Сын молодой луны

Она не говорила ни слова, но смотрела, казалось, в самую суть. Она видела мои терзания, мою боль, мои бессонные ночи, она знала, что я разрушаю себя точно наказываю как нелюбимого ребенка. Ее взгляд — это жалость, и не было, казалось, ничего страшнее, чем жалость во взгляде любимой женщины. И эта глубокая искренняя жалость, что держит ее рядом непременно погубит ее чувства, ее молодость, ее красоту. Она это знала и не скрывала всей тяжести своего положения. На лице ее я видел ежедневную борьбу между желанием уйти и желанием остаться.

Глаза туманились глубокой печалью, как будто наполнялись непролитыми слезами, — глаза, которые раньше блестели лучистым, ярким блеском жизни, теперь были потухшими. С таким выражением она была не менее красива, чем прежде, но это выражение было холодным, почти отталкивающим, оно точно каждый раз кричало немым укором о том, что я делал с нами. Она чувствовала, и я видел это в ее осторожном взгляде, что, вместо духовной силы, единственно прежде руководившей ее жизнью, была теперь другая, новая, грубая, властная сила внутри меня, которая теперь управляла нашей общей жизнью, и что эта сила разрушала каждый день семейного благополучия.

И чем больше проходило времени, тем яснее я видел, что, как ни естественно для нее это положение, она упрямо продолжала обманываться, оставаясь в надежде, что все исправиться. Ее любовь виделась мне точно чистейшим бриллиантом, но то была любовь к дикому зверю, любовь бессознательная, доходящая до самоотвержения. Так сложно быть с тем, кто сам себе не принадлежит.

Она страдала — но никак не решалась покончить с этим кошмаром, оставляя все по-прежнему, позволяя говорить не словам, а взглядам, непринятым телефонным разговорам, холодной постели. Мы знали, это лживые уловки, мы оба их чувствовали, всматриваясь друг в друга, стоя по разные стороны пропасти, окутанные туманом молчания, оставаясь зажатыми в ужасном союзе.

Мы жили в одном доме как муж и жена, сохраняя иллюзию отношений, избегая разговоров, признаний, которые нарушали хрупкое равновесие наших жизней — мы отвернулись друг от друга, и обрекли свои раненные сердца на уродливое молчаливое одиночество.

Мне нужно было сделать первый шаг, быть честным, уехать, бежать, постараться забыть, отказаться от сердца и жить головой, чтобы отпустить — но все равно душа была бы всегда около нее. Каждое мгновение дня заполнено ею — мыслью, мечтами, воспоминаниями. Ее дыхание впустило в меня этот дар, дар любить, дар при одних обстоятельствах — и точно проклятье при других.

По ночам в свете луны я часами смотрел на ее красивое лицо, слушал ее дыхание — и радовался, если она улыбалась. Я утешал себя мыслью, что все было настоящим, раз мне так невыносимо больно. Музыка, рожденная в объятиях друга, была в действительности неподдельным счастьем, волшебным коконом, укрывшим и давшим возможность дышать с нею одним воздухом — воздухом новой жизни, — а теперь все разрушилось, рассыпалось, и я вновь во власти собственных воспоминаний. Стыд и злость душили мое желание открыться, заговорить, попытаться хоть как-то успокоить ее уверением, что все мои чувства живы и все непременно наладится. Я отдалился и запер себя в клетку бесчувственного холода — и это было не то, чего она ждала.

Я чувствовал нарастающую печаль. Я малодушно губил всех, кто был мне дорог, весь причиненный вред всплывал на поверхность моей памяти, становился ясной картиной того, что тянуло душу на дно.

В последние месяцы я остро чувствую отчуждение последних лет. Я любил ее, но ничего не предпринимал и понимал, что дальше будет только хуже. Я видел, что та глубина ее души, всегда прежде распахнутая перед всем миром, была закрыта от меня. Я со страхом признавал, что у нее есть своя жизнь — запертая дверь, куда мне нет пути. О чем она думает, что чувствует, когда остается одна?

Я задавал себе все чаще один и тот же вопрос — есть ли кто-то, кому она улыбается так же пленительно сладко как когда-то мне?

