Сын молодой луны

— Доктор, вам плохо?

Я махнул головой. Я точно разматывал клубок мыслей, раскачивая головой в разные стороны, — давая понять, что я в порядке. Я перевел на нее взгляд, и окончательно пришел в себя. В глазах ее я видел усилие сказать что -то, не обещавшее мне, казалось, ничего утешительного.

Я махнул головой, и точно разматывая клубок мыслей, начал раскачивать головой в разные стороны, — давая понять, что я в порядке. Я перевёл на неё взгляд и окончательно пришёл в себя. В глазах её я видел усилие сказать что-то, не обещавшее мне, казалось, ничего утешительного.

— Персонал видел, как она вышла на крышу, но мы ничего не успели сделать — все произошло мгновенно. Один шаг — и через секунду она уже лежала на земле.

— Как она попала на крышу? — я надеялся внутри утешить боль, разделив несправедливость этой минуты совместной ответственностью с персоналом, отыскивая виновника этих страданий.

Она посмотрела в мое раздражение — и во взгляде читалось: «Кто же виноват, если не вы?»

Она сделала еще одно усилие над собой, чтоб произнести это вслух, но казалось в последний момент передумала и вместо этого тихо сказала:

— У нее был ключ. Я нашла его в двери, что вела на лестницу.

Она втянула губы и посмотрела на меня. Она открыла ладони, и я увидел ключ, к которому крепился маленький прямоугольный брелок. На нем было имя владельца — я сфокусировал взгляд и прочел его. Я некоторое время смотрел, не зная, что сказать. Точно молния, сверкнула с неба, и острым ударом поразила мою мысль, — что тут же рассыпалась на миллионы других, и ни одна не имела своего конца. Она спокойно опустила его в мой карман, отведя невольно глаза, медленно встала и растворилась в толпе.

Послышался вой сирен, и через несколько минут уверенным потоком по газону, пересекая двор больницы, зашагали люди в форме. Они осматривали тело, задавали вопросы, приводившие меня, в ярость, от того, что своим появлением убеждали, что все это чертова реальность.

И вдруг толпе, завладев моим вниманием, очертилась знакомая внушительная фигура главного врача больницы. Пройдя мимо нее, он спокойно подошел и коснулся плеча. Его рука обожгла меня, заставляя под его выдержанным равновесием овладеть собой.

— Маркус, позволим полиции делать свое дело. Нам ей уже не помочь.

Мы отошли на несколько метров под раздражающий пульсирующий свет фонаря, постоянно оглядываясь, чтоб не потерять ее из вида.

В глазах его в этом свете отразилась задумчивая печаль, но, вглядевшись в них ближе, я заметил тревогу и напряжение. Лицо его побледнело. Он собрался с мыслями и продолжил:

— Сейчас об этом говорить сложно, я знаю, как для тебя все это тяжело, но это необходимо. Маркус, будет расследование. Скажи, у нас есть причины беспокоиться?

Я не мог поверить в то, что слышал собственными ушами, и изумленно посмотрел на него.

— Она мертва, а вы думаете о безопасности клиники — точно закричал я в возбуждении.

— Маркус, дело серьезное — возьми себя в руки и ответь мне на вопрос. — Лицо его приняло холодно-строгое, значительное выражение. — Дело может иметь самые серьезные последствия для всех нас. — Он обвел быстрым взглядом весь оставшийся во дворе персонал.

— Маркус, — он внимательно посмотрел, не раздвигая мрачной складки бровей, — пойми меня правильно: сейчас я только делаю свою работу — он постарался придать своему лицу спокойное выражение.

Я сделал усилие, чтобы успокоиться, исполняя свою обязанность, и, взглянув на нее, сказал, сдерживая порыв вспыльчивости.

— Я прокручиваю наш последний разговор, пытаясь понять, когда она приняла это решение, где, в какой момент я мог увидеть перемену и мог ли что-то изменить.— Как бы там ни было, я виноват и буду нести полную ответственность.

— На основании твоего отчета было принято общее решение о том, что Софи здорова, а сейчас она лежит на земле. Это уже не только твое дело, Маркус.

Я увидел выражение беспокойства на лице старика. Я понимал причину его опасений и вместе с тем все то, что угрожало больнице в этом случае.

