Сын молодой луны

– Я просто хорошо делаю свою работу, – сказал я тихо, внутренне польщенный комплиментом и одновременно сморщенный этими же словами, столкнувшимися с каким-то противоречием.

– Но это еще не все – меня ты можешь не обманывать. Ты нуждаешься в них не меньше, чем они в тебе: каждый раз спасая их, чувствуешь себя почти господом богом. Не так ли? – с какой-то ядовитостью выпускал он каждое слово, одно за другим, с равными долгими паузами, точно стрелы, что безжалостно ранили мое воспаленное сердце.

– Перестань, я так вовсе не думаю! – сказал я, стараясь делать вид, будто не придаю значения его острым словам. – Мне всегда приятно, когда удается помочь – но богом? Это слишком широкий шаг от правды. И ты должен понимать меня как никто другой.

– Но не ей, понимать тебя! Той, которая ждет тебя каждый вечер в тяжком одиночестве, той что так молода и красива, и она любит тебя. Разве такую судьбу она ожидала рядом с тобой? – выражение холодного вызова отразилось на его лице.

– Ты прав – уязвлено соглашался я с каждым словом – Я виноват перед ней, давно виноват. Но я не знаю, что мне делать, как я могу выбирать. Марго самый близкий для меня человек, я люблю ее, люблю ее больше всего на свете, и хочу чтобы она была счастлива, но это работа, выбрать для меня все равно, что отказаться.

– Ты не волнуешься, что кто-то может занять твое место в вашей холодной постели, пока ты торчишь тут целыми днями?

– Я думаю об этом почти постоянно, – пристыженно признал я, – но изменить ход нашей жизни просто лишь на первый взгляд. Где-то в душе она понимает – все наладится, я почти уверен.

– Я бы не стал надеяться на это, – он снова пригладил волосы. – Насколько я могу разбираться в женщинах – они как дикие кошки: милые только издали, но если вздумаешь дразнить, выпустят острые когти. На тебя полетят со всех сторон такие ужасы, что боже сохрани – ничего не забудут и не простят, пойдут на многое, порой даже на беспощадную изощренную месть, которой смогут насладиться и которую никому, не остановить.

– Уверен, твой опыт общения с женщинами много больше моего, но Марго….

– Маркус! – он прервал меня. – Тебе пора! Такую женщину я бы не заставлял ждать. Если у тебя другие планы – с удовольствием заменю тебя.

– Даже не думай – и оставь свои мысли о Марго, прибереги силы для других женщин. Кстати, ты, кажется, говорил, что с кем-то стал близок, когда ты нас познакомишь?

– Думаю, это не лучшая идея. Я однажды уже познакомил тебя – и через несколько месяцев она стала твоей женой. И сейчас ты непростительно нетороплив на встречу с ней.

Мы смотрели друг на друга, казалось, время тянулось медленно, накручиваясь на колесо времени, перенося в недалекое прошлое.

– Я не совершу ту же ошибку, – с холодным выражением лица добавил он.

Повисла мучительная пауза. Его красивое лицо было неподвижно, напоминало застывшую маску. Казалось, нервы, словно туго натянутые струны, гудели в воздухе, причиняя обоим нестерпимую боль. Хотелось сбежать от этого разговора, переменив тему. Но неожиданно для самого себя я спросил:

– Алекс, ты ненавидишь меня за Марго? Прошло достаточно времени – теперь можно сказать все.

Он посмотрел на меня с искренним удивлением, затем будто сморщился словно от оскорбления, что я позволил себе этот разговор.

– Какое-то время да, но потом понял: из нас все равно ничего бы не вышло.

– Из нас тоже, – подумал я.

– Прошло больше пяти лет – забыто! Не терзайся, оставим. – Он ободряюще хлопнул меня по плечу. – Наша дружба выше этого. – Он посмотрел мне в глаза – непроницаемое лицо чуть дрогнуло, прояснилось и вновь заискрилось весельем. Алекс так добродушно расхохотался, что я почувствовал себя совсем примиренным с ним.

– Что насчет знакомства?

– Она само очарование – вот увидишь. – Он задумчиво посмотрел сквозь меня, будто припоминая что-то. Бледная улыбка скользнула на мгновение по его губам. В тот момент я не понимал, но чувствовал: это было что-то, что он хотел утаить от меня, – что-то трогательное и даже ранимое, что мне даже после стольких лет дружбы не удалось прочесть в нем.

