Восстановлению не подлежит

Папа смотрел на неё так, будто она снова починила что-то, что он давно считал списанным.

* * *

Потом, когда папа ушёл спать, а я вытирала последние тарелки, мама сказала:

— Скинь мне. Всё.

— Правда?

— Правда. На объекте буду слушать. Пусть мои мужики узнают, что такое искусство. — Она засмеялась. — Ась, где ты это вообще находишь?

— Сама.

— Сама, — повторила мама. Посмотрела на меня, и голос у неё вдруг стал мягкий, совсем другой: — Ты мне в шесть лет одну вещь сказала. Помнишь?

Я знала, о чём она. И поставила тарелку в шкаф очень-очень аккуратно.

— Про реку?

— Про реку. Мы сидели на балконе, и ты вдруг: «Мама, я помню, как мы на реке были, и у меня был красный мяч, и он уплыл». А ты не могла этого помнить. Это было с ней… с тобой, в четыре года, на Ольшанке. Мяч правда уплыл, она ревела. Я тебе этого никогда не рассказывала. — Глаза у мамы были мокрые и счастливые. — Я тогда записала тебя на видео. Чтобы не забыть. Иногда пересматриваю.

— Когда?

— Когда страшно, — просто сказала мама. — Когда думаю: а вдруг не вернётся. Пересмотрю — и не страшно.

Она рассказывала. Я это точно знаю. Не мне — папе, на кухне, вечером, думая, что я сплю. А я сидела в коридоре на полу, потому что любила слушать, как они разговаривают. Мне было шесть. Я слышала про реку и про мяч, слышала, как мама засмеялась сквозь слёзы и как папа сказал: «Она так ревела, весь пляж сбежался». А через неделю мама грустила на балконе и смотрела на реку, и я хотела, чтобы она перестала. И сказала про мяч. И мама перестала. Она стала такая счастливая, что я испугалась.

Я ей так и не призналась. Сначала боялась. Потом стало поздно.

— Здорово, — сказала я.

— Здорово, — сказала мама, обняла меня одной рукой и поцеловала в волосы. — «Маяков» скинь. Не забудь.

— Не забуду.

* * *

Я скинула ей в тот же вечер все три альбома.

Ночью, когда я уже лежала, из родительской спальни сквозь стену шёл тихий звук. Мама слушала в наушниках, а у неё половина звука всегда уходит наружу: она не умеет их правильно надевать и не хочет учиться. Сквозь стену было слышно капли, низкий гул, виолончель. Гидроудар — тук, и пошла волна.

Я лежала и думала, что через два года, когда мне вернут память, «Маяки» мне, наверное, разонравятся. Та, которая вернётся, любит песню из рекламы йогурта и петь со сцены. Мастерские не любит. Она не станет мыть посуду под гидроудар.

А мама станет.

И мне стало спокойно. Я спрятала что-то своё в надёжное место, где никто не будет искать: у мамы в наушниках, за стеной.

Глава 10. Пробный вечер

Декабрь. До возвращения памяти: 625 дней

— Пробный вечер, — сказала Тамара Сергеевна в начале декабря. — В малом зале. Двадцать второго, суббота, перед каникулами. Один фильм, публика — свои. Покажете, что умеете не только листья убирать. Тогда напишу письмо.

Малый зал клуба — не «Волна». Обычная комната на втором этаже, на восемьдесят мест, с бархатными креслами, протёртыми на подлокотниках до основы, с маленькой сценой и белым экраном, который опускается с потолка на верёвке. Зимой там репетирует хор. Зато там есть розетки, крыша и батареи, а в декабре это важнее, чем река за экраном.

Фильм выбирал Марк. Полчаса стоял перед своим списком из четырёхсот двенадцати названий, водил пальцем, бормотал и наконец ткнул в «Весну на Заречной улице».

— Мы в Заречье ездили. Это судьба.