— Возьми себя в руки, — стараясь смирить во мне внутреннюю бурю произнес он с меньшей твердостью и зашагал в сторону главного входа.

Я остался стоять в полном одиночестве. Ветер набиравший силу, все сильнее шумел в листве деревьев и, изредка, точно накопив ее достаточно для удара, хлестал меня по щекам — то ли от желания вернуть меня в чувства, то ли от желания причинить боль.

Я видел как ее хрупкое бездыханное тело положили на носилки и унесли.

Я достал из кармана ключ и под светом фонаря, будто старались уверить себя, что все это не мое сновидение, убедитился в непонятной, даже мистической действительности.

— Как это произошло? — спросил я сам себя, в полнейшем недоумении разглядывая имя на брелке.

Исправить уже ничего нельзя, и оставалось только одно — плыть по течению до тех пор, пока оно не приведет к понятному концу. Остается не сойти с ума и ждать. Я зажал ключ с моим именем и положил в карман.

Чернильная пустота жаркого вечера заливала двор. Люди расходились, они смотрели на меня, и я читал в их взглядах лишь обвинение. Я стоял в этом нестерпимом потоке отвратительного чувства, пока не остался совсем один. Наконец боль, сковавшая меня, немного утихла и я вошел в стены больницы .

Я вернулся в кабинет и, зайдя в уборную, посмотрел на свое отражение с воспаленными глазами, с сединой, которой с каждым годом становилось все больше, а волос убавилось, с паутиной морщин в уголках глаз, с кровавыми трещинами в белках глаз. И в этом отражении, в темноте глаза, я увидел знакомые черты — всплывающие гулким эхом полузабытого прошлого, поднимая из глубины какую-то дикую энергию блеснувшую резким огнем. Все доброе во мне умирает, уступая место безумию!

Я включил горячую воду — и постепенно пар стал заполнять маленькую комнату. Я смотрел на свои руки — ее липкая кровь осталась на моих ладонях. Я подставил руки под журчание, и бурая жидкость тонкими струйками стекала по дрожащим пальцам. Я держал их, пока обжигающая боль горячей воды не стала нестерпимой. Из моей груди раздался крик — крик, вопль, отчаяние, осознание, беспомощность, жалость, гнев — все смешалось в этом звуке. Я с силой ударил по зеркалу и обессиленно опустил голову.

Смерть ждет нас всех, и мы это знаем, но верим, что это случится очень и очень не скоро. Когда это произошло, я не был готов — смерть забрала того, кто был так дорог, того, кто должен, вне всяких сомнений, только начать жить.

Я дышал втягивая в себя всю эту чудовищную бесмысленность пытаясь всеми силами ее принять.

Немного успокоившись, я поднял голову, проведя рукой по запотевшему зеркалу, точно в желании стереть этот ненавистный образ. Но вместо этого в центре на меня смотрела воронка размером с кулак, затягивающая в изрезанное отражение их множества смешанных лиц, и вдруг подумал что смотрю в разбитое зеркало как в собственную душу.

Всю жизнь старался понять людей, а сам себя — не понимал, я ничего ясного не могу сказать о себе: «Кто же я на самом деле?»

Боль в руке становилась все мучительнее. В воспаленных глазах туманились круги от множества собственных лиц, от которых мне так нестерпимо хотелось избавится. Я закрыл глаза и ощутил чувство безмерного одиночества. Сделал глубокий вдох и набрал ее номер.

— Уже очень поздно, Маркус. У меня нет сил для разговоров. Уверена, у тебя были причины, — тихо произнесла она.

— Марго...

— Так продолжаться не может, — она решительно перебила мое оправдательное слово. Я слышал, как она заплакала.

— Ты права, милая, — я сдался.

Голос ее дрожал от переполнившей ее ярости, обиды и злости — он напоминал всплеск, взрыв, копившийся в ней этим вечером. Она отключила разговор.

Я живо представил ее лицо — те эмоции, что всегда красноречивее всех возможных слов говорили о ее чувствах, какой очаровательной она мне виделась в эту минуту. Я протянул руку к пробужденному в памяти образу, хотел приблизить его к себе, найти немного сил в этих глазах, в этом нежном запахе и поверить, что я смогу справиться с этим днем. Но видел лишь как она поспешно исчезла.

