые. Вот это была бы «Волна».

— Нам нужны эти, — сказала я. — И усилители.

— Нам тоже нужны эти, — сказал Костя. — И усилители.

— У вас же есть колонки. У любой рок-группы есть колонки.

— Есть. Усилителя нет, сгорел в августе. И колонки у нас — так себе.

— А у нас вообще ничего. Мы открываем летний кинотеатр. У нас проверка первого ноября.

— А у нас концерт двадцатого октября.

— Двадцатого — это через неделю, вы всё равно ничего не успеете настроить.

— Это ты так решила?

Он начинал заводиться. Я тоже. У меня краснела шея, Илья за спиной переминался с ноги на ногу, а Марк, наоборот, замер. Нестеренко стоял в сторонке с журналом и смотрел на нас, как человек, который видел это раз сто.

И тут я сказала то, чего не надо было говорить.

— Слушай. Нам правда нужнее. Нам надо быстрее. Мы с ним, — я кивнула на Марка, — восстанавливающиеся. У нас два года. Через два года нам вернут память, и мы даже не вспомним, что что-то тут делали. Мы хотим успеть, понимаешь? Хоть одно лето.

И сразу услышала, как это звучит. Как «пропустите без очереди, у меня нога». Я никогда раньше так не говорила. Никто так не говорил. Дома и в школе «два года» было просто фактом, вроде роста или группы крови.

Костя посмотрел на меня. Потом на Марка.

— А мы что, вечные?

Девушка с палочками хмыкнула. Марк смотрел в пол.

— Так, — сказал Нестеренко и захлопнул журнал. — Знаете что. Раз вы оба такие нуждающиеся, не получит никто. Пусть стоит. У меня в понедельник инвентаризация, спишу в утиль — и всё. — Он развернулся и пошёл между стеллажами. — Брезент на место.

* * *

Мы стояли и молчали. Под крышей хлопали крыльями голуби. Девушка с палочками начала нервно отбивать что-то по закрытой крышке пианино и сбилась.

— Подождите, — сказал Илья.

Нестеренко остановился, но не обернулся.

— Подождите, — повторил Илья и шагнул к Косте. — Слушай. Вам что надо? Усилитель, так? И мониторы. Колонки у вас есть, вам надо, чем качать, и чтоб вы себя на сцене слышали. Так?

— Ну.

— А большие колонки вам куда? Зал у вас какой?

— Актовый. На двести.

— На двести мест эти колонки — из пушки по воробьям. Вы всех оглушите. Вам свои лучше, с нормальным усилителем. — Илья повернулся ко мне. — А нам нужны колонки. Мощный усилитель нам не нужен. У нас на улице проблема — эхо от стены. Ты сама говорила. Нам не громко надо, а направленно.

Он кивнул на две высокие узкие штуки у стены.

— Это что такое? — спросил он меня. Всерьёз спросил.

Я уже поняла, что это. Просто не хотела понимать, потому что мне хотелось чёрные и большие.

— Звуковые колонны, — сказала я. — Линейные. Их вешают в спортзалах и на вокзалах. Звук у них идёт узко по вертикали и широко по горизонтали. Не вверх, а вперёд. — Я сглотнула. — Если поставить их вдоль рядов, звук пойдёт на людей, а не на стену. Эха почти не будет.

— Вот, — сказал Илья. — Значит, нам колонны и второй усилитель, слабый, вон тот, снизу в стойке. Им — большой усилитель и мониторы. А большие колонки пополам: одну нам на сцену, для ведущего и для музыки до сеанса. Одну им, про запас.

— Колонны тяжёлые, — сказала я. — И неудобные. И там восемь динамиков в каждой, все проверять. И перепаивать, если что. И стойки делать.

— Ну, — сказал Илья. — Это ж твой участок.

Костя переводил взгляд с него на меня. Девушка с палочками перестала стучать.

— Мне подходит, — сказал Костя. — Если усилитель целый.

— Целый.

Мы обернулись. Нестеренко стоял в проходе, сдвинув очки на лоб, и смотрел на Илью с каким-то новым интересом.

— Целый, — повторил он. — Сам проверял. — И снова открыл журнал. — Ладно. Пишите. Каждый за своё, отдельной строкой. И брезент всё равно на место.

* * *

Подписали в одиннадцать сорок. Потом таскали.