Судьба была ещё и в том, что фильм такой старый, что прав на него давно ни у кого нет, и Тамара Сергеевна могла крутить его из клубной фильмотеки хоть каждый день. Дина проверила это три раза.

Готовились две недели. Я притащила из «Волны» одну большую колонку, ту, что со склада, и слабый усилитель. Илья повесил над сценой два маленьких прожектора, найденных живыми в подвале, чтобы Марк объявлял не в темноте. Дина напечатала двадцать приглашений. Пришло тридцать восемь человек.

* * *

Пришёл хор ветеранов в полном составе, девять человек, — Тамара Сергеевна их предупредила, и они сели в первый ряд, в праздничном, с медалями. Пришли мама с папой. Мама — в платье, которого я не видела года три. Пришла тётя Ира, мама Марка, со Стасом и Варей. Стас оказался огромный, бородатый, с тем самым низким смехом с видео, а Варя сидела у него на плечах и стучала его по макушке, чтобы смотрел куда ей надо. Пришла Динина мама с двойняшками. Пришла Ольга Андреевна с термосом, а с ней почему-то Ефим Борисович. Пришёл даже Ильин дядя из «Праздника под ключ» — маленький, лысый, в пиджаке с блёстками, и все на него оглядывались, а он, кажется, только этого и ждал.

Я сидела за пультом в последнем ряду. Пульт был папин, переносной, с шестью ползунками. Рядом стоял ноутбук, к нему подключили проектор. Илья сидел рядом и держал самодельную коробочку с двумя тумблерами — свет над сценой.

— Всё проверила?

— Всё.

— Удлинитель…

— Илья. Всё.

Он поднял ладони и замолчал.

Удлинитель — это наш спор с прошлой недели. Илья хотел запитать и проектор, и усилитель от одной розетки в будке, через длинный удлинитель. Я хотела поставить усилитель у сцены и воткнуть в розетку там же, чтобы не тянуть кабель через весь зал под ногами у ветеранов. Я победила. Я всегда побеждаю, когда речь о кабелях под ногами.

В семь ноль пять Илья щёлкнул тумблером. Над сценой зажёгся свет. Вышел Марк.

* * *

Он был в пиджаке, наверное, Стаса — рукава до середины ладоней. Встал посередине сцены, подождал, пока все замолчат.

— Добрый вечер. Меня зовут Марк Громов, и я представляю инициативную группу летнего кинотеатра «Волна».

Хор в первом ряду захлопал. Марк поклонился.

— Летнего кинотеатра у нас пока нет. Есть зал, яблоня в седьмом ряду и сорок три доски, которые Дина Соколова знает по именам. — Смех. — Но мы надеемся, что к лету он будет. А пока, чтобы вы поверили, что мы вообще умеем что-то показывать, — вот. «Весна на Заречной улице». Фильм про то, как человек приходит туда, где его совсем не ждали. Ну, примерно как мы к Тамаре Сергеевне.

Тамара Сергеевна в третьем ряду прикрыла глаза ладонью. Зал хохотал. Марк стоял в свете и улыбался, и было видно, что ему там хорошо. Вот он любил сцену так, как любила она — та, другая. Будто они с ней сговорились, а меня не позвали.

— Приятного просмотра, — сказал Марк и ушёл.

Илья погасил свет. Я нажала «пуск».

Пошли титры. И вместе с титрами из колонки пошло гудение.

Низкое, ровное, мерзкое. Пятьдесят герц. Громче музыки, громче всего, будто внутри колонки сидел огромный шмель и злился на весь мир. Хор в первом ряду обернулся.

Я поняла сразу, с первой секунды. Земляная петля. Проектор включён в одну розетку, в будке, усилитель — в другую, у сцены, на другой линии. Между ними течёт ток, которому некуда деваться, и он поёт. Будь всё от одной розетки — ничего бы не было.

Удлинитель.