– Очень скоро ты познакомишься с ней – убежден, эта женщина понравится тебе.

– Я искренне рад за тебя, мой друг – надеюсь, ты будешь с нею счастлив. – Я обрадовался приятной внутренней перемене, завершающей разговор, как спуску с тяжелого подъема, что так глупо и мучительно долго созревал внутри каждого из нас.

– Кстати, зачем ты меня искал? – я вновь напряг внимание, возвращаясь мысленно назад.

– Так, пустяки! Поговорим завтра. Тебе пора.

Я дружески кивнул и, немного выждав, сохраняя тактичность, развернулся и быстро зашагал в свой кабинет и с новой, неведомой силой, пробудившейся при мысли о ней, почувствовал себя лучше: от упругих движений ног до холодного, ровного удара сердца. Что-то защекотало губы – и улыбка дрогнула на лице.

– Довольно! – раздраженно пронеслась мысль, как удар кнута рассекая эту бесцельную болтовню. И почти шепотом, словно боялся спугнуть, произнес: – Меня ждет Марго. – Сделал паузу и горестно, все так же тихо, заметил: – Сегодня еще ждет.

****

В тишине кабинета я взял короткую паузу, выпуская тяжелым дыханием прошедший день, погружаясь в сладкие грезы предстоящего вечера. Откинулся на спинку мягкого кресла, вглядываясь в тихом свете настольной лампы в долгий путь, что тихо блестел в тоскливом настроении сегодняшнего дня. Переводя взгляд с медицинских карт и бумаг, небрежно разлетевшихся по столу, с журналов с научными статьями, под которыми значилось мое имя, на рельефные корешки старых книг на длинных полках за стеклом, на дипломы, висящие в рамках на стене, благодарственные письма, фото с конференций в окружении именитых выдающихся психиатров, – я думал о своей жизни. Запланированной, ясной, стремящейся к деятельности и успеху – я выстраивал ее много лет, складывая как пазл в идеальный, блистательный узор.

Я выбрал ее очень ограниченную, быструю, как течение реки, очищенную от всякого сора и пустой болтовни. Она только моя, никто не сможет вырвать меня из ее смысловых берегов – не отвлекает, не приносит волнения, и движение стало слепой целью, с оглушительным свистом достигающей высоты. Я произвожу впечатление человека, довольного главным выбором, но именно сейчас, когда все расставлено по своим строго отведенным местам, приходит ощущение, что жизнь с поспешным встречным течением проносится мимо меня – и я все чаще задаюсь вопросом: этого ли я хотел на самом деле?

Я проживаю жизнь и получаю сомнительное, бесцветное удовлетворение от чего угодно – от круглосуточной работы, от интереса к другим судьбам, от праздных сиюминутных наслаждений, – но только не от самой жизни.

Я несомненно люблю свою службу, люблю больницу, пациентов – я им нужен, это крепкие многолетние узы. Меня уважают и даже гордятся. Гордятся тем, что я – олицетворение успеха, пренебрегаю порой всем тем, что наполняет личную и общественную жизнь, и выбираю больницу – нет, не себя в ней как врача, а себя как часть большого механизма, вращающегося удивительно точно и слаженно для важной большой общей цели. И это мой осознанный стремительный бег со слепой скоростью – и чем быстрее я бегу, тем меньше я смотрю в свой собственный мир, – но каждый раз, когда останавливаюсь перевести дыхание, мною овладевают тягостные мысли.

Вот как сейчас – я начинаю видеть поворот, когда определил расстановку фигур, сбившихся в один узкий угол. Весь этот блистательный профессиональный путь врача, вся эта роскошь и успех перестают приносить мне радость, как только я вспоминаю о ней. Я думаю о жизни, что малодушно перешагнул и помчался в другом направлении. И тут же скромное манящее дыхание этого перечеркнутого пути рождает ее образ – Марго. Мой взор обратился в глубину, в ту часть меня, где хранятся все лучшие воспоминания.

Мы познакомились в тот период, когда она была близка с Алексом. Я был околдован ее красотой – фантастической, ослепительной красотой. Высокая, изящная, пышногрудая богиня, точно сошедшая из другого, более далекого и светлого, совершенного, звучащего гармонией мира, – с карамельно-сияющей кожей, узкой талией, лебединой шеей, черными, как смоль, длинными локонами густых волос, возбужденными спелыми губами, игривым обжигающим взглядом серо-зеленых глаз, естественными мягкими волнующими движениями, соблазнительной невесомостью прикосновений, пьянящим ароматом жаркого тела – царственно прекрасна, небесно восхитительна. Хватило одного взгляда – и вспыхнула искра: одержимое, страстное, безрассудное желание любить ее. В ней как будто воплотилась вся красота жизни, и я видел, как в свете этой красоты рождалась моя личная музыка.