Ее образ сменился образом Софи, и что-то новое было в ее красоте, гордой, величественной красоте. На меня смотрела, глубокой синевой глаз, прекрасная женщина, что должна была пробудится для новой жизни. Она была тут, рядом и коснулась холодными ладонями моего лица. Она останется вечной нежностью в моей душе. Хотелось удержать ее, но я знал — она исчезнет в опустившемся лунном свете.

И вдруг в том месте, где растворился образ Софи, родился новый, до боли родной моему сердцу, — с мягкой улыбкой, рыжими волосами с просветом седины. Она села рядом и нежно погладила волосы, забрав всю мою боль.

Внезапно накатила волна свинцовой усталости. Я лег на кушетку и мгновенно провалился в густую темноту.

Полная луна светила все ярче в окружении звезд, что, точно электрические пульсирующие фонари, зажигаясь один за одним, освещали дорогу. Пустая каменная улица, острые негромкие шаги — как гвозди, скрепляющие временные пласты моей жизни. И в конце, за старой дверью, тихий телефонный звонок — я знаю, что скажет человек на том конце провода. Нет, я не хочу этого слышать.

Разворачиваюсь в надежде сбежать, но передо мной стена. Мой путь только в одну сторону — туда, где шепот, телефонный страшный шепот. Я начинаю невольное скольжение вдоль грязных стен — я вижу тех же людей, что смотрели на меня, восстав из своих могил. Они не дадут мне уйти. Они тут, продолжают оставаться и судить меня своими пристальными взглядами.

Капли ледяного пота стекали по спине, дрожащая рука на трубке телефона — еще, кажется, можно все изменить. Ужас этого голоса и ужас тишины — не знаю, что пугает меня больше. Я услышал шершавое дыхание. Это он. Отец — вышел из треснутого разума, и его голос, словно скольжение по волнам, медленно, в самую глубину души, и каждое слово точно резало меня на части….

— Тыыыы томууууу виииииной!

***

Я проснулся в холодном поту от стука в дверь — тусклое сияние утра заглядывало в комнату. Сознание возвращалось ко мне очень медленно. Я резко встал — каждое движение причиняло боль, голова кружилась, перед глазами расплывались мутными узорами черные пятна. Пришлось опереться на край стола, чтобы сохранить равновесие и не упасть. Я чувствовал подступающую тошноту. После нескольких жадных вдохов я сфокусировал взгляд и пошел открывать дверь.

— Здравствуй, мой мальчик, — теплая улыбка мелькнула на морщинистом усталом лице. Под тяжелыми нависшими веками я видел печальные глаза.

Он вошел в душное пространство моего кабинета.

— Ты в порядке? Страшно смотреть на тебя. — Он постарался подбодрить мягкой обеспокоенностью на лице. — Мне сказали, что ты вчера не уехал.

— Не смог. Ночевал здесь.

— Давай пройдемся. Тебе нужен глоток воздуха.

Мы вышли на улицу. Всю ночь шел сильный дождь, который прекратился только к рассвету.

Какое-то время мы шли молча, точно собирая силы для нелегкого разговора, предоставляя каждому право начать.

— Мы осмотрели комнату — она не оставила никакого объяснения, — внезапно начал он. — Я буду с тобой честен, Маркус. У меня был неприятный разговор с Робертом — он потребовал твоего немедленного увольнения, в противном случае будет судебное разбирательство. Это не пустые слова. Сейчас он под влиянием чувств, он угрожает, но понимает, что разбирательство не вернет ему дочь и не заглушит боль утраты. А больнице не нужен скандал. — Он сделал паузу, и брови нахмурились, казалось, при воспоминании о тяжелом разговоре с отцом Софи. — Я прошу тебя на время — слышишь, на время — покинуть больницу, пока все не уляжется.

— Я говорил — я виноват и готов принять любое….

Он сделал предостерегающий жест, подняв руку, обрывая меня.