Колонны весили килограммов по тридцать и были неудобные, как гроб для жирафа. За середину не возьмёшь, центр тяжести гуляет, — несли вдвоём, Илья спереди, я сзади, а Марк шёл первым, открывал двери и командовал: «Левее! Правее! Осторожно, карета!» Большую колонку тащили втроём и чуть не уронили на гипсового Пушкина. Костя с девчонками погрузил усилитель в «газель» своего Дома творчества, а потом вернулся и помог нам дотащить вторую колонну до ворот, хотя мог и не помогать.

Грузовое такси приехало в половине первого и стоило девятьсот двадцать. Двадцатку Марк доплатил из своих, чтобы Дина не узнала.

Пока ждали машину, расселись все вместе на ящиках у ворот. У Кости в рюкзаке нашлись пирожки с капустой, у нас — мамины бутерброды на четверых, хотя нас было трое: мама всегда считает с запасом. Поменялись. Девушку с палочками звали Ксюша. Она спросила Марка, правда ли, что после возвращения вообще ничего не помнишь. Марк сказал «правда» и пустился рассказывать про альбом, куда пишет себе будущему всякие глупости, и Ксюша хохотала.

Потом Марк отошёл к воде. Я пошла за ним.

Он стоял на краю причала. Туман уже сошёл, и стало видно наш берег: клуб, жёлтую стену, вывеску.

— Не делай так, — сказал он, не оборачиваясь.

— Как?

— Не козыряй этим. Двумя годами. Ну, нами.

— Я не козыряла. Я объясняла.

— Козыряла. — Он обернулся. Он не злился, у Марка вообще редко получается злиться. Но лицо было серьёзное, как на Подтверждении. — Мне не надо, чтоб меня жалели, Ась. Мне нормально живётся. Я не больной. Через два года будет ещё лучше, вот и всё. А ты сказала так, будто мы… — он поискал слово, — будто мы скоро кончимся.

Я хотела сказать, что он не так понял. Что я не это имела в виду. А потом подумала: а может, это. Что-то такое и имела, просто не знала, пока не сказала вслух.

— Прости.

— Проехали. — Марк улыбнулся и хлопнул меня по плечу. — Пирожок будешь? Я у Ксюши два стащил.

* * *

Обратный трамвайчик уходил в два десять. Успели. Колонны поехали на такси на клубный склад, Илья с ними — сдавать Тамаре Сергеевне под роспись. Мы с Марком сели на трамвайчик вдвоём.

Марк сразу уснул на скамейке, подложив под голову рюкзак. Я сидела на корме, смотрела, как приближается наш берег, и думала про колонны.

Илья был прав. Его вариант был лучше — и не просто для всех, а для «Волны». Возьми мы большие колонки, поставили бы их на сцену, включили, и на задних рядах каждое слово звучало бы дважды, как в бане, а я бы всё лето воевала с эхом. Колонны бьют вперёд, а не вверх. Я это поняла сразу, как их увидела. Просто они были неудобные и некрасивые, а мне хотелось красивое.

Я достала телефон и написала Илье. Стёрла. Написала снова: «Твой вариант лучше». Отправила, пока не передумала.

Через минуту: «Я знаю».

Я фыркнула так, что Марк на скамейке заворочался.

Потом пришло ещё: «Но про эхо придумала ты. Без этого я бы взял не те».

Я смотрела на это сообщение, пока трамвайчик не стукнулся о причал. Потом убрала телефон, растолкала Марка и пошла на берег. Колонны надо было проверять — все шестнадцать динамиков, — и стойки делать, и перепаивать, если что. Работы гора. Мой участок.

Дине я написала с причала: «Взяли. 920. Не ругайся».

Дина: «Двадцать — из твоих».

«Из Марковых».

«Тем более».

Глава 7. Чужая смена

Октябрь. До возвращения памяти: 685 дней

В понедельник на перемене Марк поймал меня у автомата с водой.

— Ась. Спаси.

У Марка все просьбы начинаются со «спаси». «Спаси, дай списать». «Спаси, у меня нет ручки». «Спаси, я сказал Дине, что ты придёшь». Я давно перестала на это слово реагировать, как перестают слышать будильник.

— Ну?

— Завтра моя смена в «Волне». Уборка, с четырёх до семи. А у Вари день рождения. Пять лет. Стас сказал: если я не приду, Варя будет плакать, если Варя будет плакать, Стас будет плакать, а если Стас будет плакать, мама скажет, что я плохой сын и плохой брат, и всё это в один вечер. — Он молитвенно сложил руки. — Я потом две смены за тебя отработаю. Три.