Я все еще признавал за собой несомненное, полное право над ее телом и душой и вместе с тем чувствовал, что владеть этим телом и этой душой не могу, что они не мои, и что она может распоряжаться ими, как хочет. И в глубине меня вместе с нежностью и с искренней, беспредельной, почти рабской преданностью вспыхивала слепая, животная ревность, звериная злоба, больше похожая на чистое безумие, в порыве которого я, казалось, был способен убить любого кто посмел бы ее коснуться. Было нестерпимо больно не от того, что она однажды на это решиться, а от того, что во многом я сам стал тому виной.

Я даже не знал, где она проводит свои дни, никак не осмеливался спросить — я не хотел впускать в себя эту острую, как лезвие, правду. Но вместе с тем так сложно и до глубины души гадко было переносить этот обман — мы пропитались ложью, она укрывала нас, забирая всякую волю.

Она была совсем близко — я чувствовал, как вибрирует теплом воздух от ее невесомых, мягких движений, чувствовал густой аромат ее жизни, — но одновременно она безгранично далека, и каждый раз, видя ее, меня окутывала грусть от неизбежной скорой разлуки.

Я ждал того дня, когда стекло, сквозь которое мы смотрели друг на друга, как будто задышит ее новым желанием и помутнеет и ничего не станет видно сквозь него — и тогда она перестанет мучиться и обманывать себя, она отпустит нас, и уйдет, уйдет навсегда, уйдет туда, где вновь расцветет для жадной радости жизни.

Мы испили чашу, и нам нужно отпустить, чтобы вновь стать счастливыми. Я гнал от себя эту мысль, потому что знал: у нее получится, она непременно станет счастливой с кем-то другим. Но за себя я не был уверен. Ревность рвала душу, ослепляла — чувства, что я пытался сдержать, ужасали. Казалось, я способен на жестокие поступки, в эти минуты я переставал узнавать себя, всегда был настороже, ловил каждый ее взгляд, присваивал особое значение каждому редкому слову, старался угадывать мысли, намерения, в которых виделся скрытый от меня замысел, и я невольно готовился к скорому разговору, за которым последует крушение всех надежд.

Я прекрасно понимал все ловушки психики, поэтому честность — это то, с чем приходится мириться. Я сам виноват в неудавшемся браке — фигуры на моей доске вновь расставлены в неправильном порядке, все сбились в угол вины и гнева, перетягивая мое внимание на себя.

Судьба рано или поздно расставит все по своим места независимо от моих действий. Можно остаться друзьями, но я не хочу — это опошлит былые чувства. Мне хочется думать, что они были настоящими.

Любовь не должна стать дружбой. Она должна оставаться величайшей красотой этого мира и никакие компромиссы и договоренности не должны ее запачкать. И настанет день, когда обманываться более не получится, и я точно почувствую — познаю ли я это величайшее благо дарованное человеку вновь, и будет свет, или не будет ничего.

***

На улице зажглись фонари. Я вновь скользнул по поверхности своей жизни и слышал, как все эти отметины успеха будто пытались кричать мне, что не уйти от них и ничего уже не изменить, и я останусь прежним — уязвимым, с сомнениями, и страхом, с напрасными попытками все исправить и вечным ожиданием счастья, которое не далось, точно птица, выпорхнула из слабых дрожащих рук.

Я закрыл глаза и с глубоким выдохом вышел из навязчивого хаоса мыслей, зная точно, что мне нужно делать.

Мы так и не сблизились настолько, чтобы, взявшись за руки, пройтись по всем закоулкам наших израненных душ. Но что-то есть в сегодняшнем теплом воздухе, что заставляет думать: если я сделаю шаг, она будет улыбаться мне. И в нашей власти вновь стать счастливыми.

Глава 3. Смерть.

Ты умерла, дитя! Поток тебя умчалВсе думалось мне, засыпая: где ты, в каких мирах?Где мне искать тебя?Дай знак, позволь проститься.Дитя, как вышло так, что умерла?И разве можно с этой болью примириться?

Говорят, что путь нашей жизни предопределен с самого рождения, и мы, несмотря на все усилия, не сможем изменить значимые ее повороты в непрерывном скольжении дней к неизбежному исходу. И если это так, то предстоящие события уже искрились легким, едва уловимым движением в воздухе, исполняя печальную мелодию на невидимых туго натянутых нитях судьбы.