Я убрала громкость — шмель стал тише, но и фильм тоже. Подняла — шмель тоже. Выдернула и воткнула аудиокабель — без толку. Руки тряслись. На экране кто-то беззвучно разговаривал под жужжание, и в зале засмеялись — не над фильмом.

— Это петля, — сказал Илья мне в ухо.

— Знаю, что петля.

— Нужен удлинитель.

— Знаю, что нужен удлинитель!

Я остановила фильм. В зале вспыхнул свет — это Дина у двери включила общий. Тридцать восемь человек смотрели на последний ряд. На меня.

* * *

Дальше — кусками.

Илья уже бежал — не в будку, а в коридор, за удлинителем, потому что тот, который он принёс в прошлый раз, я велела унести обратно. Дина шла к нам по проходу и на ходу говорила ветеранам: «Минуточку, технический момент». Мама в пятом ряду смотрела на меня так, будто я упала с велосипеда, а она не знает, бежать ко мне или не позорить.

А Марк вышел на сцену.

Без света, без микрофона. Встал на краю и громко сказал:

— Пока наш звукорежиссёр сражается со стихией, расскажу вам, как она нашла в колонке осиное гнездо.

И начал. Что он рассказывал, я не слышала: я ползала под креслами, вытаскивая кабель от усилителя. Но я слышала, как зал смеётся. Сначала вежливо. Потом по-настоящему. Потом дедушка из хора, с двумя медалями, крикнул: «А осы-то живые были?» — и Марк крикнул: «Мёртвые, Пётр Иванович, но очень музыкальные!» — и все легли.

Илья вернулся с удлинителем на катушке, метров на двадцать. Мы протянули его от будки через проход, вдоль стены, к сцене. Дина шла следом и прижимала его к полу скотчем, кусок за куском, чтобы никто не споткнулся. Я воткнула усилитель. Включила.

Чисто. Ровно. Никакого шмеля.

Я подняла руку. Дина погасила свет. Марк сказал в темноту: «А теперь — кино» — и спрыгнул со сцены.

Я нажала «пуск». Пошли титры, пошла музыка — старая, оркестровая, немного шершавая, как всякий звук из прошлого века. И больше ничего.

Я сидела за пультом и не могла выдохнуть. Илья сел рядом, я чувствовала его плечо в темноте.

— Ты говорил, — сказала я тихо. — Один удлинитель.

— Говорил.

— Я не послушала.

— Не послушала.

— Можешь не повторять за мной всё?

— Могу, — сказал Илья. По голосу было слышно, что он улыбается.

* * *

Никто не ушёл. Мы потеряли на петле двенадцать минут, и я была уверена, что половина зала встанет и уйдёт, ветераны первыми — им же неудобно в этих креслах. Никто. В середине фильма хор тихонько запел вместе с героями, Тамара Сергеевна на них шикнула, а потом запела сама.

На середине я вспомнила про Марка. Достала папин рекордер, маленький, серебристый, поставила на подлокотник и включила. Марк просил звуки для посылки. Я записала, как зал смеётся, когда герой падает в лужу. Как Варя на плечах у Стаса громко спрашивает: «А почему они чёрно-белые?» Как поёт хор.

Как смеётся мама. Её смех я узнаю из любой толпы: высокий, с икоткой в конце.

* * *

Когда всё кончилось и зажёгся свет, Тамара Сергеевна подошла к последнему ряду. Я сматывала кабели. Руки ещё не до конца перестали дрожать.

— Что случилось?

Илья открыл рот. Я успела раньше:

— Земляная петля. Я подключила усилитель не в ту розетку. Ветров говорил, что надо от одной. Я не послушала.

Тамара Сергеевна посмотрела на меня, на Илью, на удлинитель, приклеенный Дининым скотчем через весь зал.

— Двенадцать минут, — сказала она.

— Двенадцать.

— А Громов — молодец. — Это было сказано ни в чью сторону. Потом снова мне: — Письмо в управление напишу в понедельник. Летний сезон, пробный, десять вечеров. Если дадут.