— Маркус, виноваты мы все, я в первую очередь, — тяжело качая головой сказал он. — Но иногда мы бессильны — такое бывает в нашей профессии. Софи была нездорова много лет. Возможно, ты поторопился с решением, но ты не бог, ты не всемогущ. Но я также знаю, что ты, как никто другой, желал этой девочке добра. Я знаю тебя много лет — ты прекрасный врач, ты сделал все, что было возможным, но болезнь бывает коварна, и порой мы не в силах это изменить. Он нахмурился, отвел взгляд в сторону и продолжил:

— Я хочу привлечь твое внимание к трудностям, которые могут возникнуть у больницы. Ее отец... — Он сделал паузу. — Сейчас больница нуждается в его поддержке, и мы уважаем его горе. Я надеюсь, что ты все поймешь правильно. Маркус, это только на время — считай это отпуском. Отдохни, приведи нервы в порядок и перестань себя винить. Твое место временно займет Алекс.

— Мне нужно несколько дней.

— Нет. Считай, ты в отпуске с этой самой минуты.

Я просто остолбенел на мгновение от осознания его слов и одновременно от того равнодушия, которым они отозвались во мне. Точно часть меня, что была так привязана к этому месту, отделилась со смертью Софи, высохла и испарилась. Вот так за несколько часов все, чему я посвятил свою жизнь, умерло.

Он подошёл ближе ко мне и встал напротив. Лицо его было серьезно, глаза опущены.

— Маркус, и еще одно. — Он резко перевел на меня взгляд, в котором сквозь густой туман усталости я видел искреннее дружеское сочувствующие — Возможно, после того что случилось, о себе напомнит твое прошлое — не позволь ему. — Он сделал голос твердым. — Она не твоя мать. Ты не мог спасти ни одну из них. В смертях этих женщин нет твоей вины.

— Я так не думаю.

— Не оставайся один, иначе твое прошлое съест тебя. У каждого бывают тяжелые времена, но они проходят. Помни об этом. Он развернулся и торопливо зашагал по направлению больницы.

Я смотрел, как его фигура исчезает в каменном пространстве — там, где мне больше нет места. Я смотрел, как человек, разбитый дальней дорогой, но не достигший цели.

Он собирался назначить меня своим преемником — это был только вопрос времени. Этому не бывать. Я знал, что не вернусь более сюда.

На протяжении многих лет моей работы, даже когда я был в самом начале пути, меня одобрительно похлопывали по плечу, пророча блестящую карьеру. И вот удар всей моей раздувшейся гордыне, на которой я действительно взлетел высоко, — и рана от падения была чудовищной. Я почувствовал нестерпимую боль, что придавила меня к земле. И не было веры я, что я еще смогу подняться.

Еще немного побродив среди деревьев, простившись с этим местом, под тоскливые мысли, я поднялся к себе и собрал вещи в коробки — их заберут и спустят вниз в подвал. Вот так просто, все забудут обо мне. На время — но мне кажется, у некоторых событий нет времени. Для меня все кончено. Я стерт одним широким мазком судьбы.

Я оставил ключи на столе и, вышел. Я невольно бросил взгляд на табличку на двери. Форма каждой буквы давно врезалась в мою память, так долго и внимательно я смотрел на нее. Что-то тяжелое всплывало внутри при виде этой красивой надписи. Глаза механически перебирали буквы, но как я ни старался, в эту минуту я перестал узнавать, видеть их — буквы исчезали, они разлетались, не складываясь в слова, и я ничего не смог прочесть. Точно само это место уже стирало меня испив до самого конца.

Я более не имею к этому месту никакого отношения, более нет меня, заведующего отделением, более нет той опоры, что уверенно держала меня все эти годы. Я качусь вниз, в чертову бездну, где меня ждет встреча с самим собой, с таким, какой я есть без званий, регалий и множества дел, что укрывали от честности незаполненных дней.

Я спустился по ступеням к главному входу и увидел на месте, где вчера лежало бездыханное тело, на вытоптанном газоне сутулую фигуру высокого человека в длинном плаще, выдыхающего клубы сигаретного дыма. Я подошел ближе — утренний дождь почти уничтожил следы крови.

Его блестящие ботинки точно губка, впитавшие влагу, потемнели, стали бурыми, грязными и залипшими хвойными иглами. Под глазами на бледном, плохо выбритом, окаменелом лице залегли глубокие морщины. Человек может постареть на много лет всего за один день. Его лицо болезненно искривилось, он плотно сжал губы, и редкие щетинки седых бровей опустились на печальные глаза, нижняя губа дрожала.