Попав под ее очарование, я чувствовал, как перестал принадлежать привычному миру – единственный смысл я видел теперь только в том, чтобы находиться рядом. Это было точно наваждение – я был в плену собственных страстей, я только за собой признавал исключительное, одержимое право владеть этой женщиной. Она пробудила во мне что-то страстное, живое, животное, что требовало движения после всех долгих лет притворства и искусственного, фальшивого существования, – и я точно в каком-то слепом безумии шел по ее следам, в непрестанной тревоге, что она уйдет, и я никогда ее более не увижу. Точно осталось одно желание, заменившее мне все прежние, я ежедневно искал встречи – она стала центром вселенной, вокруг которой в пьянящей невесомости вращалась моя жизнь.

Мы постепенно сближались – как будто придвигались к огню, от которого становилось все жарче. О чувствах, о желаниях не было сказано и слова, но в молчаливые минуты, когда наши взгляды встречались, я видел, как увлажнялись ее глаза, как мои туманились страстью, – и быть рядом стало необходимостью.

Мы говорили, точно давно знали друг друга – нам было легко и приятно, и не было ни одной минуты, чтобы надо было отыскивать новые слова, новые смыслы; напротив, чувствовалось, что они точно скользили между нами в ненасытном желании раскрывать друг друга все глубже. Я слушал и не переставая восторгался богатством ее ума и вместе с тем простотой и открытостью, и все время думал о внутренней красоте, стараясь каждое мгновение угадать ее чувства и мысли.

И вот однажды я почувствовал какой-то особенный смелый, устремленный на себя взгляд и улыбку. Она улыбалась так, будто безоговорочно подчиняла своей воле, своему легкому игривому настроению.

– Спроси меня, – она распахнула свои длинные ресницы, и обжигающий блеск заиграл в узких темных зрачках, как-бы приглашая в бездонную глубину ее души.

– О чем ты думаешь?

– Скоро придет наше время, – сладко шепнула она вновь награждая меня обворожительной улыбкой, от которой казалось стала зависеть вся моя жизнь.

– Кажется, вся моя жизнь была лишь его ожиданием, – слова, сказанные в то мгновение, точно окрыляли – они были так свободны и искренни, так совершенно естественны и одновременно каждое весило больше всех других слов, предложений и целых речей, когда-либо сказанных мною.

Она посмотрела своими глубокими и спокойными, блестевшими зеленым огнем как у дикой кошки, глазами. Ее длинные пряди, распустившись в беспорядке, игриво опускались на плечи. Я невольно коснулся ее волос, поправил пальцем выбившийся локон, отводя его от румяной щеки, и ощутил свежее теплое дыхание, коснувшееся моего лица. И сладостная дрожь, которая пробежала по моим рукам, ногам и груди, перешла в какой-то лихорадочный восторг, перехватывающий дыхание. В тот миг я ясно осознал: она станет моей единственной, которой я буду предан всю свою жизнь. Я полюбил эту женщину настоящей любовью – в первый и, верилось в ту минуту, единственный раз моей жизни.

Наше влечение томилось несколько коротких недель, перерастая в любовную одержимость, скрытую от всего мира за крепкой дверью уединения. Жар ее тела, влюбленная живость, долгие мягкие ночи, волнительные касания, звук голоса, все ее слова, трепет души замедляли время – каждая минута, проведенная с ней, становилась вечностью, за которую можно умирать, сражаться, завоевывать страны в многолетней кровопролитной войне, воздвигать дворцы, отрекаться от престола, обманывать, предавать, становиться героем, быть поверженным и униженным во имя самого важного в этом мире, во имя любви, которой небесам было угодно за что-то меня наградить, послать мне безмерное счастье – любить ее. Я бережно храню сладостные воспоминания тех моментов как самое дорогое сердцу сокровище, тронувшее душу.

В моем воображении проносились картины ближайшего будущего, душа замирала в фантазиях о новых, неслыханных горизонтах свободы и счастья. Я поверил, что смогу вырваться из этого бега самоистязания по указателям вины и долга, выйти на берег и насладиться свежим беспечным дыханием любовной весны. И для меня больше не существовало жизни без нее.