— Правда? — выдохнула Дина у неё за спиной.

— Если дадут, — повторила Тамара Сергеевна. — А удлинитель, Левина, купите свой. Этот хоровой. На нём хор на Новый год гирлянды вешает.

И ушла. На лестнице её догнал Пётр Иванович с медалями и что-то говорил про осиное гнездо.

* * *

Сматывали мы вдвоём с Ильёй. Дина с Марком провожали гостей. Мама с папой ушли вперёд, и мама на прощанье сжала мне руку и прошептала: «Всё было прекрасно, слышишь? Прекрасно». Я знала, что она врёт, и любила её за это.

Илья медленно наматывал удлинитель на катушку, отдирая Динин скотч.

— Ты не думала на это учиться? — спросил он вдруг.

— На что?

— На звук. По-настоящему. — Он смотрел на катушку, не на меня. — В Тальске есть колледж сценических технологий. Свет, звук, сцена, всё. Два часа на поезде. Я туда хочу. После школы. — Помолчал. — У них практика в настоящих театрах. Ты бы там… ну. Ты нормально слышишь. Ты тогда в «Волне» эхо за секунду услышала. Я бы год думал.

— После школы, — сказала я.

— Ну да. После восемнадцати.

Я сматывала свой кабель восьмёркой, петля за петлёй, как учил папа, чтобы не перекручивался.

После восемнадцати.

Я никогда об этом не думала. Не потому, что запрещали. Просто после восемнадцати будущего у меня не было — то есть было, но не моё, а той, которая вернётся. После восемнадцати — возвращение, а за ним белый лист, в который я не заглядывала: это было как читать чужой дневник. Её жизнь, её планы. Она хотела… я даже не знала, чего она хотела. Петь, наверное. Стоять на сцене. Не в будке.

А сейчас, со шнуром в руках, я вдруг увидела.

Не её. Себя. Мне восемнадцать, я в Тальске, в настоящем театре, за огромным пультом, у которого не шесть ползунков, а шестьдесят. На сцене кто-то поёт, а я делаю так, чтобы его было слышно в последнем ряду, без эха и без шмеля. Через проход, за световым пультом, — Илья, в нормальной футболке, без сердечек. И это не потом. Не для кого-то. Это я.

Я так ясно это увидела, что остановилась.

— Ась?

— Ничего.

Я досмотрела картинку до конца. А потом вспомнила. «Предварительно. Подлежит согласованию по завершении восстановительного развития». «Если интерес сохранится». Вспомнила — как просыпаешься после хорошего сна: ещё помнишь, как там было, но уже знаешь, что пора вставать.

— Подумаю, — сказала я.

— Подумай, — сказал Илья и защёлкнул катушку.

* * *

Домой я шла одна, пешком, через сквер. Шёл первый снег, мелкий и сухой. Он не падал, а висел в свете фонарей. Ефим Борисович объяснял: между снежинками воздух, и звук в нём вязнет. Город звучал, будто его завернули в вату.

Я достала рекордер и нажала воспроизведение, тихо, у самого уха. Смеётся зал. Варя спрашивает про чёрно-белое. Поёт хор. Мама смеётся, с икоткой в конце.

Это всё было для Марка. Для его посылки старику.

Я остановилась под фонарём, снег садился на рекордер, и я подумала: так это ведь и моё. Мой вечер. Мой шмель, мой позор, мои двенадцать минут, мой удлинитель через весь зал. Мамин смех, который я выловила из тридцати восьми.

Я сделала копию, прямо там, на телефон. Назвала файл: «22.12. Пробный».

Кому я её отправляю, я не знала. Наверное, никому. Наверное, себе — сейчас, а не потом.

Это было первое будущее, которое я придумала сама. Тальск, шестьдесят ползунков, Илья за световым пультом. Я несла его домой за пазухой, как что-то тёплое в мороз, и старалась не думать, что до восемнадцати оно не доживёт.