Уже совсем стемнело. Я посмотрел в открытое окно, из которого было видно, как на горизонте скопились тучи, сверкнула молния и послышался дальний гром. Свежий ветер разгонял накопившийся зной, наполняя комнату запахом цветов и трав, и красота ночи, к которой я прежде был равнодушен, вдруг схватилась как единый рисунок и взволновала душу. Меня почти до слез тронул этот миг — и так было мне сладко, и так было мне грустно, и все думалось о прошедшем дне, и так мечталось о предстоящем вечере, которого я всеми силами ждал, ждал как какого-то спасения, и, подумав об этом, невольно поднял глаза к небу.

Но и в небе не было покоя — там, в этой темной, холодной глубине, колыхались звезды, луна беспокойно дрожала, разглядывая землю, и ее яркий свет, точно взволнованное дыхание, вливался в комнату, заботливо обнимая меня своим голубым сиянием, словно желая говорить со мной — и от этого близкого движения неземных сил я наполнялся каким-то особым невыразимым ощущением, когда меня коснулось что-то высшее, нечто необъяснимое, затягивающее в особое состояние, точно гипноз.

И было что-то прекрасное и одновременно жесткое в ее холодной прелести, и мое существование разделялось этим светом на две равные части — разума и чувств, — рождая в этой тишине новую недоступную для понимания третью грань внутри меня, способное услышать иные голоса этого мира, вызывая особое состояние открытости души, уже мной испытываемое когда-то в детстве.

С возрастом я потерял эту способность. Мир, в котором я созревал для жизни, был наполнен жестокостью — он научил меня видеть непредсказуемость и угрозу повсюду, от этого никогда не отпускать контроль. У меня сложилось устойчивое недоверие к нему, и я закупорил все двери и ушел в себя, как в жесткий панцирь, рассматривая жизнь только в собственном воображении, отказавшись от чистой восприимчивости, нарушив настройки души, что улавливали звучание вселенной, и подыгрывали ее прекрасную мелодию.

Но сегодня что-то изменилось. Что-то необъяснимое тянуло ко мне руки, невольно привлекая, точно побуждая мою душу в желании ослабить накопившуюся годами оборону. Оно кружило особенно близко, требуя моего внимания — я чувствовал холодную дрожь на коже, волнение пробежало по спине.

И вся искусственная постройка моего четко выстроенного разума посыпалась, как карточный дом, и стало ясно, что она была сделана из слепых механических заблуждений и пустой спорной болтовни. Все задвигалось в лунном свете, открываясь любым ощущениям, искажая привычное восприятие мира, окутывая невидимыми потоками, обманывая ускользающий здравый смысл. И говорили они громче, нежели все доводы рассудка — сердце невольно дрожало и сжималось, и я узнал этот почти забытый шепот.

Я не могу описать и понять причину тревоги. Глаза мои ничего не видели, я не слышал криков, что взывали о помощи, не было запаха, кроме душистого запаха свежей ночи, — но я чувствовал какое-то неопределенное, беспричинное нарушение, беспокойство, что ни от чего определенного не исходило, но его присутствие было повсюду.

Чувствование беды проникало во все мое существо. Я искал ответа на происходящее в голове, но мысли не могли мне дать ответа. Рассуждения приводили в сомнения, мешали видеть и слышать, прогоняя зыбкие ощущения, слепо цепляясь за рассудок и несокрушимость сложившегося порядка жизни, имея плотную, точно стена, уверенность, что все будет хорошо.

Вечная борьба внутри человека живой жизни и грубого участия мыслящего разума с его порой уродливым пониманием, как все должно быть. В это мгновение мне увиделась вся противоречивость сложившегося порядка вещей.

Я точно переходил дорогу, за которой меня ждала иная реальность. Впереди нетерпеливое ожидания и рассвет надежды, позади то, что уже никогда не изменить и не возродить к жизни и вместе с тем необъяснимое ощущение — невольное волнение перед лицом чего-то, что ускользает от моего понимания, смотря на меня нежными черными глазами из глубины неизвестности. Властен ли я доверяться ему, сделать выбор и изменить свой путь, или в молчаливой неподвижности смиренно склоняю голову перед оковами судьбы? Как бешено стучит сердце — следующий шаг, точно брошенные кости, определяет мой жизненный путь.