Тайный роман с женщиной лучшего друга. Я не мог долго скрывать – такое положение было мучительно для всех, я признался.

– Надеюсь, она будет счастлива с тобой, – с этими словами Алекс отступил в тень.

Я же сделал стремительные шаги к свету – мы поженились, и потекли полнокровные, пестрые, неописуемо страстные дни, которые в тот момент казалась вершиной всего пройденного мною пути. До появления этой женщины я будто и не жил вовсе – спал придавленный каменной плитой прошлого, замерзший в страшной темноте. Но явилась она и взошла на престол моего существования – словно солнце, тронув теплыми лучами, пробудила к жизни. Это стремительно ворвалось в мой привычный порядок, сбросив все со своих строго отведенных мест, подчинив непредсказуемости хаоса бытия.

Она стала самым дорогим сердцу, самым нужным и близким человеком – эта любовь разбудила меня, наполнив крепким пьянящим воздухом для совсем иной жизни – счастливой жизни. Это было точно второе дыхание, чуждое мне раньше, – чистое, неиспорченное невыносимой тоской, сжимающей мой мир до размеров узкого, темного коридора. Я открыл глаза души, чтобы заглянуть в самое сердце чувственной реальности и не барахтаться более в мире иллюзий и самоистязания. Думается, это были лучшие моменты, рядом с ней я был беззаботно, неслыханно счастлив.

Но по ночам, что-то разбуженное холодным блеском луны, трепетом ветра, не давало безмятежной уверенности в том, что так и будет всегда – точно я считал эту жизнь незаслуженной наградой. Я боялся только одного – что темнота проскользнет и все же разрушит наш идеальный мир.

Я часто думал, разглядывая прошлое, с трудом понимая – как так случилось, что я не растворился в страстях и отпустил свое счастье? Хочется верить этому только как дурному сну, отвергнуть, закрыть глаза, – но здесь, в тишине пустой комнаты, я знаю: не могло быть иначе. Я не тот, кто срывает спелые сочные плоды жизни.

Что именно произошло в тот вечер, теперь и не вспомнить – ничтожная ссора. Помню, словно со стороны услышал свой голос, помню как острые слова срывались с уст, как злость распускалась по венам, помню испуг в ее больших глазах, помню, как ударил – она упала, из-под белой ладони, которой она прижала разбитый нос, стекала густая темно-красная полоска крови.

В этот момент странное, неожиданное ощущение какой-то едкой злости прошло по моему сердцу. Удивясь и испугавшись сам этого ощущения, я поднял глаза и растерянно посмотрел на нее. Я встретил взволнованный, потерянный и между тем до муки жалостливый взгляд – в нем была все та же теплота и нежность, и злость моя притихла и затаилась где-то глубоко внутри.

Что бы я ни сказал ей тогда, я чувствовал, что не могу объяснить. Я терзался – это не имело к ней никакого отношения. Молчать, не закричать, не взвыть болью от понимания, что мной овладевает тьма. Я должен был поступить иначе, открыться, сказать ей все. Да, тяжело, тяжело и больно, но я все же должен был. Но, мне удалось выдавить лишь несколько жалких слов.

– Я не хотел причинить тебе боль. – Я слышал, как дрожал от злости мой голос, чувствовал, как мускулы на лице каменеют, стараясь сдержать и подавить в себе гнев и какое-то жгучее отчаяние, что вновь поднималось из глубины.

Я вышел из дома и быстрым шагом уходил от нее – оглушенный бесцельный путник в тумане мыслей и чувств, разрывающих душу на куски. Ноги сами вели, не знаю, сколько времени я шел, задыхаясь в душных бетонных узких клетках улиц, мимо фонарных столбов, мимо шумного потока машин, мимо черноглазых окон в панелях многоэтажных домов, уныло наблюдавших за еще одной треснутой судьбой.

Я шел, оглядываясь вокруг, точно все ожидая какого-то понятного конца. И вдруг все стихло – восходящая луна вспыхнула и разлилась под ногами бледно-голубым светом за которым все казалось непроницаемо черным, прервав мое бессмысленное движение. Порыв холодного ветра из ниоткуда, толкнул резко в спину, будто указывая направление движения, разгоняя неясное торопливое беспокойство, – и я доверился. Послышались опять мои шаги. Я перестал осознавать границы реальности и в этом размытом движении мне чудилось, что я стараюсь покинуть самого себя.