Пока — дожило до дома.

Часть вторая. Дальше одного лета

Глава 11. После школы

Январь. До возвращения памяти: 588 дней

Письмо из управления пришло в середине января. Тамара Сергеевна прочитала его нам вслух у себя в кабинете, среди кубков, не снимая пальто: «…согласовать проведение пробного летнего сезона в открытом зале при условии соблюдения требований пожарной безопасности… не более десяти показов… с июня по август текущего года…»

Дальше шло ещё полстраницы условий. Дина записывала каждое. Марк на словах «пробного летнего сезона» сел прямо на ковёр и объявил, что у него отказали ноги. Тамара Сергеевна сказала, что пусть отказывают в коридоре, у неё через пять минут совещание.

Илья ничего не сказал. Посмотрел на меня через кабинет и поднял большой палец — совсем чуть-чуть, у бедра, чтобы никто не видел.

Я видела.

* * *

Зима была длинная и обыкновенная.

«Волна» стояла под снегом, и мы туда не ходили — только раз, в начале февраля, проверить, не провалилась ли крыша будки. Не провалилась. Яблоня в седьмом ряду стояла голая и чёрная, с одним сморщенным яблоком на верхней ветке, до которого никто не мог дотянуться. Марк назвал его «последний зритель».

Работали в малом зале и в мастерской. Я перебирала колонны: шестнадцать динамиков, все прослушаны, все переписаны в Динин блокнот под номерами. Илья паял себе световой пульт из старых деталей и показывал мне каждую плату, как кот приносит мышь. Марк рисовал афиши на все десять вечеров, хотя фильмы ещё не выбрали, и каждую неделю перерисовывал, потому что придумывал смешнее.

А по вечерам была физика.

Сентябрьскую тройку я потом исправила на четвёрку, но в январе Ефим Борисович дал новую тему — законы Кирхгофа, — и я опять застряла. Руками я понимала, как ток делится в узле: вот провод, вот развилка, вот туда пошло больше, потому что там легче. А на бумаге ничего не складывалось. Буквы были не те, стрелки шли не туда.

В одиннадцатом часу я сидела над задачником на кухне, когда пришла мама.

— Кирхгоф? — Она глянула мне через плечо.

— Он меня ненавидит.

— Он всех ненавидит. Он умер двести с лишним лет назад, у него было время. — Мама налила себе чаю, села рядом и подтянула мой листок. — Давай. Где застряла?

— Везде.

— Значит, с начала. — Она взяла карандаш. — Забудь про ток. Ток — это вода.

И нарисовала трубы.

Не схему, а трубы, как у неё на работе: магистраль, развилка, отвод в один дом, в другой. Напряжение — давление. Насос даёт давление, как батарейка. Сопротивление — узкая труба, или ржавая, или забитая. Сила тока — сколько воды проходит за секунду.

— Вот развилка. Сколько воды в неё пришло, столько и ушло. Пропасть ей некуда. Она просто идёт туда, где легче. — Мама постучала карандашом. — Первый закон. Сколько втекло в узел, столько и вытекло. Всё. Остальное — бухгалтерия.

Я смотрела на её трубы, и у меня в голове что-то щёлкнуло, как реле. Я забрала карандаш и решила первую задачу. Потом вторую. Мама пила чай, иногда говорила «тут давление упадёт», и я понимала, о чём она.

— Как ты так объясняешь? — спросила я на четвёртой.

— Двадцать лет объясняю новым мастерам, почему нельзя резко закрывать задвижку. — Мама улыбнулась. — Гидроудар. Помнишь «Маяков»?

— Ну.

— Я их своим на объекте включила. Петрович сказал, что так у него в ушах шумит после праздников. Я его лишила премии. — Она допила чай. — Шучу. Но хотела.

Спать она ушла в двенадцатом. Я решила все восемь задач. Утром Ефим Борисович посмотрел мою тетрадь и спросил:

— Левина, вас подменили?