Я ощущал, как пытается входит в сознание новая действительность. Я оглядывался, точно ощущая некое физическое присутствие чего-то невидимого глазу — оно тут, в темноте, наблюдает и шепчет все эти тревожные предчувствия, втягивает в свою бесконечную глубину мою душу, подчиняя своей воле, чтобы увидеть, способен ли я, обещая что-то открыть, — и медленным разочарованием отпускает обратно, как того, кто не сможет довериться, и не справится, и не услышит.

Луна, казалось, пристально наблюдала за мной с чистого неба — должно быть, там наверху все понятно, выбор каждого из нас и всех вместе. Я чувствовал этот взгляд и, бессильный и разоблаченный ее светом, этим вязким и вместе с тем чарующим светом, ждал, слабо опустив голову, принимая предстоящее интуитивное поражение.

Я подошел к окну и посмотрел вниз на пустой парк. Уже не было никого. Все стихло.

«Как красиво!» — думал я, и сердце мое невольно вздрогнуло и заколотилось в груди.

Окна больницы вспыхивали желтым теплым блеском суетной жизни, и за каждым окном я видел легкое, чуть уловимое движение теней, чувствуя, как невыносимо я одинок, — один как перст на всей этой многолюдной земле, заключенный навеки в свою тюрьму самоистязания.

Никогда я ранее не переживал ничего подобного — ощущение, что собственный будничный мир сходит с привычных рельс и я начинаю падение в мучительную, невыносимую черную бездонную пропасть, что затягивала в адский смертный холод. Он проникал в каждую клеточку моего тела — вокруг, повсюду: ни стен, ни окон, нет под ногами более твердой земли, ничего более не существовало — одна бесконечная гнетущая опустошенность. Должно быть, в такую минуту человек может, как никогда, быть близок к смерти.

Луна скользнула по лицу серебряным блеском — и тихо скрылась в тяжелых тучах. Все звуки сделались тише, как будто какая-то дверь затворилась, и на мгновение все замерло, точно мир прекратил свое привычное ровное движение.

Воздух наполнился тихими звуками, подобными ударам сердца, — редкие короткие удары затухающей жизни. Я закрыл глаза и остро почувствовал пустоту, будто место, кем-то занятое, в этот миг освободилось. Окно шумно хлопнуло, и в комнату ворвался теплый ночной ветер, точно мягкое дыхание, точно прощальный поцелуй, — и где-то близко, в ветвях деревьев, послышалось шуршание крыльев от полета ночной птицы.

Вдруг свет лампы задрожал, задвигались неясные черные тени, обступившие меня со всех сторон, сливаясь в одно темное пятно холода, — и от этого холода я точно отрезвел, возвращая связь с реальным миром. Зашелестели бумаги на столе. Очень близко прогремел гром. Послышался монотонный шум начинающегося дождя, что стал приводить в порядок мои мысли. Я почувствовал, как стены кабинета стали складываться в реальный мир, и услышал собственный голос, точно в раздражении:

— Ты сам сочиняешь себе тревоги!

Я не имел сегодня более на это права — она ждала. Я испытал острое нетерпеливое желание поскорее дожить до вечера, когда увижу ее. Я хотел признаться в слабости, в своей боли, сказать, как люблю ее. Она поймет, она все простит, и я снова смогу отпереть темницу своего одиночества, коснуться губ женщины, которую люблю, уснуть в ее теплых объятиях и впустить в себя мягкий свет завтрашнего утра, умыться его нежным теплом. И тут же я испытал возбуждение от этого времени, которое мне предстояло провести до встречи с ней. Я повернулся и чуть ли не бегом скользнул к выходу.

Я вышел в полной решимости уже не останавливаться. Закрывая за собой дверь, стараясь как можно быстрей проститься со всеми волнениями, — я вдруг почувствовал, что что-то изнутри потянуло ручку двери на себя, в попытке удержать.

— Уходи же скорее! — крикнул я сам себе, притягивая с силой дверь. Она хлопнула, и мне послышалось, что где-то вдалеке раздались крики людей, вновь колыхнувшие мою решимость, и вслед за этим поползли мрачные, безобразные мысли, точно черви, разъедавшие мое сознание. Болезненно-мучительная тревога поднялась из глубины, перерождаясь даже в панический страх.

Когда ключ отсчитал один оборот, из-за двери послышался глухой телефонный звонок, прервавший густой поток моих мыслей.

«Ты не должен возвращаться, не будь глупцом, уходи и покончим с этим днем, она ждет тебя!» — изо всех сил кричал мой внутренний голос.