Я опомнился на другом конце города. Я знал это место. Я обещал себе, что никогда не вернусь: все вычеркнуто навсегда, выжжено, умерло. Но с каждым следующим шагом я чувствовал, как забытое, холодным дыханием поднималось, затягивая в себя, пробуждая уродливое чувство страха.

Я сделал шагов двадцать по тихой шершавой улице, завернул за угол и замер на месте. Огромные деревья раздвинули свои раскидистые ветви, будто кулисы, открывая моему взору картину давно минувших дней. Вдруг взбешенно застучало, точно сорвавшееся с привязи сердце, руки опустились, я ощутил жуткий парализующий страх, и в ту минуту казалось он был единственным чувством наполняющим все мое существо.

В тупике улицы, вырванный на многие годы из воспоминаний, в одиноком молчании стоял мрачный, давно заброшенный, переполненный страхами седой дом. Весь в долгом ожидании, он покорно скривился в неуклюжем приветственном поклоне, приглашая к мучительной встрече.

Его стены, поросшие зеленовато-мшистыми разводами, напоминали бесформенную груду гнилых обломков. Темные пятна окон в изломанных рамах, пустившие трещины в некогда белом фасаде, зияли пустотой – точно глубокие раны, сквозь которые еще проникает в мир его старческое дыхание. Прежде цветущая лужайка, обманчиво улыбавшаяся прохожим, производя первое приятное впечатление и рождая образ благополучного семейства, превратилась в заросший сорной травой клочок земли.

Я будто обледенел от ужаса, стоял на крыльце, не решаясь войти, – потерянный ребенок в страхе сделать шаг. Дом пуст, сейчас тут никто не живет, бояться больше нечего – но это разум, а для чувств нет времени. Я выбит одним метким ударом из того привычного пути, по которому легко, в плотной маске безмятежности, шел много лет. Все мои защиты оказались ненадежными, рухнули в один момент, все было обманом, в котором я умело прятал свои страхи от друзей, коллег, любимой женщины и даже с лживым успехом долгие годы от самого себя. Как ударом молнии, я был поражен осознанием, что ничего не смог изменить. Вина, стыд, ненависть, презрение тугим кольцом свернулись в горле, совершенно лишая сил и все более подчиняя своей железной воле.

Дом втянул меня тугой невидимой пуповиной, что все эти годы оставалась живой между нами, в каменные внутренности прошлого, куда не заглядывало солнце, возрождая в памяти то, что когда-то происходило здесь. Дрожащие тени окружили гадким прогнившим дыханием – за столько лет внутри все разложилось, тускло и сыро, как в могиле, вокруг царила напряженная тишина. Отвратительный запах пропитал сгнившие скрипучие половицы, стены покрылись толстым слоем пыли и плесени, неровный потолок, слоившийся пятнами времени и толстыми нитями черной паутины, значительно осел и казалось был готов обрушиться в любую минуту.

Я ходил по пустым комнатам, словно искал ответа на немой вопрос, что царапал мою душу: зачем я здесь? Как вдруг, внимание привлек темный большой предмет в углу бывшей гостиной, пробуждая своим силуэтом давно подавленные воспоминания. Пианино. Я подошел и некоторое время неподвижно стоял, затем в робком желании коснулся последних уцелевших клавиш, уродливо торчащих из почти беззубой челюсти. И точно чудо я услышал музыку, ее музыку, что тянулась ко мне через время.

Луна блеснула на небе и осветила дом. Я смотрел в этот свет и надеялся увидеть движение, пробужденное звуками, – ее призрак, который когда-то приходил в моих снах. Я надеялся коснуться ее тепла. Я ощутил сладкую грусть, тихую, прекрасную грусть, которой обвеяны мои воспоминания о ней.

В эту минуту невольной встречи с прошлым, я оглядывался по сторонам, пытаясь ясно увидеть, что именно в этом доме определило мой жизненный путь. В памяти, среди множества волнительных сцен, раздумий, ожиданий, надежд, ярко всплыла картина: длинный темный коридор, ослепительный свет и огромная фигура, перекрывшая этот свет, на который мне так хотелось идти, – ее свет, ее притягательный свет на который я пытаюсь идти по сей день.