Класс заржал.

— Мама, — сказала я.

— Передайте маме пять, — сказал Ефим Борисович. — А вам пока четыре.

* * *

В конце января меня позвала Ольга Андреевна. Одну, после уроков, в кабинет с глобусами.

— Садитесь, Левина. У меня для вас кое-что есть.

Она положила на стол брошюру, глянцевую, тонкую. На обложке — тёмный зал, сцена в синем свете, а за большим пультом в полумраке девушка в наушниках. Сверху: «Тальский колледж сценических технологий. Звукорежиссура и звуковое оборудование сцены».

Я взяла брошюру. Кажется, руки взяли её раньше, чем я решила.

— Ветров ко мне заходил, — сказала Ольга Андреевна. — Спрашивал про световое отделение. Я посмотрела программу целиком. У них есть звуковое. Занятия — с первого октября. — Она раскрыла брошюру на развороте. — Для вас это будет осень после восемнадцати. Через полтора с лишним года.

На развороте были фотографии: студенты таскают колонки, студенты сидят в студии за стеклом, студенты стоят на сцене большого театра и задирают головы к колосникам. Внизу мелко — условия. «Предварительная заявка с портфолио — до 15 декабря года, предшествующего поступлению. Практический вступительный этап — июль. Портфолио: не менее трёх реализованных проектов с технической документацией и записями».

— Три проекта, — сказала я.

— «Волна» — один. Если сезон пройдёт, хороший один. Пробный вечер можно считать. Ещё что-нибудь найдёте, руки у вас на месте. — Ольга Андреевна сняла очки и протёрла их краем жилета. — Я не к тому, чтобы вы прямо сейчас решали. Я к тому, чтобы вы знали, что такое есть. И что для этого надо собирать материал. Записи, схемы, фотографии, отчёты. С этого лета.

— Хорошо.

— И ещё. — Она надела очки. — Для вас есть особенность, я узнавала. Заявки восстанавливающихся принимают, конечно. Но с отметкой. Интерес подтверждается после процедуры. Это формальность. Если вам после возвращения будет интересно — место за вами.

— А если не будет?

Я спросила просто так. Как спрашивают, сколько стоит проезд.

— Тогда место отдадут другому, — спокойно сказала Ольга Андреевна. — Ничего страшного, так бывает. Люди передумывают и без всякого возвращения. — Она улыбнулась. — Но у вас руки, Левина. Руки не передумывают.

Я кивнула. Всё было разумно. Как Подтверждение, как отметка в карте, как всё остальное: сейчас — предварительно, потом — окончательно. Я так жила всю жизнь и даже не заметила, что кивнула.

— Брошюру возьмите себе.

* * *

Я несла её в рюкзаке между физикой и литературой, и весила она почему-то больше, чем весила.

Мама была дома. Жарила котлеты и говорила по телефону с кем-то с работы про задвижку на Садовой. Увидела меня, помахала лопаткой: «Сейчас». Я разулась, прошла на кухню, села. Достала физику — делать уроки. И брошюру — посмотреть ещё раз.

Мама положила телефон.

— Что это у тебя?

Она смотрела на брошюру. На тёмный зал, синий свет, девушку в наушниках.

— Учебное задание, — сказала я.

Само вылетело. Я даже подумать не успела.

— Какое?

— Профориентация. Ольга Андреевна раздала. Надо почитать про разные колледжи и написать эссе. — Я закрыла брошюру и положила сверху физику. — Скукота.

— А, — сказала мама и вернулась к котлетам. — Ну напиши, что хочешь в водоканал. Я тебе справку сделаю.

Она засмеялась, я тоже. Котлеты шипели. Мама рассказывала, как Петрович на Садовой перепутал задвижки и залил подвал парикмахерской и как хозяйка гоняла его по двору с феном. Я смеялась и кивала, брошюра лежала под физикой, и я чувствовала её локтем.