Я стоял в нерешительности, звуки постепенно становились все сильнее и громче, и казалось все требовательнее и непрерывнее и, наконец, слились в один звонкий, заливистый гул — и ключ отсчитал поворот в обратную сторону, возвращая к тревогам дня. Я поднял трубку и в раздражении прижал к уху.

— Слушаю, — резкость моего голоса, как мне казалось, должна была ослабить желание заводить со мной любые длинные разговоры, но возбуждение опередившее слова, вызвало понимание, что что-то случилось, и мучительно-страшное ощущение начало разрастаться все ярче и живее.

— Доктор, — голос дрожал, это была Мария, сестра женского отделения. Ее дыхание сложилось в знакомый образ — только сейчас, всегда доброе красивое лицо, омрачилось, и взгляд, устремленный куда-то вдаль сквозь стены, наполнился ужасом, и мне стало страшно от ее предстоящих слов.

— Софи, — последовала пауза, долгая мучительная пауза. Казалось, что каждый миг ее молчания невыносимо медленно тянулся, точно жестокая пытка, превосходящая мои силы. Мне так хотелось услышать и прекратить это ожидание и одновременно остановить ее, ведь я уже знал — Софи умерла.

Время замедлило движение — я слышал протестующий металлический скрежет часов, точно в желании пуститься вспять и попытаться все изменить, — и вдруг стрелки замерли, застыли на бездушном холодном металле. Мир погрузился в молчание.

Я не могу подобрать слов, чтоб только приблизиться и описать то, что было внутри меня, то, что билось, требуя выпустить, — и в этом состоянии безумия, стереть все вокруг, чтоб только прекратить это.

Как оглушенный, я рванул с места и побежал, кинулся вниз по бесконечно длинным ступеням, стараясь бежать быстрей и быстрей,— точно помешанный, задыхаясь на каждом повороте. Голова предательски кружилась, мир превратился в быстрое мелькание черно-белых пятен перед глазами — казалось, я готов потерять сознание. Кровь приливала в голову, отдаваясь в висках учащенными ударами сердца — слышно было, как неровно и больно двигалось мое истеричное дыхание.

Я преодолел лестничные каменные пролеты — один, второй, третий, четвертый — и выбежал в освещенный двор, и бросился в густоту душной ночи, туда, где молчаливая толпа тугим кольцом обступила тело. Казалось, воздух вибрировал волнами, что, точно круги на воде, силой исходили из моего обезумевшего сознания.

Распахнутый глаз луны, расталкивая тучи, сиял в черноте неба, разглядывая ее. Я почувствовал ужас, холодный ужас перед тем, что сейчас и я увижу. Ноги стали тяжелыми, а сердце сжалось в груди и упало куда-то глубоко вниз. Странное чувство — одновременно волнения, даже боязни и какого-то замирания в душе — овладело мной, мешая дышать. Последние шаги к ней я сделал осторожно, с трудом, — точно тело сопротивлялось моему внутреннему, совершенно понятному желанию избежать действительности происходящего, признать это только дурным сном. Я сделал большое усилие над собой.

— Пропустите! — мой голос, словно лезвие бритвы, металлический, неприятный, срывающийся, резал пространство.

Толпа расступилась, представляя моему взору ее.

Легкий отблеск жемчужного света осторожно касался окровавленного, еще недавно полного молодой жизни, тела. Она лежала на правой стороне, закинув назад разбитую голову — кровь растеклась черным пятном, светлые волосы рассыпались волнами по лицу, сохранившему странное, смиренное выражение, — на губах застыла едва заметная улыбка. Грязно-золотистые слезы дождя потекли по ее лицу.

Все стерто одним мазком уродливой смерти — молодость, красота, теплота дыхания жизни, которые были еще так близки. Боль сковала меня от воспоминаний сегодняшнего разговора, поразив во всей своей силе — я почувствовал весь ужас своего поступка. И долго еще эти слова любви, которые она тогда дарила мне, точно холодный тупой нож мучительной вины, будут рвать мое преданное ей сердце.

Я упал на колени рядом с телом, коснулся ее шеи, в слепой надежде пробудить жизнь, но пальцы обожгла мертвая тишина. Я осторожно убрал волосы с ее лица — застывшие остекленевшие глаза были широко открыты. В них выражалось то чувство, которым она проводила меня, — чувство, когда открылась и обожглась о мою преступную небрежность.