Но кругом меня только непроглядная серая мгла, и нет в ней никакого теплого света – это только мечта, что утекает сквозь время, как песок сквозь дрожащие пальцы. Сердце сжалось так больно от этой мысли, и я почувствовал страшное бессилие, и так мне стало жаль самого себя. Я знаю, это слабость, пусть так: каждому нужно немного такого времени, когда он совсем один перед очередной отметиной судьбы. Еще мгновение – и, стиснув зубы, я продолжу свой одинокий бессмысленный путь.

И вдруг, точно услышав мои мысли, плотная завеса облаков закрыла луну, и в нескольких шагах от меня скрипнули половицы. Я вздрогнул и начал всматриваться в темноту – чьи-то блестящие глаза, разглядывали меня пристально и упорно. Я различил лишь бесформенное и мутное пятно человеческой фигуры и явственно ощутил, что лицо это искажено злостью. Я сделал шаг – и точно обледенел от увиденного. Мертвый отец стоял передо мной.

Я в страхе попятилась назад, не доверяя глазам. Не могу выразить чувства холодного ужаса, охватившего мою душу в эту минуту. Хотелось развернуться и бежать, бежать из этого чертова дома, из этих режущих болью воспоминаний, покинуть весь этот уродливый мрак, вернуться к жене, все объяснить, исправить и вновь забыть, – но я осмелился и подошел чуть ближе. И вдруг яркий свет луны осветил комнату, полоснув по сознанию, – и я увидел собственное отражение в зеркале.

И тут до меня наконец дошло, как сильно я на него похож. Я стал тем человеком, которого долгие детские годы ненавидел и презирал, – я стал им, жестокость его воспитания родила во мне зверя. Я отвратителен сам себе. Во мне расправлял свои черные крылья злой дух – та часть меня, что была рождена в этом месте, молчаливо выжидая своего часа. Она росла, набирала силу, выбирая момент.

Я испытывал чувство, какое испытывает человек, когда получает вдруг сильный удар под дых и гневается на судьбу, проклиная и убеждая, что есть некая сила, что управляет всем и заставляет его страдать. Но это я сам каждый раз бью себя и гневаться не на кого, и надо признать в себе это унаследованное проклятье причинять боль.

В порыве страшного бешенства я перебил почти все уцелевшие стекла в доме в желании выпустить всех его призраков на волю, и отчаянно захотелось взвыть под жалостливый звук разбивающегося стекла, в ясном понимании собственных нерушимых границ. В полнейшем бессилии я упал на колени и заплакал, я плакал настоящими слезами, как ребенок, кричал во мраке безутешного отчаяния, точно был в каком-то приступе. Гнев рвался от понимания, что я сам себе не принадлежу – я в плену этого гнилого умирающего дома, в плену ядовитого дыхания прошлого, в плену зла, что распускается внутри, поглощая мое счастье.

И мне сделалось нестерпимо страшно за зверство, которое ожило внутри меня. Я не мог позволить этому существу, что несло разрушение причинить ей вред. Моя вина перед женой вспыхнула так жгуче, так больно – за все, что я мог сделать, за все, на что был способен. Я чувствовал себя глубоко несчастным оттого, что не представлял жизни без нее, – и любовь моя была сильнее, чем когда-либо прежде. Я должен был защитить ее – защитить от самого себя.

С того дня все переменилось. Я не коснулся ее более и пальцем, но не смог отказаться, не в силах представить жизни без нее, но невольно душил и в этой отвратительной самому себе роли тонул в доходящей до отчаяния тоске о том, что она никогда не будет так же близка мне, как прежде, – она ускользала с каждым днем, и я бессильно наблюдал за этим разрывающим мою душу образом.

Потянулись месяцы страданий, ужасающих сцен, тревог, претензий, ее слез. Между нами рухнула глубокая чувственность, духовная близость, и я видел в себе то, что позволило этому случиться. Я смотрел, как между нами разверзлась пропасть, – и это жертва, которую я принял ради нее.

Она дала мне счастье, а я увлек ее в холодную, одинокую жизнь. Ее дыхание, ее тепло не соприкасается более со мной, и она утрачивает самые высокие и блаженные чувства, дарованные человеку. Та любовь, о которой мечтает каждая душа, которая повторяется только один раз в тысячу лет, коснулась, опьянив сладостными мгновениями, – коснулась и прошла мимо. Для нее, казалось, любовь заключает весь смысл жизни, весь мир – и она страдает от того, что наша любовь приняла такую молчаливую тень и снизошла просто до какого-то житейского, бессмысленного существования.