Зачем я соврала, я не знала.

Ведь ничего же. Брошюра. Колледж. «Если интерес сохранится». Мама бы не рассердилась. Мама бы обрадовалась, она радуется всему, что у меня получается. Сказала бы: «Звукорежиссура! Ну конечно, ты же у нас уши!» — и повесила бы брошюру на холодильник под ласточку, рядом с подготовительной картой и Диниными графиками. А в альбоме подписала бы: «Асе 16. Думает про Тальск. Мечтательная».

Вот этого я и не хотела. Я поняла это, глядя, как мама переворачивает котлеты. Не хотела, чтобы брошюра висела рядом с картой. Не хотела, чтобы она попала в альбом. Альбом — на потом. Для той, которая вернётся, полистает и улыбнётся: «Надо же, я хотела в Тальск».

А я не хотела, чтобы она улыбалась. Я хотела в Тальск сама.

Мысль была такая странная, что я её сразу отставила, как кастрюлю с огня, когда начинает пригорать.

* * *

Ночью я лежала с брошюрой под одеялом и светила на неё телефоном, как в детстве на книжку.

Девушка на обложке была ни на кого не похожа. Темноволосая, коротко стриженная, в больших наушниках. Она смотрела не на сцену, а на пульт, и лицо у неё было такое, какое бывает, когда звук наконец становится правильным. Я знала это лицо. Видела его в зеркале в мастерской в тот день, когда колонка «Причала» перестала хрипеть.

Я открыла последнюю страницу. Календарь приёма. «Предварительная заявка — до 15 декабря. Практический этап — июль. Начало занятий — 1 октября».

Первое октября.

Я тихо встала и босиком пошла на кухню. Включила маленькую лампу над плитой. На холодильнике под ласточкой висела подготовительная карта. Внизу, в синем кружке, мамина дата: 07.09.

Я посчитала. В сентябре тридцать дней. С седьмого по тридцатое — двадцать три, плюс первое октября.

Между моим возвращением и первым днём занятий было двадцать четыре дня.

Я постояла перед холодильником. За стеной щёлкнул клапан, вздохнул насос. Где-то в квартире капал кран, раз в четыре секунды: мама обещала его починить ещё с весны, «руки не доходят, на работе таких сорок».

Двадцать четыре дня. Как раз хватит, чтобы та, которая вернётся, решила, интересно ли ей.

Я выключила свет и пошла спать. Брошюру положила не в стол, а в коробку из-под паяльника, на самое дно, под запасные жала. Туда мама никогда не заглядывала. Туда вообще никто не заглядывал, кроме меня.

Глава 12. Расходы

Февраль. До возвращения памяти: 566 дней

Бюджет Дина представляла у себя дома, шёпотом: за стенкой после ночной спала её мама.

Квартира у Соколовых — двушка на пятом этаже без лифта. В одной комнате мама, в другой Дина и двойняшки: двухъярусная кровать и раскладушка. Мы сидели на кухне вчетвером, на трёх табуретках и перевёрнутом ведре. Ведро досталось Марку, он заявил, что так сидят настоящие продюсеры. На холодильнике у Соколовых тоже висели листы под магнитами: расписание маминых смен, расписание кружков мальчишек, расписание Дины. Ласточки не было. Была клубника.

Дина положила на стол три листа, скреплённых степлером. Сверху: «Волна. Пробный сезон. Расходы».

— Десять вечеров, — сказала она тихо. — Вход бесплатный, это условие управления. Коробку для пожертвований ставить можно, рассчитывать на неё нельзя. — Перевернула лист. — Права на показ. Старые фильмы из клубной фильмотеки бесплатно, их у нас семь. На три вечера нужны новые, а это деньги. Электричество — клуб платит половину. Огнетушители, аптечка, страховка — обязательно. Звук. Свет. Афиши. Скотч. — Она посмотрела на меня. — Скотча много.