Я втянул воздух сквозь стиснутые зубы, преграждающие дорогу виноватому крику, что рвался так сильно, что я едва мог удержать его. Я снял пиджак и укрыл ее тело от крупных капель дождя, что зачинался в небе, — в небе, пульсирующем обжигающим светом молний и оглушительным, яростным, раскатистым криком, — казалось, в совершенном гневе от несогласия с происходящим на земле.

Я поднял глаза — на меня смотрели десятки лиц окружающих нас людей, я слышал их торопливый волнительный шепот. Я чувствовал на себе тысячи смешанных мыслей. И вдруг, в ту минуту, когда кажется, что ничего уже не сможет тронуть, что ничего не может быть страшнее на меня повеяло таким нестерпимым холодом, от которого душу сковал ужас, сумасшедший ужас, который вошел в меня поедая мой разум, заставляя сомневаться во всем.

На секунду мне даже подумалось, что, может быть, я в самом деле помешанный — за персоналом вторым кольцом я увидел какие-то темные, точно тени, человеческие фигуры. Они смотрели на меня пустыми неподвижными глазами, озаряясь светом луны, окруженные плотным, будто поднимающимся из-под земли, голубоватым туманом. И в голове зазвучали ее слова:

«Они слышат голоса тех, кто жил здесь когда-то — все эти люди, что так долго терпели мучения, говорят, приходят к некоторым из нас».

И я почувствовал, как почва исчезала под ногами и я терял равновесие, начиная кружение. Все события, все лица, все звуки — все заглатывалось в эту безумную пляску, собираясь и рассыпаясь, как в калейдоскопе, во множество узоров из осколков окружающих меня жизней, и в каждом есть я — во всех лицах, возрастах, во всех разговорах, в мыслях, во всей боли, что пронизывает, нанизывая их судьбы на чертову нить судьбы в моих ладонях. Должно быть, все это только сон, поглотивший и медленно пережевывающий все мое существование.

Я чувствовал, как схожу с ума. Я не мог понять, как долго я вращался на этой карусели, что скользящим монотонным движением покидала реальность, вытягивая из меня мой разум. Время перестало существовать, все в этом мире переставало существовать — нет чувств, нет мыслей, нет меня более в несуществующем мире. И так стало омерзительно тихо, что невольно промелькнула мысль, что я, должно быть, уже мертв.

И вдруг все резким толчком остановилось. Туман, застилающий все в голове, рассеялся, и чувства с новой болью защемили сердце. Передо мной, в облитой молочным полумраком, как привидение, в своем светлом простом платье с пестрой лентой, что аккуратно спускалась на ее хрупкие плечи, стояла одинокая женская фигура. Софи.

Она подошла и села рядом, и тихо, почти боязливо коснувшись рукой, взглянула на меня, будто решаясь что-то сказать. Взгляд наполнился слезами, чувство какой-то смиренной радости было видно в этих ясных добрых глазах, на губах застыла мягкая, нежная улыбка. Я ощутил так близко ее холодное дыхание.

… вечная красота души как способ утешить себя,

когда смерть неизбежна…

— Я успела, — сказала она вполголоса, сказала как о чем-то приятном ее сердцу.

И тут же взгляд зажегся знакомым огнем. Она быстрым движением подняла свои бледные руки, коснулась щеки, приблизила свое лицо и быстро поцеловала. Поцеловала, и через секунду легко и бесшумно, как дымка, исчезла, растворившись в свете ожидающей луны. Слезы счастья и вместе с тем неописуемой печали от утраты ее, выступили на моих глазах, смыв ее образ.

Она исчезла, и в ту минуту, когда она исчезла, когда не стало ее, я вернулся к действительности, и мир снова наполнился шорохами и шепотом толпы.

Мне стало нехорошо — я чувствовал, как затягивается узел в животе. Я зажмурился, чтобы не оторваться от чувства, которые произвел этот призрачный образ, в надежде, что, открыв глаза, луна вернет мне ее.

Я поднял голову. Луна бледнела, будто удаляясь от земли. Дождь, казалось, примирился и утих. Яркие квадраты окон, обжигающие желтым огнем, наблюдали за мной. В ее комнате было темно.

Я опустил глаза, и невольно вздрогнул. Рядом со мной сидела Мария — в тревожном удивлении рассматривая меня, точно сумасшедшего