— Роберт, мне очень жаль...

— Чем я провинился в этом мире? У меня забрали все.

— Роберт...

— Не пытайтесь лезть ко мне в душу, я вам этого не позволяю. И не думайте, что у нас общее горе. — Его голос точно пробивал страшное напряжение между нами, вызывая резкий хрипловатый металлический скрежет ненависти.

— Маркус, я доверил вам свою дочь. Вы не удержали ее неокрепший разум, а теперь я смотрю на ее пятно крови.

— Я очень виноват перед вами, я виноват перед ней. Клянусь, Роберт, я отдал бы свою жизнь, если бы было можно.

— Ваша жизнь не стоит и ее волоса. Теперь вы пустое место, я об этом позабочусь. И держитесь от меня подальше, иначе пожалеете. — Он сохранял холод, но его глаза горели бешенством.

— Роберт, только одно... — Он бросил на меня воспаленный, полный ненависти взгляд. — Вы были вчера здесь? — Сам не знаю, как этот, полный неуверенности вопрос, слетел с моих губ.

— Вы ходите по хрупкому льду Маркус. Еще шаг — и вас уже ничего не спасет. Он бросил на меня ледяной взгляд и под грузом собственной печали зашагал прочь.

Странное чувство овладело мной: я похолодел от его слов и одновременно заинтересовался. Очень быстро чувство страха сменилось беспокойством, желанием что-то сделать, сбежать из этого дошедшего до предела состояния, и тотчас же у меня появилось решение.

Не важно — был он там или нет, был это Роберт или нет, все более не важно. Я только чувствовал, что не могу оставаться на месте: мой разум утекал в иной мир, и если я позволю этому случиться, я уже не вернусь, я растворюсь в этом бескрайнем неслыханном горе. Я должен что-то делать, сохранять связь с реальностью, что-то делать — все равно что.

И я быстро обошел корпус и пошел к тому месту, где вчера я видел человека. Тропинка кончалась, и я зашел в тень деревьев. Дождь размыл почти все следы. Вдруг в опавшей сырой земле я заметил окурок. Я пригляделся. Это был окурок не обычной сигареты — особенная марка. Я в жизни встречал только одного человека, кто мог себе их позволить. Я поднял окурок, внимательно осмотрел и бросил в кусты. Все не важно.

Возвращаясь в больницу, в желании как можно быстрее проститься и поехать домой я услышал голос….

— Вас к телефону.

Я поспешил в холл больницы и взял трубку.

— Маркус, — ее голос, такой мягкий, родной, он точно отогревал своим нежным теплом.

— Я скоро приеду.

— Маркус, нет. Я не могу больше лгать. — Ее слова были торопливым, она имела полное право на каждое. Волнение, которое читалось в ее голосе, говорило о том, как трудно, и от этого мне становилось особенно невыносимо. Вся тяжесть, что читалась в ее словах, говорила, что чувства еще живы.

— Всему виной вчерашний вечер. Я пытался протянуть нам спасительный круг, за который мы могли ухватиться — Я могу объяснить.

— Нет, Маркус. — Она сделала паузу. — Боже мой, неужели это я сама должна сказать? — произнесла она тихо.

— Ты хочешь сказать, что больше не любишь меня? Это будет неправда.

— Я знаю, Маркус, — перебила она меня. — Я часто думаю, как так вышло, что мы погубили свою жизнь.

— Мы еще можем все изменить.

— Это причинит тебе боль, мне очень жаль, но так не может продолжаться — я медленно умираю рядом с тобой. Я хочу дать себе еще один шанс. Я встретила другого человека. Нам не стоит больше видеться. Прощай. Мой адвокат свяжется с тобой.

Каждое слово резало, словно хлыст в жестоких руках, до самых костей мое обессиленное этим днем тело. Она отрицала меня в своей жизни, как прах, оставляя с невыносимым ощущением утраты.