— Давай, — сказала я.

Не думая. Как всегда. Марк просиял, обнял меня одной рукой и умчался на алгебру, а я осталась у автомата. Автомат урчал, и мне было приятно, что я кого-то спасла.

* * *

Во вторник в три сорок я вписала в журнал Тамары Сергеевны: «23.10. Левина (за Громова). 15:40». И пошла убирать.

Уборка в «Волне» в октябре — это листья. С тополей вдоль забора, с яблони в седьмом ряду и ещё откуда-то, хотя других деревьев рядом нет. Листья лежали между скамейками по щиколотку, мокрые, тяжёлые, пахли грибами. Я сгребала их граблями в кучи, кучи — в мешки, мешки волокла к контейнеру у задней двери. На шестом мешке заболела спина. На десятом — руки. На двенадцатом позвонил папа.

— Ась, ты где?

— В «Волне». Уборка.

Пауза.

— А платы?

Я остановилась с мешком в руках.

Платы. Двенадцать плат для «Пышечной» — электронные меню над прилавками, на старых экранах, которые хозяин сети не хотел менять, а хотел чинить. Папа взял заказ на всю сеть, шесть кафе, и в среду утром должен был приехать курьер. Договорились так: во вторник к четырём папа идёт к врачу с коленом, а я после школы сижу в мастерской и меняю на платах конденсаторы. Двенадцать плат по четыре конденсатора, работа простая и тупая, как картошку чистить. В пятницу я сама сказала: «Пап, иди к врачу, я всё сделаю».

Не думая. Как всегда.

— Я забыла, — сказала я.

Пауза была длинная. Я слышала, как на том конце гудит улица, как кто-то рядом с папой говорит «следующий», как папа отходит в сторону, наверное к окну.

— Ну, — сказал папа. — Бывает. Ты там долго ещё?

— До семи. Это не моя смена, это Марка. Я ему обещала.

— Ага. Ну, доделывай. Я после врача сам.

— Пап, у тебя колено.

— Колено у меня давно. — Он помолчал. — Доделывай, Ась. Ничего.

И отключился.

Лучше бы он наорал. Сказал бы, что я безответственная, что он на меня рассчитывал, что курьер утром, а у него колено. Тогда можно было бы оправдываться, или обидеться, или разреветься. А он сказал «ничего» — и это «ничего» было тяжелее мешка.

Можно было бросить уборку. Никто бы не узнал: Тамара Сергеевна уходила в шесть, Дина проверяла только журнал. Но в журнале стояло «за Громова», и я подумала про Марка, который сейчас надувает шарики для Вари. И догребла.

Тридцать два мешка. В семь ноль пять расписалась: «Ушла 19:05». И поехала на Кирпичную.

* * *

Мастерская была заперта, но у меня свой ключ. Я подняла ставню наполовину, чтобы с улицы не было видно свет, включила лампу над папиным столом и нашла платы — в той же коробке, с бумажкой «Пышечная, 12 шт., СР». «СР» — среда.

Двенадцать плат. По четыре конденсатора. Сорок восемь выпаять, сорок восемь впаять. В пятницу я бы управилась часа за три. Сейчас после граблей тряслись руки, и первые две платы заняли час.

Потом руки разогрелись, и пошло. Работа такая однообразная, что голова освобождается и думает о чём хочет. Я думала про Марка. Что он, наверное, уже дома, Варя спит, а он сидит на кухне у тёти Иры и пьёт чай из кружки с отбитой ручкой. Он как-то мне её показывал: «Это его кружка. Ну, моя. Мама её не выбрасывает».

Я ему завидовала. Не по-плохому. Просто у Марка всё было как-то легче. Ему нравилось, что он вернётся. Он ждал этого, как поездки на море. А я… я тоже ждала. Наверное. Просто думала об этом меньше. Мне было интереснее, что будет в «Волне» в июне, чем что будет со мной через два года.

На седьмой плате открылась дверь.

Папа спускался медленно, по одной ступеньке, держась за перила. Посмотрел на меня, на лампу, на плату под лупой. Ничего не сказал. Снял куртку, повесил на крючок, подтащил второй табурет и сел рядом.

— Ты у врача был?

— Был.

— И что?

— Сказал, что колено старое. — Папа взял паяльник и плату. — Я ему говорю: знаю. Он говорит: с вас пятьсот рублей.