Она одна еще была надеждой, она одна еще поддерживала мой разум; теперь же все передо мной потемнело. Я в этой темноте я старался сохранить ее, сохранить такою, какою она была тогда, когда в первый раз встретил ее, — таинственной, прелестной, любящей, ищущей и дающей счастье. Я старался вспоминать лучшие минуты, стараясь удержать их в памяти, чтоб они пусть слабым сиянием поддержали во мне желание жить.

Я чувствовал себя точно вернулся с поля боя, полный отчаяния. поверженный, униженный, и никому не нужный более в этом мире. Я понял, что не в силах более удерживать видимую всем маску твердости и спокойствия. Я не хотел в эту минуту чтобы кто-нибудь меня видел. Задыхаясь от волнения, я вышел из больницы, и пройдя через парк, что больше не радовал меня своей красотой, сошел с тропинки и пошел глубоко в лес.

Через время, свинцовая усталость заполнила меня, ноги отказывались идти, я сел в высокую траву под широким старым кленом и долго смотрел как меняется узор неба через густоту темно зеленых листьев. Сколько разных вариантов создает этот маленький мир, сколько разных судеб создает мир огромный. Я явно представил, что наша жизнь, это вечный калейдоскоп событий, которые складываются так как ляжет случайная карта судьбы, но стоит проникнуть туда, и попытаться все переставить так как кажется верным, так как одной маленькой единице кажется правильным, все рухнет, нарушиться слаженное единство, где один кусочек, станет частью чего-то другого.

После всех этих выдержанных лет, череда событий перелистывала мою жизнь, сжигая страницу за страницей, все вспыхнуло и исчезло в мгновение, остался только прах и пепел, что уносил сильный ветер.

Я почувствовал нестерпимую боль, словно что-то острое проникло в область груди, разбивая одним касанием твердое, как камень, тело. Как долго я мучительно готовился к этому разговору, каким длинным и сложным он виделся мне, и как быстро — но вместе с тем нестерпимо хлестко и больно — он случился.

Нет сомнений, и какая-то часть меня этому даже по-своему, рада — больше нет этих изматывающих унизительных терзаний, больше нет уродливого обмана. Но взамен есть путающая рассудок одинокое существование. Все, чему я определил свое место, — обман. Привычный мир рухнул в один момент.

Я потерял уважение, славу, должность, друзей, деньги — брак разрушен. Мои коллеги отвернулись от меня. Я остался один на дне своей жизни — уязвленный и никому более не нужный.

Что такое теперь моя жизнь — лишенная огня самоотверженности, участия в других жизнях, без ясно намеченной конечной цели, без дела, без любви?

Грудь моя разрывалась вся моя твердость, все мое хладнокровие — исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и только одна фраза резала своей правдивой жестокостью: «Ты уничтожаешь все, к чему прикасаешься».

Как переменчива жизнь, философски рассуждал я. Еще несколько часов назад я был полон надежд, а сейчас я скован ощущением собственной ничтожности — ненависть, отчаяние, жалость, негодование, отвращение — и в этом странном коктейле разрушительных эмоций я терял себя.

Удар оказался слишком силен — из меня в одно мгновение с оглушительным махом выбили все опоры. Потеряв то, что выстраивал столько лет, я понял ложность своего пути — он был проложен на осколках ненависти и страха, на твердом обещании искупить вину. Настоящая тюрьма внутри — с расписными сюжетами наложенными поверх придуманной жизни, отвлекавшими все эти годы мое внимание. Я закрывался от того, что могло бы дать счастье и не создал настоящего. Моя жизнь на проверку оказалась пустой и зыбкой. И вот теперь, скованный одиноким холодом я вижу в истинном свете, все что наполняло мою жизнь.

«Какой смысл имеет она теперь?» Слова, слова и слова...

Больше нет обмана, и та боль, причиной которой я стал, и кровь женщин, что были мне столь дороги, на моих руках — как непрерывное напоминание. Я склоняю голову, и я признаю свое поражение.

Я сижу на краю, свесив ноги, вглядываясь в черную бездну бессмысленности своей жизни — сделать шаг, и я пропаду. Делаю шаг — мои ноги уходят под землю, и я начинаю спускаться все ниже и ниже. Гнетущая пустота. Я погружаюсь в нее, как в густой отравленный туман, обреченный на долгое самобичевание. Но это было не все. Я знаю, что меня ждет. Впереди меня ждет ад……